Там, где расцветает последний шанс

Сердце Минхо болезненно сжимается при виде разбитого и промокшего до ниточки под проливным дождём Чанбина, неуверенно мнущегося на пороге своей квартиры. Что привело младшего в столь поздний час Ли знает из сообщения, в котором Со излил душу, ноя о том, что его бросила девушка после восьми месяцев отношений. И это, между прочим, были самые долгие его отношения, поэтому логично – осадок после разрыва будет неприятный. Такой же горький, как и подобие улыбки на аккуратных губах Чанбина. – Ну что, по бутылочке за моё "счастье"? – Со трясёт пакетом из круглосуточного магазина перед носом старшего, будто ему весело в то время, как покрасневшие от слёз глаза доказывают обратное. Минхо не планировал пить сегодня. И завтра. И вообще на этой неделе, потому что готовит важный для семестра проект. Но кого волнует чёртова учёба, когда Чанбину так паршиво? – Конечно, – тут же поддерживает Ли. – Только ты сперва примешь душ и переоденешься, иначе заболеешь. Небрежно положив пакет с пойлом возле дивана, разбитый Чанбин послушно направляется в сторону душа. Даже несмотря на то, что у него есть свой дом, основную часть времени он проводит с Минхо, которому частенько приходится собирать разбросанные по углам носки, мыть посуду за неряхой, будить его на учёбу и готовить для него завтраки. Но Ли не жалуется, ведь Со его лучший друг со средней школы и практически всё они делают вместе. Например, настоящим безумием было то, как они пошли на выпускной бал в абсолютно одинаковых костюмах и с одинаковыми укладками, удивив всех присутствовавших. То, как они подали документы в один университет, как в первый раз испытали чувство свободы, покинув пределы родного города, и как впервые пошли на двойное свидание. Правда, тогда первым сдался Минхо, спустя всего неделю общения позвонив своей девушке и заявив, что ничего у них не получится. Это произошло настолько внезапно, что Ли даже сам понять ничего не успел, но ещё тогда осознал одно (пусть и поздновато, но всё же) – его определённо точно не интересуют девушки. А причина в том, что рядом всё время был Со Чанбин. Минхо уже и не помнит в какой из моментов впервые поймал себя на мысли, что ему нравится Чанбин не просто как друг. Причём настолько сильно, что, кажется, это переросло в болезненную стадию, когда страдаешь просто от одного вида человека. Поначалу Ли было не так сложно держать свои чувства под замком, но в последнее время это стало так тяжело, практически невозможно. Был момент, когда он хотел отдалиться от Со, выдумывая какие-то несусветные отговорки в качестве оправдания, но младший слишком хорошо его знал, поэтому никогда не вёлся на подобное, и каждый такой раз заканчивался совместсным времяпровождением. Прямо как сейчас – они проболтают до глубокой ночи, напиваясь, и снова проспят учёбу. Но Ли готов на такую жертву ради Со. Пока Чанбин возится в ванной, Минхо успевает подготовить для него сменную одежду, разобрать пакет и накормить котов. Из ванной доносится мягкий шелест воды, и Минхо, машинально теребя банку с пивом, бросает взгляд в сторону ванной комнаты. Где-то глубоко внутри уже зреет тревога – та, что приходит всякий раз, когда Чанбин выглядит сломленным. Сердце болезненно сжимается. Он ненавидит видеть его таким. На журнальном столике уже разложены закуски, два стакана и бутылки – что-то крепче пива, потому что Минхо знает: сегодня Чанбину нужно немного больше, чтобы перестало болеть хотя бы на какое-то время. Дверь ванной открывается, выпуская облако пара. Чанбин появляется в старой, уютной футболке Минхо и трениках, отлично сидящих на его объёмных бёдрах. Волосы ещё влажные, спадают на лоб – совсем как тогда, в выпускной вечер, когда они оба выглядели одинаково, как дураки. Только сейчас на лице Чанбина – усталость, горечь, распахнутая, как рана. Но он улыбается, натянуто, будто боится, что если перестанет – разрыдается прямо здесь. – Ну, за любовь? – со смешком говорит он, поднимая стакан. Минхо кивает и поднимает свой. Стекло звенит в тишине комнаты, и он ловит взгляд Чанбина – чуть затуманенный, с налётом боли. Тот залпом опустошает стакан, не морщась, и берётся за второй. Разговор идёт сам собой – о пустяках, о любимом преподавателе, который всё никак не может выговорить имя Чанбина, о соседке, что каждый вечер кормит голубей и одновременно ругается на них. Смех вырывается урывками, искренний и пьяный, прерываясь на вздохи. Чанбин всё чаще отклоняется назад, запрокидывая голову на спинку дивана, глядит в потолок и медленно моргает. – Она... – вдруг проговаривает он тихо. – Сказала, что я слишком много отдаю, и мне нужно быть немного эгоистичным в отношениях. Минхо не знает, что ответить. Внутри ком. Он так хорошо знает, как Чанбин любит. Полностью, до последней крошки себя, до изнеможения. И как легко его при этом ранить. – Ты просто любишь… по-настоящему, – только и находит он. – Не все умеют это принять. Чанбин поворачивает голову, смотрит на него долго, будто вглядывается в что-то за словами. – Ты всегда так говоришь, – шепчет. – Всегда на моей стороне. Минхо улыбается. Наклоняется вперёд, наливает ещё. Чанбин допивает только половину, и в следующий момент, словно сдувшись, оседает боком и опускает голову на плечо друга. – Прости... – тихо произносит он. – Я просто... устал. – Всё в порядке, – отвечает Ли, чувствуя, как тело младшего тяжелеет, как дыхание становится ровнее. Он осторожно касается его волос, проводит рукой по затылку. – Спи. С трудом, но аккуратно он поднимает Чанбина с дивана, прижимая к себе, как ребёнка. Тот не просыпается, только что-то невнятно бормочет и прячется носом в его плечо. Минхо укладывает его на кровать, расправляя одеяло. Несколько секунд стоит рядом, глядя, как спокойно тот дышит. Такой уязвимый. Такой... свободный. Сейчас – без обязательств, без чужих рук, без обещаний. Чистый лист. И Ли Минхо – дурак, потому что вместо радости чувствует невыносимую, жгучую любовь, от которой хочется плакать. Он выключает свет, забирает подушку и сворачивается на полу, рядом с кроватью. Суни тихо запрыгивает к нему на грудь и устраивается клубком, уютно урча. Минхо улыбается сквозь усталость. Сегодня он не может лечь рядом с Чанбином. Сегодня слишком больно любить его молча. Он закрывает глаза, и в темноте остаётся только шорох дыхания – ровного, спокойного, словно всё на мгновение стало правильно. Минхо позволяет себе мечтать, хоть на секунду, что это их ночь, и в его сердце – она именно такая. Минхо засыпает глубоко за полночь. Алкоголь слабо гудит в голове, но усталость перевешивает – день был долгим, душа тяжёлой. На полу холодновато, подушка тонкая, но ему всё равно. Главное – Чанбин рядом. Главное – он не один. Ли погружается в полудрёму, слыша размеренное, чуть сопящее дыхание с кровати. Несколько раз переворачивается, пытаясь найти удобную позу, и в какой-то момент просто отпускает – закрывает глаза и позволяет себе затонуть в забытье. Тело ноет, но разум притих, освободившись хотя бы от части боли. Минуты или, может, часы спустя – он не уверен – сквозь толщу сна пробирается ощущение. Тёплое. Ласковое. Нежное, почти неуловимое. Чьи-то пальцы касаются его плеча, мягко, осторожно, будто проверяя, живой ли он. А затем – движение, лёгкое, почти бесшумное, и следующее, куда более отчётливое: к нему кто-то прижимается. Крепко, всем телом. Минхо резко распахивает глаза. В тусклом свете, что сочится с улицы через неплотно закрытую штору, он различает очертания Чанбина. Со лежит рядом на полу, прижавшись к нему грудью, склонив голову на его плечо. Один из котов теперь уютно устроился у их ног, будто принимая эту близость как должное. – Бини... — шепчет Минхо хрипло, не веря. Но тот не просыпается. Дышит ровно, чуть цепляясь за ткань его рубашки. Рука обнимает его за талию – легко, будто боясь, что тот исчезнет, если крепко сжать. Лицо Чанбина умиротворённое, тёплое. И в этой близости нет пьяного желания или сиюминутной слабости. Есть только потребность быть рядом. Быть с ним. Минхо не двигается. Он не может. Всё его тело будто сковано страхом – сделать хоть малейшее движение, которое может разрушить этот хрупкий, как утренний иней, момент. В груди всё сжимается. Больно. Слишком близко. Слишком много чувств. Он осторожно поворачивает голову, чтобы лучше видеть Чанбина. Смахивает прядь тёмных волос с его лба, замирает от того, как нежно кожа отзывается на это прикосновение. У него внутри дрожь, целая буря, и в то же время покой, потому что это он. Это Чанбин. Его Чанбин. – Ты спишь, – шепчет Минхо едва слышно. – И не знаешь, как сильно мне тебя не хватает, даже когда ты здесь, рядом со мной, всего в паре сантиметров. Он молчит ещё немного, вслушиваясь в тишину. Затем, совсем тихо, чтобы никто не услышал – даже он сам: — Если бы ты только мог знать, как я тебя люблю. Пальцы Минхо замирают у подбородка Чанбина. Он не целует его. Он не осмеливается. Но смотрит. Запоминает. Позволяет себе эту ночь, как маленькое чудо, которое утром, возможно, станет воспоминанием – сладким и мучительно-неправильным. И, затаив дыхание, медленно закрывает глаза. Совершенно не думает о том, что будет завтра. Только о том, как в этой ночи, в этой тишине, Чанбин сам нашёл его во сне. Минхо снова погружается в сон, теперь уже мягко и без борьбы. Его убаюкивает тепло рядом – живое, родное, любимое. Тот вес, что так долго сжимал грудь, на мгновение отступает, и он позволяет себе утонуть в этом тихом счастье, хоть и запретном, как несбывшаяся мечта. Ли не знает, сколько прошло времени, когда лёгкий звук выводит его из полудрёмы. Сначала он не может понять, что именно его разбудило – комната всё так же погружена в полумрак, тепло Чанбина всё так же ощущается рядом. Но затем до него доносится спокойный голос, едва различимый, будто выдох: – Вы, пушистики, вообще как живёте с ним, а? – Минхо замирает. Его глаза остаются закрыты, а дыхание ровным. Он мгновенно понимает: Чанбин проснулся, и говорит... с котами? – Почему ваш хозяин такой холодный, а? – продолжает Чанбин, и в его голосе слышна усталость, лёгкая хрипотца после сна и… что-то ещё. – Он добрый, заботливый. Готовит мне еду, терпит все мои носки под диваном, даже пиво моё терпит, хотя ненавидит, когда я пью. – Лапы одного из котиков шаркают по полу, слышится сонное мурчанье, словно в ответ, и Чанбин коротко усмехается, но Минхо ощущает эту усмешку даже кожей. – Но почему он такой тёплый и милый только когда спит? – звучит шепот. – Даже когда рядом, он всё равно так далеко. Он чего-то боится? Минхо чувствует, как сердце сжимается от каждого слова. Он не смеет даже пошевелиться, не то чтобы выдать, что не спит. Он просто лежит и слушает, чувствуя, как что-то хрупкое и светлое начинает пробиваться сквозь плотную скорлупу страха. – Или, может, он правда ничего не чувствует? – продолжает Чанбин, ещё тише. – А я, как дурак, ищу какие-то знаки в его заботе. В этих завтраках по утрам. В его взгляде, когда он думает, что я не вижу. – небольшая пауза. Чанбин тяжело выдыхает. – Я... я, наверное, и сам уже не знаю, что чувствую. Но когда он рядом, мне легче. Всегда. Даже если молчит. Даже если просто сидит и ворчит на меня, – снова лёгкий смешок, как ирония – единственное, что защищает от боли. – А когда он улыбается... Мне хочется остановить время. Просто быть с ним. Даже если я ему никто, кроме старого друга. Словно нож по сердцу. Каждое слово Чанбина оставляет в груди Минхо трещину, но не от боли – от неконтролируемой нежности. От осознания. От того, что, возможно, он не один в своей тишине. Кот перебирается ближе, шуршит когтями по пледу. Ли сдерживает порыв сжать руку младшего, что всё ещё лежит на его талии. – Если бы он хоть раз... – почти неслышно произносит Чанбин, – ...сказал, что ему не всё равно... Тишина. Настоящая, густая, наполненная. Минхо не дышит. Он не может. Его глаза по-прежнему закрыты, но внутри всё кричит: скажи ему что-нибудь, покажи, дотронься. Но он не двигается. Потому что этот монолог – как исповедь, вырвавшаяся в полусне, в полусвете, в тишине, где никто не слышит. Где можно быть настоящим. И всё, что Минхо может сделать – это запомнить каждое слово. Каждую дрожь в голосе. Каждую паузу, в которой затаилась правда. Он лежит и слушает, а в груди разрастается тихая надежда. Хрупкая, ещё неуверенная. Но настоящая. Минхо больше не может притворяться. Слишком много, слишком близко, слишком... важно. Он будто застрял между двумя ударами сердца – между тем, чтобы продолжать делать вид, будто всё это ему приснилось, и тем, чтобы признаться: он слышал каждое слово. Он чуть шевелится, не резко, медленно, будто бы только что проснулся от случайного толчка. Потирает глаза, делая вид, что его разбудил один из котов, и хрипло бормочет: – Ммм... что за собрание в четыре утра? Вы тут, значит, заговор устроили без меня? – недовольно морщится, прикрываясь шуткой, и отводит взгляд, стараясь не встречаться со взглядом Со. Это слишком опасно. Слишком откровенно. Потому что если он сейчас встретит в этих глазах то, о чём только что слышал – он сломается. Он забудет, как быть другом. Чанбин не смеётся. Не уходит. Не убегает от неловкости, как мог бы раньше. Он остаётся – сидя рядом, немного наклонившись вперёд. В его взгляде нет ни растерянности, ни смущения. Только странное спокойствие, будто в нём наконец усталость сменилась решимостью. – Ты слышал, да? – просто спрашивает он. Минхо качает головой, всё ещё пряча глаза за лёгкой усмешкой: – Что именно? Как ты котам жаловался на мою эмоциональную недоступность? – он надеется, что смех проскользнёт сквозь голос. Что получится удержать маску. Но голос дрожит на конце, как струна, натянутая слишком сильно. – Минхо. – голос Со мягкий, но твёрдый. – Хватит. – он поворачивает голову, и Минхо понимает – убегать больше не получится. Чанбин смотрит прямо в него, неотступно, не прячется ни за словами, ни за улыбками. И в этом взгляде всё то, что Ли сам так долго пытался спрятать. – Я серьёзно. Я знаю, что ты слышал. И если ты хочешь притворяться, что это ничего не значит – пожалуйста, делай это. Но тогда скажи это прямо. Потому что я… я устал. Устал не понимать. Минхо замирает. Воздух кажется густым, как перед грозой. Он чувствует, как внутри всё сжимается от страха – сказать правду значит потерять всё. Но и промолчать – значит убить себя окончательно. – Это не так просто, – хрипло выдыхает он, наконец. – Ты же мой друг, Чанбин. Мой лучший друг. Мы с тобой... всё вместе прошли. Как я могу... – он замолкает, не зная, как продолжить. Как сказать "я люблю тебя" без того, чтобы всё разрушилось. Чанбин продолжает смотреть неотрывно: – А я думал, что если ты кого-то любишь – именно друга, самого близкого – то в этом нет ничего страшного. Страшно, когда молчишь. Страшно, когда не знаешь, чувствует ли человек что-то в ответ. Минхо чувствует, как поднимается к горлу знакомая тяжесть. Он закрывает глаза на мгновение, чтобы не сдаться. – Я... не знаю, Чанбин. Я правда не знаю, что сказать. Я боюсь, ладно? Я боюсь, что ты просто запутавшийся после расставания. Что это просто слабость, временная. А для меня – нет. Я не могу позволить себе надеяться. Молчание. Звонкое. Настоящее. Только дыхание, только слабый звук хвоста кота, шуршащего по полу. – Тогда позволь мне самому решить, что я чувствую, – в голосе Со только спокойствие. И вот теперь Минхо поднимает глаза. И впервые за весь этот вечер он не может сделать ни одного шага назад. Потому что этот взгляд – честный, тёплый, сильный, бьёт прямо в его самые хрупкие места. Он не знает, как долго они просто смотрят друг на друга. Но сейчас всё уже сказано. Всё, кроме одного. – Я люблю тебя, Минхо. – говорит Чанбин наконец. Тихо. Как выдох. Как признание перед самим собой. Без громких слов. Без пафоса. Просто по-настоящему. А Минхо... Минхо всё ещё не отвечает. Не потому что не чувствует. А потому что впервые за долгое время слишком остро ощущает, что больше не может прятаться. Он молчит. Секунда, две, вечность. Только звук дыхания и мягкое пощёлкивание кошачьих когтей о пол. Внутри всё дрожит. Он пытается удержать равновесие на грани между страхом и надеждой. И всё же, почти шёпотом, выдавливает: — Ты уверен? Ли снова не смотрит на Чанбина. Боится. Вдруг всё рассыплется, вдруг это просто слабость, утешение, одиночество, вырвавшееся наружу в ночной тишине? Но вместо слов Чанбин просто подаётся ближе. Тихо. Осторожно. Почти священно. Минхо чувствует, как его сердце с силой стучит о рёбра, как будто требует – скажи, впусти, не отпускай. И в следующий момент – прикосновение. Лёгкое, будто крыло бабочки. Тёплая ладонь касается его щеки. Большой палец обводит скулу, замирает у самого уголка губ. Со смотрит ему в глаза открыто, спокойно, как будто всё уже давно решил. – Уверен, – произносит он наконец. – Я просто долго это прятал. Минхо не знает, кто из них двоих первым двинулся вперёд, но внезапно между ними не остаётся воздуха. Только взгляд, только дрожащие ресницы, только ожидание. Поцелуй случается сам собой – мягкий, осторожный, будто оба боятся разрушить эту хрупкую близость. Но уже в следующую секунду он становится глубже, в нём вся тоска, вся сдерживаемая любовь, все ночи, проведённые рядом и в молчании. Минхо замирает, ощущая, как ладони Чанбина скользят к его шее, как пальцы путаются в волосах. Он отвечает – тянет его ближе, прижимает к себе всем телом, будто хочет запомнить этот момент кожей. Уловить, что это не сон, не иллюзия. Они теряются друг в друге, в этих бесконечно бережных движениях, в том, как легко губы находят губы, как их дыхания смешиваются, как дрожат пальцы на спине. Здесь нет страсти, требующей разрыва, нет желания спрятать боль. Только желание быть рядом. — Минхо... — выдыхает Чанбин, целуя в уголок губ. — Почему ты такой тёплый только когда не притворяешься? Вместо ответа Ли лишь оставляет невесомые поцелуи – у глаз, на щеках, на линии шеи. Он сжимает Чанбина в объятиях, зарываясь в его кожу, и впервые за долгое-долгое время не чувствует вины за свою любовь. Минхо прикасается к лицу Со, большим пальцем нежно обводит его скулу, как будто изучает заново, запоминает в памяти каждый изгиб, каждую черту. Их губы вновь находят друг друга – медленно, почти застенчиво, но с каждым касанием крепче, увереннее. Они словно учатся заново говорить на этом языке кожи, вздохов, прикосновений. Минхо проводит пальцами по плечам Чанбина, чувствуя, как под ними дрожит его тело. Он отстраняется лишь на миг, чтобы стянуть с него футболку, задерживая заворожённый взгляд на обнажённой коже, такой родной и одновременно новой. Ласково, почтительно касается губами ключицы, словно благодарит за то, что его впустили, доверились. Ли чувствует, как в груди медленно распускается тёплая, тяжёлая полнота. Наконец-то он позволил себе дышать по-настоящему. Каждый вдох – с Чанбином рядом. Каждый выдох – сквозь него. Он гладит пальцами по спине, мягко, едва ощутимо, боится спугнуть. Чанбин отзывается – замиранием, лёгкой дрожью, приглушённым шёпотом. Его ладони скользят под рубашку Минхо, цепляются за кожу, проводят вдоль позвоночника. Это не просто прикосновение – это признание. Рубашка падает на пол. Следом и вся остальная одежда исчезает между телами, но не спешно, не жадно. Она уходит так же, как и страх – постепенно, по слоям. Каждое движение – с просьбой. Каждое разрешение – с доверием. Кожа касается кожи, и в этом столкновении искренность. Минхо немного смущённо утыкается лбом в плечо Чанбина, вдыхает любимый запах. Губы прикасаются к шее – осторожно, с замиранием, с вопросом. Чанбин поворачивает голову, открывая доступ. Минхо не медлит – тут же скользит влажными губами по мягкой груди Чанбина, слушая биение его сердца. Чувствуя, как пальцы сжимают простыню. Он делает это не ради ответа, а потому что хочет подарить тепло, нежность, трепет. Потому что любит. Чанбин касается его лица, гладит щёки, смотрит с таким доверием, что у Минхо на секунду перехватывает дыхание. Он ложится рядом, прижимается всем телом – и тогда они начинают двигаться. Медленно. В унисон. С полным вниманием к друг другу. Не для того, чтобы обладать, а чтобы соединиться. Чтобы быть ближе, чем раньше позволяли себе даже в мыслях. Их дыхания сливаются, и каждый поцелуй как шаг вглубь, туда, где не осталось ни игры, ни фальши. Нет слов. Только ритм. Только звуки дыхания, вздохов, тихих стонов. Только глаза, открытые даже в близости. Ни один из них не хочет упустить этот момент, потерять взгляд, утонуть в себе, не унося другого с собой. Это не страсть в привычном смысле. В этой близости нет напряжения, только растворение. Есть две души, долго отрицавщие, что им невыносимо быть поодиночке. И когда тела, наконец, устают, они не отходят. Оба остаются лежать под одним пледом, в одной тишине. Чанбин тянется, чтобы сплести их пальцы, а Минхо сжимает его руку – крепко, будто клянётся. Он стискивает младшего в жарких объятиях, прижимается губами к его виску. Их тела всё ещё дрожат, но не от усталости, а от чувства, что они сделали невозможное: открылись. Доверились. Признались. Чанбин лежит рядом, прижавшись всем телом, боясь, что Минхо снова убежит за свою стену из шуточек и дистанции. Его пальцы едва касаются ключицы старшего, и от этого прикосновения у Минхо по коже ползут ленивые мурашки. – Ты весь дрожишь. – хрипло смеётся Чанбин, приподнимаясь на локте, чтобы заглянуть ему в глаза. – Я... – Минхо усмехается краешком губ, крепко зажмурившись. – Это потому что ты ко мне прикасаешься. Он чувствует, как Чанбин улыбается. Мягко, по-настоящему. – А мне казалось, что ты боишься моих прикосновений. – Я боюсь... что проснусь. – голос Ли почти не слышен. – Что ты снова станешь просто моим другом, Чанбин. А я – просто твоей подушкой. – А если я не хочу быть просто другом? – тон Со становится ниже, ближе к сердцу. – Если хочу быть тем, кому ты будешь разрешать держать тебя за руку не только во сне? Минхо распахивает глаза. Их взгляды встречаются в полутьме, и в этот момент в груди что-то крушится – красиво, как хрупкий лёд под солнечными лучами. Он тянется и целует Чанбина. Медленно. Тягуче. С благоговением. Так, как целовал бы в последний раз, только это не последний. Это только начало. Чанбин отвечает на поцелуй с жадной нежностью, с тем жаром, который раньше прятал в словах и прикосновениях, обернутых в дружбу. – Я с ума схожу от тебя, – выдыхает в чужие губы Ли. – Давно. Ещё когда мы были помоложе. Просто не смел. – А теперь? – спрашивает Чанбин и целует уголок его губ, потом подбородок, медленно спускаясь ниже к шее, дразня своей соблазнительной провокацией. – Сейчас ты можешь? – Сейчас я не боюсь. – Минхо проводит ладонью по изгибу обнажённой спины Чанбина, чувствуя, как тот подаётся ближе, точно кот, что ластится под рукой хозяина. – Потому что ты здесь. Они целуются снова, но на сей раз глубже, сильнее. Уже без тени сомнения. Их тела двигаются навстречу друг другу с осторожной страстью, вплетённой в каждое касание. Минхо ощущает, как у Чанбина подрагивают пальцы, как тот замирает на полпути, и он бережно касается его щеки. – Не спеши, – шепчет он. – У нас впереди вся жизнь. Я не хочу, чтобы эта ночь была единственной. Чанбин смотрит на него с благодарностью, любовью и бесконечной нежностью: – Она будет первой, Минхо. Первой из многих. И под этими словами, в тепле их сплетённых тел, под одеялом, где наконец-то не осталось сомнений, они теряются друг в друге снова. Словно находят всё, что искали – в дыхании, в полуулыбках сквозь поцелуи, в мягком шёпоте имён. Это не просто страсть. Это то, как рождается любовь в её самой чистой форме, когда два сердца, наконец, касаются без преград. А когда дыхание становится ровным, и ночь снова окутывает комнату своим молчанием, Минхо не отпускает Чанбина. Он держит его крепко. Теперь уже не во сне. Тишина уже не давит – она тёплая, как одеяло, как дыхание любимого рядом. Где-то в углу комнаты лениво зевнул Суни, а Дуни тихо спрыгнул с кровати, осторожно ступая мимо переплетённых ног, удобно устраиваясь рядом с дремлющим Дори. Чанбин, уткнувшись носом в шею Минхо, сонно фыркает. – Как думаешь, они ревнуют? – бормочет он сквозь зевок. Минхо лениво гладит кончиками пальцев спину Чанбина, невесомо касаясь бархатистой кожи бедра. – Не думаю, потому что ты часть стаи. – Постой, ты... – Со приподнимает голову, улыбаясь. – Только что сравнил меня с кошкой? – Ну, ты буквально мурлычешь, когда я тебя целую, – Ли безмятежно хмыкает, глядя на младшего. – И сопишь, как они во время сна. Чанбин громко смеётся, и вновь устраивает голову на крепкой груди Минхо. – Знаешь, мне никогда не было так спокойно. Даже в самые плохие дни моей жизни ты всегда был рядом, чтобы утешить меня и придать сил. Ли прижимает его ближе. – И отныне тоже – я всегда хочу быть только с тобой. – Получается, мы теперь вместе? – По крайней мере я этого очень хочу. Словно в подтверждение этих слов, Суни выдаёт короткое мурчанье и запрыгивает рядом. Как самый внимательный из всех котов, он осторожно обнюхает плечо хозяина, будто проверяя, не слишком ли тот счастлив. – Ну всё, – усмехается Чанбин. – Одобрение получено. – Они уж точно знают, как я счастлив рядом с тобой. – Минхо благоговейно прижимается губами к виску младшего, и они засыпают не сразу. Ещё долго просто лежат, глядя в потолок, перебрасываясь словами, касаниями, короткими поцелуями. Иногда котики перебираются с одного места на другое, изредка перехватывая внимание и заставляя хихикать сквозь сон. И всё это так по-настоящему – без спешки, без громких слов. Только тепло. Любовь. И трое пушистых свидетелей их первого настоящего утра.