Алым пятном

       Алый свитер небрежно приземляется на самую дальнюю полку. Алый плед больше не лежит на кровати на случай холодного вечера. Алый цвет вообще как-то особо стремительно утекает из жизни Фрэнка, и не сказать, что он против — он же к этому руку и прикладывает, вытесняя рябящую в глазах красноту. Ранее — родную и весёлую, теперь — вечно тоскливую и хмурую. Красноту Фрэнк видеть больше не хочет, хотя еще с неделю назад алый свитер был самым красивым, а алый плед самым теплым.       Но самым ярким был алый голос Джерарда.       Врожденную особенность в виде одновременного восприятия одного сигнала разными органами чувств Фрэнк чаще всего либо считал полностью бесполезной, либо вовсе неприятной, но ситуация скрасилась, стоило в жизни объявиться ходячей катастрофе по имени Джерард Уэй. Скрасилась, надо сказать, буквально: у парня с ярко-красными крашеными корнями, плотным слоем бордовых теней на глазах и пристрастием к таким же ядреным карминовым рубашкам, и голос сверкал похожим оттенком. «Алый», — тут же вскочило в голове у Фрэнка, когда его потенциальный работодатель впервые заговорил с ним еще на этапе прослушивания. «Точно алый», — закрепилось в голове, когда этот парнишка запел. Цвет ему шел как влитой: такой же агрессивный и экстравагантный. Пьянящий своей яркостью и привлекательностью, цепляющий и не отпускающий больше ни на миг: какой голос, такой и его обладатель. И Фрэнк бы солгал, если бы решил заверить кого-то, что ему не нравится.       Нравится. До безумия нравится, потому что если бы не нравилось, то не было бы алых следов от укусов и поцелуев на алых губах. Джерард был бы отвергнут, а один из многочисленных оттенков красного не тянул бы так необъяснимо к себе. А так — воспоминание за воспоминанием, как на пленке, только все с краснотой. Почти навязчивым, но незаменимым оттенком в их совместной не понятой никем иным реальности.       Джерард Артур Уэй, без сомнений, был словно ангел с небес. Талантлив, красив, любим всеми подряд. Миллионы фанатов по всему миру, влюбленные крики тысяч на концертах — все внимание приковано к алеющим драматичным крикам, что переполнены эмоциями. Фрэнк слушал, как дрожит голос на самых высоких нотах, как нежный тембр срывается на безжалостный вопль, как раздается в микрофоне прерывистое дыхание. Слушал и оторваться не мог, потому что Джерарда всегда мало. Джерарда вообще всем мало: и группе, и Фрэнку, и фанатам.       Потому и сообщения с угрозами воспринялись всеми как сущий бред. «Фрэнки, сколько идиотов с поехавшим чердаком в мире? Перебесится, ничего-ничего, сколько таких было? Да я не пересчитаю, Фрэнки, оставь панику!» — смеялся заливисто он, фыркая. А Фрэнк не соглашался, но очень-очень хотел доверять словам, что въедались алым следом в мысли. И доверял. В какой-то момент правда полностью поверил, забыв о полоумном фанате. Только вот проблема основная в поехавшем чердаке и была: игнор от таких не всегда спасает, и куда чаще не спасает совсем.       Не спас и Джерарда.       Ситуация почти классическая: дурной поклонник, отошедший покурить вокалист, нож по горлу, неверно оказанная первая помощь и скоропостижная смерть до того, как карета «скорой» успела оказаться на месте. Быстро, пугающе быстро, настолько, что никто не успел ничего понять. Ступор даже паникой не сменился — не было времени. Времени никогда не бывает достаточно, особенно если это время, проведенное рядом с Джерардом. Только жаловаться теперь не на что: от яркого певца осталось лишь жалкое надгробие, чей серый мрамор ничуть не сочетался с вычурной его натурой. Миру теперь нужно жить без удивительного парня с эмоциональным диапазоном больше всей вселенной разом, а Фрэнку нужно мириться с отсутствием взрывной волны под боком, что оставляла после себя огромное алое облако.       На похоронах все трагично до жути, но Фрэнку кажется, что ни одна плакальщица не выразит всей скорби. Берт фыркает в стороне — безмолвно соглашается, Фрэнк по глазам чувствует. Молча смотрят на процессию, молча смотрят на то, как закупоривается крышка гроба, нервно курят в стороне тоже молча — им не нужно друг с другом разговаривать, чтобы быть солидарными в собственных мыслях. Нет никакого отрицания: гроб в земле, надгробие крепко стоит в земле, а Джерард мертв. Вот и все. Никак иначе. И всем все вроде как даже понятно, и, кажется, никто не наводит шума. Фрэнку не нравится: непозволительно громкого человека провожают непозволительно тихо.       Они с ребятами сдавленно бормочут на интервью, что они не будут активно искать замену Джерарду, что новый вокалист в группу придет немного позже и в более расслабленной обстановке, что они не имеют права на замену, и Фрэнк готов подписаться под каждым словом, кроме последней фразы. «My Chemical Romance продолжат жить и только возьмут короткую паузу»       Чушь, думает Айеро. Полная чушь, потому что ну где, где еще вы такого найдете? Где вы найдете этот самый голос, который ляжет алой кляксой, привлекающей море внимания? Такой, чтобы разом грубый и нежный, звонкий и твердый, такой, какой всем запомнится? Где вы еще найдете такого человека? Да как кто-то вообще смеет допускать одну лишь мысль, что это реально? Негодования чистейшего — море, тлеющие угли обиды и нелепой злости разгораются, словно от резкого порыва ветра. Фрэнк, кажется, не умеет грустить и плакать, потому что в ответ на любую мелочь его с головой охватывает неоправданный гнев. На себя, на Джерарда, на группу, на проклятого Берта, который иногда с непонятными целями интересуется как у него дела — да засунь, блять, себе в жопу свое сострадание, МакКрэкен, думается, — на гитару в углу комнаты, которой больше никто не пользуется. На алый плед, алый свитер и алый голос, что льется из плейлиста на перемешке.       Фрэнк осознает, что ненавидит алый, примерно в тот момент, когда дергает из плеера наушники с такой силой, что штекер почти остается внутри, а провод чудом не отрывается — то среди монотонной мешанины в болотно-серых тонах прорезалась краснотой Helena, так любимая братьями-Уэями. К черту их музыку. К черту столь знакомый вокал. Пошел к черту, Джерард Артур Уэй. Вот так. И не иначе, Джерард, потому что, блять, ты и твой цвет с ума сводите, глаза мозолите, потому что вы яркие, противные, надоедливые, потому что все в вас не так.       Потому что Джерарда невозможно забыть.       Потому что ни один человек в мире больше не звучал алым цветом.       Потому что Джерарда больше нет, а его цвет есть, и он травит Фрэнка подобно взрыву после ядерной бомбы.       Фрэнка бросает от превозношений до проклятий, от безоговорочной любви к ненависти, и он бы рад высказать это все гребаному Джерарду Уэю, а не стенке, избитой собственными кулаками. Но кричать больше некому. Когда было, тогда не хотелось, потому что вроде как все на своих местах, вроде как все по схеме. Потому что алгоритм двигался годами по накатанной и не прерывался, а Фрэнк совсем забыл о том, что алый туман отнюдь не данность, а редкостный дар, который надо беречь как зеницу ока и почаще говорить о том, как он тебе нужен. То и остается, что проклинать себя, пока алый рассвет безжалостно начинает стучать как обезумевший в оконное стекло, разрывая пелену тревожной тишины. День изо дня будет течь вперед, рождая все новых людей и новые воспоминания, и будет среди них желтый, зеленый, синий, оранжевый, фиолетовый, серый, все-все цвета будут. И будет, наверное, кто-то такой же неповторимый и уникальный, как Джерард, чей цвет на тысячи встретится всего один раз и клешнями вопьется в мозг.       Разве что родной алый голос теперь будет доноситься только из чужих динамиков, сливаясь в черно-белую какофонию.