"На заре"

      Поссориться успели уже в купе. Не смертельно, но любопытная Алька долго, чуть ли не со слезами уговаривала Константина дать ей возможность ехать на верхней полке. Даже обезьянкой, невзирая на боль в ноге и спине, смогла туда залезть. Спуститься обратно оказалось сложнее, но и с этим справилась. Вышинский уже даже не психовал — неугомонная Алькина натура всё переворачивала вверх дном. Условились, в конечном итоге, что наверху она ехать будет только днём. Ночью — внизу. В этом требовании он остался непреклонен. И даже когда попыталась схитрить, прикинувшись в девятом часу вечера, что уже уснула, он всё равно упрямо «разбудил» и отправил вниз. В общем, норматив по развлечению соседей по купе был выполнен и перевыполнен.       В столицу поезд прибыл к вечеру следующего дня. Алина написала Свете, что они добрались. Встречать необходимости не было. Такси тоже ждать долго не пришлось — в столице с этим было куда проще, чем в Евпатории, где подача автомобиля могла задерживаться до получаса. Алька с любопытством осматривалась, словно за прошедший год город, виденный ею мельком из окна родительской машины, сильно успел поменяться. Августовская Москва, шумная, людная, погружалась в ночь. Совсем не такую, как на юге. Вот только больше ночь Альку не пугала, как в детстве при взгляде в окно её комнаты.       Гостиница оказалась маленькой, но уютной. Номер был примерно такой же, как тот, который им отводили в санатории по размерам, но с ощутимой разницей — постель была одна, общая и достаточно большая, что не могло не радовать. Алька, пожалуй, впервые готова была плюнуть на природную скромность и провести последние вечера до отъезда Константина Николаевича так, чтобы ноги дрожали к рассвету. Причём у обоих. Впрочем, в первую ночь это не удалось. Как бы не было комфортно во время поездки в поезде, а она оказалась утомительной. Сил хватило только на то, чтобы смыть дорожную пыль в душе и уснуть.       Утром следующего дня глаза продрали рано. Вышинский ещё не успел переключиться на другой город и совершенно другую обстановку. Аля посмеивалась, подсказывая, что нужно собраться и позавтракать хотя бы. Согласился. К сожалению, столовой при их гостинице не было. Только бар, где подавали спиртное вечерами и вполне сносный кофе, но которого явно было мало. В конечном итоге отправились искать какое-нибудь кафе, где можно подкрепиться перед долгой прогулкой по городу. Нашлось и такое. Буквально за углом был обнаружен небольшой кафетерий, где подавали очень вкусные оладьи и сырники.       Через час Алька впервые оказалась в метро. И пусть пришлось одеть медицинскую маску из-за коронавируса… Она искренне порадовалась тому, что Вышинский решил приехать с ней. Попади она в столичную подземку впервые в одиночку, или в чьей-то другой компании, наверняка бы запаниковала. Он же обстоятельно рассказал, что к чему, объяснил всё от пользования турникетами до правил спуска и подъёма на эскалаторе. Хотя и сам успел удивиться — поезда в метро уж очень сильно отличались от того, что он помнил из своей прежней жизни в этом городе. Новые, более тихие внутри, более вместительные, с кучей полезных ухищрений вроде разъёмов для зарядки телефонов и информационных табло, которые подсказывали названия станций.       Первый день по прибытии решено было уделить, что называется, «местам боевой славы». Константин показал Альке дом, в котором когда-то жил на Стромынке, недалеко от метро Сокольники, сводил в одноимённый парк, сумев доказать, что Москва куда больше имеет маршрутов для прогулок. Снова удивлялся тому, как переменился город. Пропали киоски, пропали стихийные торговые точки частных коммерсантов, появились непонятные магазинчики в цоколях домов, которые в его бытность не использовались. Не менялись, кажется, только люди — всё такие же суетливые, бегущие вперёд, погружённые в свои мысли, словно муравьи, имеющие заданную цель, определённый алгоритм действий.       Дальше был обед, небольшой отдых и центр города — Красная Площадь. Алька посмеивалась: два коренных москвича, один из которых не бывал там лет так двадцать, а другая вообще никогда за свои девятнадцать лет. Она всё это видела только по телевизору. Во время новогодних обращений президента, и когда показывали парад на День Победы. Но во время трансляций всё это казалось мелким… На деле же, масштаб был пугающим. И всё было таким ярким, таким солнечным, таким удивительно красивым… Снова пополнялась галерея смартфона снимками, которые иногда улетали через мессенджер Маше Щербаковой, чтобы поделиться впечатлениями.       Но больше всех Альку покорил парк Зарядье с его «стрелой», нависшей над рекой Москвой. Было чуточку страшно от знания, что опоры внизу никакой нет, но она всё же дошла до самой дальней точки, жалея, что высокое стеклянное ограждение не позволяет взглянуть вниз. Константин Николаевич виду старался не подавать, но Алька видела, что и для него это ново. Он тоже этот парк видел только в газетах. Даже не по телевизору. Внезапно девушка поняла, что они телевизор включали за прошедший год всего-то два раза. И как раз во время Нового Года, и чтобы парад посмотреть. Всё остальное время было не до него совершенно.       В сумерках уже добрались обратно в гостиницу. Константин с грустью думал, что Алина за день умоталась с непривычки и от обилия впечатлений, но не угадал. Сон был отложен в долгий ящик, и темнота гостиничного номера ещё довольно продолжительное время полнилась сладкими звуками, стонами и тяжёлым дыханием обоих. Алька словно потеряла контроль. Впервые на его памяти девушка была такой раскованной и сводящей с ума. Уже засыпая понял, что пытается пропитаться их любовью и живым огоньком взаимных желаний и возбуждения на долгое время, когда доступны будут только разговоры по телефону и переписки. Целовал её, уже сонную, с упоением в порыве отчаянной благодарности.       Утром второго дня Константин позвонил дочери, предложив встретиться во время обеденного перерыва на нейтральной территории неподалёку от госпиталя, где она работала. Ольга охотно согласилась, загоревшись идеей познакомиться с Алиной и повидаться с ним самим.       Алька устроилась за столиком выбранного Вышинским кафе, поправляя юбку летнего платья. Нервничала ощутимо. Почему-то ждала, что встретит осуждение в глазах Ольги. Молчала, отвечая односложно, заказала себе крепкий чай и пирожное, встревожено поглядывая на вход со своего места. Очень боялась, что не понравится, что-то скажет или сделает не так. Умом понимала, что лучше в первый раз встретиться с ней в присутствии Константина Николаевича, но робела.       Вышинский протянул руку через столик, тронув Алькины прохладные пальцы:       — Всё будет хорошо. Оля очень добрая и понимающая. Она уже о тебе знает. Знает о нас и ничего ни единого раза не сказала против.       — Правда? — Алька вскинула глаза.       — Чистая правда. — Константин улыбнулся, — Просто будь собой. Вы очень быстро найдёте общий язык, гарантирую.       Алька только нервно покивала болванчиком и снова притихла, стараясь успокоиться.       Звонок отца Олю Вышинскую застал на пороге отделения. Знала, что Алина скоро должна была вернуться в Москву для учёбы. Знала и то, что будет выполнять просьбу отца, которую он озвучил год тому назад. А вот о том, что он лично приедет с Алиной и привезёт её — нет. Только за несколько часов до встречи всё всплыло. Оля занервничала — отца не видела почти четыре года. В последний раз ездила к нему с Пашкой, когда сыну было три всего, и чтобы развеяться после тяжёлого и выматывающего развода с мужем. А сейчас предстояло не только с отцом встретиться, но и с его… Невестой?       Вышинской было сложно понять его внезапную любовь. И даже снимок девушки в инвалидной коляске, явно очень молоденькой, моложе чем сама Оля, ничуть не успокоил, когда отец его прислал. Скорее, наоборот, заставил ещё больше нервничать. Отец упрямо твердил, что он счастлив, что встретил ту, кого всю жизнь ждал, нашёл счастье, на которое не имел права… Вот только ей, Ольге, отчаянно казалось, что девушка обычная «кладоискательница», которая будет тянуть из отца деньги и нервы. «Не бывает такой неравной любви. Не-бы-ва-ет…» — убеждала себя Оля, направляясь в сторону кафе, которое Константин Николаевич ей назвал утром.       Алька узнала дочь Вышинского сразу. Невысокая, с чертами лица, которые явно унаследовала от него. Но поразительными, пожалуй, были глаза. Такие же каре-зелёные, с таким же разрезом и так же передающие, транслирующие эмоции. Сердце Францевой кольнуло страхом на секунду. Она нервно улыбнулась, когда Константин Николаевич поднялся с диванчика и шагнул к дочери, раскрыв объятия, в которые она с радостным смехом шагнула. Испуг не торопился отступать, но Аля всё же нашла в себе силы подняться на ноги, чтобы поприветствовать Ольгу.       Вышинский разжал объятия, погладив Ольку по голове и отступил в сторону, указав раскрытой ладонью на Альку, подошёл к девушке, взяв её за руку.       — Вот, Оленька, знакомься. Это Алина Францева. — он вздохнул с чуть нервной улыбкой, но твёрдо проговорил: — Моя невеста.       Ольга застыла. Ждала «калеку», которая будет стенать от боли, сидеть в неизменной коляске, жаловаться и цепляться за её отца, как за спасательный круг. Но всё сломалось уже в тот момент, когда Алина встала. Сама. Даже не держалась за стол или спинку дивана. У девушки был действительно перепуганный взгляд, как у оленёнка. Огромные карие глаза на бледном от волнения лице выжидательно смотрели на Вышинскую. Алька нервно дрогнула, когда отец взял её за руку, виновато улыбнулась и сделала один не слишком твёрдый шаг Ольге навстречу, протянув руку для пожатия. Такой простой незамысловатый жест, такой нетвёрдый, но упрямый шаг, такая… робкая улыбка…       Алька тихонько поздоровалась:       — Добрый день, Ольга Константиновна.       Вышинская от неожиданности хлопнула глазами. Всё, что она напридумывала себе… Всё, что было проще привязать к отцовской «любви»… Всё, что её настораживало — разлетелось вдребезги. Антипатия к Францевой испарилась за считанные секунды. Да, Алина была как ребёнок, но, чёрт возьми, она была невероятно сильной. И становилось понятно, что отец в ней нашёл. Авария случилась почти год назад, а из «инвентаря» у девушки была только трость. Да и та осталась прислонённой к диванчику. Алька боялась, да. Но боялась она не того, что её попытаются на чистую воду вывести в попытке обобрать Ольгиного отца, а того, что Вышинская начнёт высмеивать их отношения.       Пришлось сбросить ступор. Ольга мягко и ободряюще улыбнулась, взяв Алькину руку в свои, чуть качнула, после чего сделала финальный шаг, чтобы успокоить — обняла, мягко погладив её по спине.       — Здравствуй, Алина. Рада с тобой познакомиться. Теперь действительно рада. — с души Оли упал огромный булыжник. Она тепло улыбнулась отцу поверх Алькиного плеча.       По телу Альки пробежала нервная дрожь. Всё ещё было страшно, но Ольга Константиновна отступила всё с той же понимающей немного взволнованной улыбкой. Чуть придержала Алину за плечи, чтобы не дать шатнуться. Обняла больше потому, что хотела окончательно убедиться — Аля волновалась. Сердце колотилось от волнения и страха, как у воробья. Хотелось перекреститься и помолиться. Вышинская дала себе обещание, что после работы обязательно поставит в госпитальной часовне свечку за отца, Алину и их союз.       Когда волнение немного отпустило, они наконец уселись за стол. Официант принёс Ольге меню, но она сделала заказ не глядя. Попросила чай и какой-то салат. Чуть посмеялась от того, что Алька сидит с пирожным, а судя по старой медицинской карте ей можно было безопасно для жизни только тарелку из-под него лизнуть. И то — выпив перед этим половину блистера антигистаминного. Шутка была необидной и чуть разрядила атмосферу. Вышинская заметила, как отец осторожным успокаивающим жестом поглаживает Алину по спине, как смотрит на неё, как пытается ободрить.       Вздохнула:       — Пап, ты всё-таки волшебник. Геннадий Юрьевич в переписке проболтался, что это ты Алину оперировал. Я не поверила и… — Константин хмыкнул, показывая дочери абсолютно нормальные пальцы на руках. Оля открыла и закрыла рот: — Это как?.. Погоди… То есть, он не шутил? И ты «просто» поборол полиартрит и вернулся к практике? Я ничего не понимаю.       — Оперировал ещё с острым артритом. Чудо это, Оленька… После того, как Алина из седации вышла, от наркоза очнулась, всё пошло на убыль. К декабрю только немного отёчность оставалась, но и она сошла до конца. — Он улыбнулся Альке, — Не знаю в чём причина. Едва ли в сочетании неадекватной дозировки диклофенака с морфином, которые мне в руки сделали за час с небольшим до того, как приступил к спасению.       Оля продолжала переводить взгляд с отца на Алину. Слова застревали в горле.       — Сочетание жуткое, мягко говоря, но я очень рада, что всё завершилось удачно. — она улыбнулась Альке, — Что ж, теперь могу с уверенностью сказать — после такого подвига я просто обязана твоё сердечко хранить и беречь, пока ты в Москве.       — Спасибо… — пролепетала Алина.       Вышинский со вздохом прошептал ей на ухо:       — Смелее, маленькая. Никто тебя не укусит. Гарантирую.       — Мне просто стыдно, что пришлось так рисковать… — она шмыгнула носом, — А вдруг бы артрит наоборот усилился?.. Я бы себе этого не простила никогда.       У Ольги уже в ушах шумело от новостей и открытий. Хотелось перекреститься — Алина откровенно говоря чуть ли не плакала. Да, может, вспоминая пережитое, но за Ольгиного отца волновалась не менее ощутимо. «Похоже, действительно всё взаимно» — подумала она, наблюдая, как Алька ещё ниже опустила голову, пряча от стыда глаза. До Вышинской неожиданно дошло, что и отца она таким счастливым не помнила никогда. Только, пожалуй, когда с Пашей маленьким возился.       Она потянулась через стол, взяв Алькины ладони в свои, чуть погладила дрогнувшие пальцы.       — Алин, не переживай. Всё уже в прошлом. А дальше… Будь что будет. — Оля решила сменить неуютную тему: — Куда хоть поступила? На кого учиться будешь?       — В Сеченовский. На педиатрию. — Алька неуверенно улыбнулась, решив продолжить разговор: — Константин Николаевич столько всего во время лечения, ещё до аварии рассказывал… Я очень захотела быть такой же как он. Спасать людей.       Оля лукаво улыбнулась отцу:       — Да уж, он умеет зарядить энтузиазмом. Я, вот, до одиннадцати лет мечтала быть архитектором. А потом полезла в его коллекцию журналов и стала разбираться, как человеческое сердце работает. А он и обрадовался — подсказывать начал. А перед выпуском из школы ещё и пошутил, что если и я стану кардиологом, то династия будет бессмертной. — над столом пролетел смешок: — Я потому, когда замуж выходила, даже фамилию менять не стала. Правда, потом от мужа ушла, но это и к лучшему — документы туда-сюда менять не пришлось. Так что, он не только волшебник, но и пророк.       — Оль… — Вышинский смутился и его дочь расхохоталась. Последнее подтверждение, что всё у него в отношении Алины серьёзно — уши отца знакомо покраснели.       Алька тоже робко хихикнула, наконец подняв глаза. Руки Ольги были тёплыми и ласковыми. Почти как Машины. Она поглаживала Алькины пальцы и продолжала улыбаться. Наконец, её заказ принесли, и Вышинская переключилась на обед. Время пролетало достаточно быстро. Когда с едой было покончено, Ольга неожиданно даже для себя самой поняла, что не против познакомить Алину с сыном. Да и отцу наверняка хочется Пашку повидать. За одно, может, Катю с дочкой заглянуть уговорит.       — Слушайте, а приезжайте к нам в пятницу вечером. Немного посидим. Я свой фирменный плов сделаю. — предложила она.       Константин перехватил Алькин взгляд. Если сейчас нервничала — в чужом доме вообще был риск, что заблудится в собственных чувствах. И всё же, она кивнула с неуверенной улыбкой. Вышинскому стало легче дышать. С мёртвой точки сдвинулось.       Ещё через четверть часа Ольга заторопилась на работу. Попрощалась с отцом и Алиной, и в приподнятом настроении побежала обратно в госпиталь. Улыбалась, радуясь, что ошибалась на счёт девушки. Всё, конечно, могло поменяться, но едва ли. Последние минут двадцать Францева была менее напряжена, старалась незаметно под столом держаться за руку её отца, перестала отвечать односложно и невероятно мило улыбалась. Ольге даже в какой-то момент захотелось её затискать, но пока боялась перешагнуть рамки субординации.       Альку едва удалось уговорить обращаться к ней без отчества. Да и вообще — скромная, тихая, ласковая. И отец рядом с ней, хоть и не старался молодиться, а выглядел всё равно не на пятьдесят один. Открылось новое дыхание, новые горизонты. И самое главное — изменился взгляд. Оля помнила его перед отъездом в Евпаторию и уже там. Усталый, разбитый, хоть и отчаянно пытающийся показать бодрость, которой на деле не было и в помине. Зато сейчас — то смешинки, то лукавство, то неприкрытая нежность, когда смотрел на свою… невесту.       Сестру уговорить не удалось. Катерина вообще была человеком довольно замкнутым, предпочитающим держаться от раздражающих факторов подальше. Отец, как раз таким «фактором» и был. Хотя, Оля бы предпочла, чтобы они поговорили втроём с Катиной матерью, чтобы отсечь сомнения. Как Ольга знала, профессиональные отношения их с Катей общий отец поддерживал со своей первой женой. Олеся Викторовна работала в детской кардиологии и могла спросить совета в любое время. Ольге казалось, что потому они и развелись — оба строили карьеру и совершили глупость, оставив ребёнка на попечение няни. Ребёнка, который теперь, повзрослев, винил всех, не желая забираться в дебри проблем прошлого своей семьи.       Отец с Алиной приехали, как и договаривались. Посидели тихо по-семейному. Пашка не слазил с дедовых колен, немного насторожено первые полчаса косился на Алину, но та, каким-то неведомым образом умудрилась Ольгиного сына увлечь разговорами о книгах. Пашка удивлялся тому, что по книгам иногда кино снимают так, словно никогда не видел прежде их по телевизору. А уж когда Алина заикнулась о том, что иногда в фильмах «вырезают» много интересного, что остаётся только на страницах книг… Сын оживился, с интересом поглядывая на всё, что Ольга безуспешно уговаривала его прочесть.       Так выяснилось, что Аля собиралась до знакомства с её отцом поступать на филолога и подумывала о профессии учителя. Вышинская едва ли не аплодировала её находчивости и навыку находить контакт с детьми. Хоть и было понятно, что тут сказывался опыт общения с близнецами Щербаковых. Если Алина с ними смогла сладить, то с Пашей сложностей не возникло. Пошутила даже, что, если бы не влияние Константина Николаевича, которое Алю привело в медицину, девушка стала бы тем учителем, которому она бы без раздумий сына учиться отдала бы.       Уехали они в начале десятого вечера. Оля ещё долго переваривала увиденное и услышанное за эти дни. Долго пыталась объяснить Паше, что девушка не очередная «тётя», не дочь его деда. Всё сложнее. В конце концов махнула рукой, понимая, что для первоклашки это слишком сложно. А ещё Оля неожиданно поняла, что имеет все шансы обзавестись ещё одной сводной сестрой. Или братом… После этого захотелось выпить, но… Вспомнила, как Алина весь вечер потягивала сок и минеральную воду, отказавшись от вина. И отец, почти не пивший и в прежние времена, к спиртному не притронулся. Оля в их компании тоже не стала открывать припасённую бутылку «Пино».       Вышинский в гостинице был хмур. Вечер выдался благостный, но едва они вышли из такси, и оказались в номере, навалилось понимание, что уже завтра ему предстояло возвращаться в Евпаторию. Алька чувствовала его напряжение, стараясь ободрить, но и в её глазах плескалась тоска. Константин ушёл в душ, долго стоял под струями, смывая тревогу, старался дать себе понять, что это просто на время. Смотрел на руки, которые из-за единственной смены солнца на дождь за эту неделю, начали побаливать. И Алька заметила, что ещё хуже было… Москва — не его город. Он его слишком давно выдавил из своих медвежьих объятий. Выдавил из семьи, из профессии, из… жизни.       Жизнь началась только на юге. Точнее… Там она временно остановилась. До тех пор, пока Алина Францева не попала к его кабинету с ноутбуком на коленях, погружённая в методички по филологии и остро желающая прожить полную прекрасную жизнь, как все нормальные люди. А дальше — понеслась по «американским горкам», которые он уже не готов был оставить в прошлом.       Алька заскочила после него в пропаренную комнату санузла. Ловила себя на мысли, что, как и в прошлом году — всеми силами старалась улыбаться, не показывать страх, не показывать то, что уже сейчас ей жутко в предвкушении разлуки. Долго сидела в платье поверх крышки унитаза, держась за голову — меньше суток до того, как Константину Николаевичу придётся уехать, меньше суток на то, чтобы уговорить, убедить себя — это ненадолго. В ноябре, например, четыре дня будет выходных подряд. Если поедет сразу после занятий на поезде — доберётся и будет целых два с половиной дня до обратной дороги. Уже проще, легче…       Всхлипывала, уже стоя под душем, чувствуя, что уже не хватает сил отпустить. Альку мучила мысль, что уже завтра она готова пойти и забрать документы из университета, купить билет, вернуться с Константином в то место, которое она теперь с гордостью и счастьем считала своим домом. Домом, двери которого открыты на вход и выход; где есть аквариум с рыбками и можно приготовить что-то вкусное по рецепту из интернета. А ещё можно почитать множество книг и журналов по медицине… Или выйти с журналом в сквер, на пляж, в парк около Пушкинского театра. Или к Маше заглянуть после предупреждения, чтобы попить чай и поговорить…       Алька сушила волосы, плача. Чувствовала, что проваливается в безнадёгу. Была только одна деталь, не позволяющая соотнести то, что случилось прошлым летом. Ведь тогда они не могли себе позволить ничего. Даже номерами обменяться, не то, что позволить себе встречи. Тогда Алька была счастлива от всего одной мысли — через год они могли бы встретиться снова. Сейчас всего несколько месяцев потерпеть, иметь возможность беспрепятственно звонить, говорить по телефону часами напролёт, делиться новостями и слушать хотя бы его голос. И вернуться, безусловно, без оговорки — «если родителей удастся уговорить приехать». Сейчас всё было предопределено и это только одна разлука из множества предстоящих.       Ей вспоминалась история Аида и Персефоны. У них почти так же… Только наоборот — она приедет в следующий раз летом, наполнит жизнь Евпатории яркими красками своей любви, вырвавшись из «подземелий» столицы. И знала, что Вышинский будет всё с той же ласковой улыбкой, с тем же восхищением, с нежностью называть её «маленькой», и чуть реже «любимой». И раз за разом убеждать — всё получится, ведь «мы справимся». Именно «мы».       Вышла из ванной в одном полотенце, сразу погасив свет — не хотела, чтобы Константин Николаевич слёзы видел. Он сидел на краю постели, опустив голову в ладони. Просто тёмный силуэт на фоне окна, но от которого веяло такой же тоской. Таким же отчаянным нежеланием уезжать. Но Алька уже чувствовала, как набирает температуру прикосновение его рук, как сложнее сгибаются пальцы. Ему нужно было уехать, чтобы не заболеть снова, чтобы не лишиться того, что приносило счастье даже без Альки — счастье быть нужным, полезным, востребованным. Счастье быть кардиохирургом, а не «обычным диагностом», как он с долей брезгливости отзывался о вынужденной деятельности.       Алька подошла ближе, тронув обнажённое мужское плечо, заставив Вышинского встрепенуться, выпасть из мыслей, отдающих горечью. Развязала полотенце на груди, сбрасывая его на пол. Просто стояла перед ним… В темноте не было видно шрамов. Алька только в темноте ощущала себя «здоровой». Потому и научилась любить ночь. Но он знал, где каждый из этих шрамов на её теле. Тёплая, уже даже теплее привычного, его ладонь прошлась по её животу, осторожно, поглаживая кончиками пальцев скользнула по шраму после операции на сердце. Подался вперёд, знакомым жестом извинения тронув его поцелуем. Обхватил Алькину талию руками, притягивая к себе, усаживая верхом на свои бёдра. Непривычно, но так даже лучше… Альке отчаянно хотелось, чтобы последняя ночь перед разлукой запомнилась, стала сладким сиропом, который ещё долго будет отдаваться послевкусием в разуме.       Она чуть рассмеялась от того, что Константин успел уже натянуть спальные полуспортивные штаны. Алька была умнее — даже бельё не брала в ванную с собой. Сейчас снова будет лёгкая суета… Мысли начали растворяться от того, как его руки начали поглаживать тело. Спину, бёдра, грудь, ягодицы. Щекотка тёплых касаний, заставляющих кровь ускориться, побежать по венам, пробудить огонёк желанной эйфории. Склонила лицо, целуя, лаская губами его губы, охватив ладошками его лицо. Чуть двинула бёдрами, чтобы прижаться сильнее, слыша первый стон. Не свой — его. Улыбнулась, когда откинулся на спину, позволяя действовать. Штаны всё же улетели куда-то в темноту, позволяя чувствовать, податься на желанную игру. Процесс возбуждения срабатывал без осечек…       Вышинский наслаждался её поцелуями, прикосновениями девичьих ладошек к своей груди и плечам. Наслаждался тем, как она выгибалась, оставшись сверху, как скользила, раззадоривая, распаляя. Понимал, что пытается оттеснить негатив и охотно на это соглашался. Ещё долго придётся довольствоваться только её голосом на расстоянии почти двух тысяч километров. Но вот сейчас, чувствовал, как её тело рядом, как запах её желания, пока не чёткий, не явный начинает распространяться. Привкус Алькиных губ уже родной, и она словно боится перестать целовать, боится, что едва остановится — и он тут же уйдёт. Руки тянут её ближе, ласкают всё ещё ребяческую фигуру, в которой появляется всё больше от женщины, а не от угловатого подростка, которым она была при первой встрече.       Алька подалась вперёд, когда потянул её выше, чувствуя, как грудь оказывается в плену тёплых губ, как и без того отвердевший сосок становится почти каменным. Сжатые ягодицы, скользнувшие выше руки погладили спину, чуть надавили на лопатки и повторили обратный маршрут. Распрямилась, откинув волосы за спину, чувствуя, как тяжело становится терпеть пустоту… Тело уже знало, что будет дальше. Ждало этого, хотело и знало, что вот-вот получит. Но… Положение до безумия непривычное. Алька приподняла бёдра, чувствуя, как он заполняет. Зашипела слегка — глубоко, хотя прежде такого не было. Двинулась медленно, плавно, упираясь ладошками в грудь Константина, чувствуя, как накрыл их своими, сплетая пальцы.       Повела… Неумело, неуверенно, робко. У Вышинского отчаянно кружилась голова. Алька выгибалась, ускорялась, и сбивалась, теряясь в незнакомых ощущениях. Мучительная первая попытка самостоятельной игры грозила провалиться. Он чуть улыбнулся, потянув её за руку, вынудив опуститься на свою грудь. Перекатился, привычно оказываясь сверху и чувствуя в поцелуе благодарную улыбку. Алька всхлипнула, когда «танец» продолжился, овила руками и ногами, чуть царапаясь. Оттянуть, замедлиться, насладиться единением, пропитаться любовью, запомнить каждый вдох, выдох, стон, шепоток, гладящий шею.       Поднялся на вытянутых руках, рассматривая её, разметавшуюся от ритмичных глубоких движений. В темноте не видел мимики детально, но точно знал каждую её эмоцию, знал, как вот в эту секунду кусает припухшую губу, как мечутся под прикрытыми веками её зрачки, как старается сдержать стоны, чтобы не перепугать соседей по гостинице. Ещё немного повысился темп и о соседях забывает — от тихих стонов к куда более слышным, ощутимым. Снова знакомым, уже засевшим в памяти, и которые он будет помнить безусловно до следующего воссоединения. Алькины пальчики с короткими ноготками скребли поясницу, стройные ноги некрепко обхватывали бёдра.       Она пыталась прильнуть ближе, забиться куда-то под кожу, забраться в сердце, словно в сумку, чтобы увёз с собой… Алька хотела «домой», словно её оттуда выгоняли силой. Алька хотела в уютное тепло его любви, предвкушая, что уже завтра…       — Костя… — Алька всхлипнула, то ли на волне подступающего оргазма, то ли от тоски.       — Чш-ш-ш… — Замедлился, опускаясь на локти, протиснув ладони под её спину, сжимая, привлекая накрепко, — Маленькая…       Алька снова заметалась, уперевшись пятками в постель, подаваясь навстречу каждому проникновению, из последних сил оттягивая финиш. Перед глазами ползли цветные пятна, горели губы от всё более глубоких поцелуев. Ласка сплетающихся языков словно стремилась придушить, лишить последнего шанса на помилование. И она готова была бы умереть вот так — рядом, счастливой, любимой, любящей, в его руках. Задохнуться в удушливой страсти, разделённой пополам.       Константин впился губами в её шею, собирая солоноватую испарину поцелуем, ускорился, чувствуя, что ещё несколько мгновений часового механизма частящего от удовольствия сердца, несколько этих тактов знакомой симфонии любви и два мира сольются. Мир любви, которая «здесь и сейчас», и мир счастья ожидания, который настанет уже завтрашним днём. Застонал сам, в ответ на Алькин приглушённый поцелуем крик, проваливаясь в волну неизменного оргазма, чувствуя, как Алька сжалась в ответ, расплёскивая жар тела вокруг себя, прогревая пространство вокруг. Дрогнула, скребнув непослушными пальцами его лопатки и замерла.       По номеру, заполненному ещё несколько секунд назад звуками близости, любви, желания полился тихий тоскливый плач Францевой…       — Я хочу домой…              Самарина с ностальгией поглядывала с парковки на здание Казанского вокзала. Сегодня она должна была с Алькой проводить Вышинского и наконец забрать племянницу к себе. Не стала высказывать негатив по поводу их решения уединиться в последнюю неделю перед расставанием. Скорее чувствуя, чем понимая, как им сложно отпустить друг друга. Обиды не было, только тоска, потому, что Альке сейчас сложно будет, как никогда — они ведь не расставались целый год дольше, чем на несколько часов. Лишь один раз. Один чёрный для каждого день, включая саму Светлану — день аварии.       Они вышли из метро рука об руку. Вышинский тащил свой чемодан и Алькину сумку. Поздоровались коротко. Алька выглядела уставшей, вымученной. Красные глаза выдавали, что ночь была полной слёз и попыток утешиться в руках Вышинского. Константин тоже был бледен. Светка его таким помнила из того дня, когда впервые встретила на пороге кардиодиспансера — усталость, безвыходность, ожидание. Алькины вещи убрали в багажник. И сумку, и рюкзак с ноутбуком тоже, чтобы не таскать с собой. Трость оставила при себе, ощутимо припадая на левую ногу, словно её силы покидали. У Самариной внутри всё сжималось…       Поезд уже был у перрона. Константин торопливо отнёс чемодан в купе и вернулся, встав с Алькой рядом. Обнял. Света удивлялась — Алина была повыше, чем он, а в объятиях смотрелась почти крошечной, хоть и не сутулилась. Словно спрятаться в нём пыталась, чтобы не остаться, уехать, сбежать. Заплакала… Вышинский терпеливо стирал её слёзы, целовал покрасневшие щёки, шептал что-то, уговаривал.       Карие глаза Альки заглянули в душу:       — Я передумала. Я не хочу учиться. Давай я завтра документы из университета заберу, билет куплю и следом поеду?.. Давай?       — Маленькая, ну не ерунди, ради всего святого. — Константин мягко поцеловал её лоб, продолжая обнимать. — Немного потерпим и всё образуется, я уверен. Каждый вечер будем созваниваться. Каждое утро, если захочешь.       — Костя, я не справлюсь… Мне не нравится тут без тебя. — Алька снова всхлипнула. — А ведь ты ещё не уехал даже. А дальше что будет?       Попытался напустить серьёзности.       — Доктор Францева… Ну что вы, в самом деле. Разве врачи пасуют перед сложностями даже их не встретив ещё? — Алька разрыдалась ещё сильнее, притянул ближе, чувствуя, что сейчас сам пойдёт покупать Альке билет и пропади оно всё пропадом. И Сеченовка, и Москва, — Маленькая, всё хорошо. Мы справимся, сможем всё. Ты сможешь. А я рядом буду мысленно. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Не плачь больше. Прошу, Аль.       У Альки знакомо болело сердце. Дышалось пока нетяжело, но это было впереди. Вняла просьбе, загоняя истерику подальше, стараясь не поднимать голову — поднимет, увидит, снова расплачется. А Константин Николаевич просил не реветь. Он шептал в её висок обещания, клятвы, признания, целовал снова и снова солёные от прежнего водопада губы, вымучено улыбался. Даже когда объявили посадку, даже когда проводник, нервно поглядывающий на часы потребовал вернуться в вагон. Целовал долго, целовал глубоко, горячо, обещая поцелуем — всё закончится очень быстро. Скоро будут снова вместе.       А сам не верил…       Поезд тронулся, едва он вошёл в вагон, отпустив Альку из уютного кольца своих объятий. Состав быстро набирал ход, а Алька продолжала стоять у края платформы, глядя на то, как Вышинский под монотонный грохот колёс уезжает в Евпаторию. Без неё. И не удавалось больше себя уговорить — не получалось. Расставание, оно на любой срок остаётся расставанием.       Состав вильнул и скрылся за поворотом железнодорожных путей. Алька осела на колени, словно ноги перестали держать.       — Аля! — Светлана сорвалась с места, перепугавшись, подбегая ближе, придержав, чтобы не свалилась с платформы.       Выражение лица племяшки, продолжающей смотреть вслед уже невидимому поезду, перепугало знатно. Бледная, красные глаза с беззвучно льющимися слезами, приоткрытые опухшие губы. Алька была не здесь. Алька была в вагоне. По крайней мере её душа и сердце. А здесь — пустая оболочка у которой вот-вот должен был закончиться завод механизма. Самарина плюнула на всё, опустившись коленями на прогретый асфальт, притянула Альку ближе, прижав к себе. Поглаживала по голове, целуя макушку и едва сама сдерживала слёзы. Прежде от девочки исходил тёплый поток, шквал опаляющих эмоций. Сейчас — сосущий вакуум.       Алька старалась дышать. В груди была нестерпимая боль. Запредельная. Позабытая с новогодней ночи. Даже сильнее, пожалуй. Чуть осадила её Света. Просто обняв, просто, по наитию, но совершенно правильно, как и Вышинский, прижав её к себе, размеренно дыша, и заставляя дышать так, как это необходимо, чтобы надвигающийся приступ отступил. Алька нерешительно подняла руку, ухватившись за локоть Светланы. Искала опору, чтобы сейчас просто остаться в реальности. Не встать пока, нет. Просто убедиться, что дальше будет не одна.       Секунды, минуты… Время словно замерло. Подошли полицейские, заметившие двух женщин, стоящих на коленях посреди платформы. Самарина соврала, что всё в порядке, надеясь, что так и есть. Аля словно выпала из реальности. Но вот, подняла руку, вцепившись тонкими пальцами в рукав Светкиной блузки. Нашла «соломинку» и начала успокаиваться. У Самариной отлегло немного от сердца.       — Тихо… Тише, моя девочка. Ты ведь сильная, помнишь? Время пролетит — глазом моргнуть не успеешь. Пролетит, и поедешь к Константину. Я с тобой съезжу, если захочешь. Прямо с рук на руки передам… Или Маше позвоним, чтобы встретила. А я тебя в ноябре на праздниках провожу и в поезд посажу. Мало будет времени, но и этого хватит, чтобы…       — Да… — Алька не слышала, но ответила на автомате, продолжая смотреть слепо на поворот, на изгиб путей, — Я поеду… домой.       — Конечно! — Самарина нервно улыбнулась. — Конечно поедешь. А пока, думаю, нам пора ко мне домой. Да?       Алька кивнула, с трудом поднимаясь на ноги. Кажется, после того, как Вышинский уехал, она стала двигаться с ещё большим трудом. Словно опору утратила. На трость наваливалась куда сильнее, как Света заметила. Оттряхнув колени от сора, Света ненавязчиво подступив ближе, обняла Альку за талию, приняв на себя часть веса и повела в сторону парковки. Душу разрывало в клочья, но ей нужно было держаться. Нужно было дать Альке покой как можно скорее.       В машине племяшка по привычке села назад, пристегнулась, невидящим взглядом наблюдая в окно за улицами. Ехать было всего-то пятнадцать минут, но она не замечала времени. Самарина только встревоженно косилась в зеркало заднего вида на свою пассажирку, молясь о том, чтобы довести её до кровати и дать прилечь до того, как силы Алю окончательно оставят. Видно было, что держится «на честном слове». Света уже проклинала тот момент, что так и не спросила у Вышинского, что делать, если Альке плохо будет. А сейчас он в поезде и связь нестабильная — звонить толку никакого.       «Ладно, Аля уснёт, позвоню Щербаковой. Она точно всё знает…» — подумала Самарина, въезжая на подземную парковку жилого комплекса. Алька выбралась из машины едва ли соображая, что происходит вокруг и где оказалась. Накинула на плечи лямки рюкзака и попыталась поднять сумку, но Света успела перехватить ручки раньше. Отдала трость и отправила к лифту. Паника подхлёстывала, словно крапива нервную лошадь. В квартире, слава богу, не было Сафара. Знакомить с ним Алю в таком состоянии не хотелось. На него в общем-то плевать, а вот девочка могла сейчас запросто снова зареветь.       Собственно, так и случилось, едва Алька оказалась в отведённой комнате. Только стянула кроссовки, легла на постель, свернувшись в калачик и завыла так, что у Самариной всё тело покрылось гусиной кожей от ужаса и беспросветности этого звука. Алька так плакала, когда был сердечный приступ в Семашко. Но тогда была боль, а теперь тоска.       Света скинула туфли, переставив Алькин рюкзак к столу, укрыла племяшку одеялом и легла позади, крепко обняв за пояс. И плевать, что в юбке неудобно было, да и блузка измялась. Сейчас уйти от Алины мог бы только совершенно бессердечный человек. А у Самариной, как выяснилось в этот вечер, сердце всё же было. И она лежала рядом, обнимала и гладила, пока Алина не уснула…