Второй шанс

      Смерть — явление обычное для данного времени. Казалось, сорок два года — среднестатистический возраст, в котором смерть не исключена. По биологическим причинам. Когда ты умираешь от взрыва гранаты, чувствуя, как твое тело разрывается на несколько частей, в голове проносится единственный человек, и все, что с ним связано, что относился к тебе тепло, зная твою истинную натуру.       Дмитрий… Нет. Дима. Человек, столь близкий душой, ставший отдушиной. Пусть он об этом и не знает. Пусть их отношения и заканчивались на околодружественных и рабочих, простота его отношения к, казалось бы, двуличному и лживому человеку, поражала. Однажды, он все-таки задал ему вопрос, звучащий как: «Дмитрий Сергеевич, почему ваше отношение ко мне не меняется?».       Ученый мазнул по нему взглядом, будто тот сказал неизмеримую глупость, прочистил горло.       — Твоя преданность деньгам и статусу несоизмерима. Но даже ее ты ставишь после нашего дела. Не будь я уверен в тебе, ты бы не стоял здесь, Михаэль.       Больше они эту тему не поднимали. Как и тему о расцветающих бутонах белых роз в душе немца каждый раз, когда чужая крепкая рука сжимала его плечо или ладонь. Отношения двух мужчин порицались обществом, СССР — пусть и страна возможностей, но все же является несовершенной. Факт того, что тот, кого немец считал самым близким для себя человеком, не посмотрит на него с отвращением, или, хуже того, не отстранит от себя, стремился к нулю с каждым днем.       В глазах темнеет, но Михаэль не чувствует боли. Больше нет — последние воспоминания связаны с самым сокровенным для него. Кажется, он впадает в предсмертный бред — фантомное ощущение сухих и мягких губ на своих провожает его в небытие. Как же он жалеет, что не сказал ему раньше. Пожалуйста, скажите ему за него. Пожалуйста, пусть он знает. Пожалуйста, пусть он помнит о нем.       — Михаэль, ты в порядке?       Спокойный, столь знакомый голос выводит его в реальный мир. Столь же знакомая картина — Сеченов, как несколько лет назад, сидит в кресле в своем кабинете, вальяжно закинув одну ногу на другую, скрестив руки на груди. И все реально… Будто то, что звалось бы Богом, услышало его. Взглядом прошелся по календарю — двенадцатое мая, и ровно пять лет до создания второго «Коллектива». Прекрасное время, чтобы любить свое начальство, не так ли, Дмитрий Сергеевич?       Дмитрий обводит мужчину взглядом, упирается локтями в стол, утыкая в ладони лицо и громко вздыхая.       — Я полагаю, тебе нужен отдых. Сегодня ты рассеяннее, чем обычно, Михаэль. В последнее время я распределял для тебя довольно большое количество работы. Думаю, будет справедливо, если я дам тебе несколько выходных дней.       Мужчина встает с кресла, обходя стол, разделяющий их обоих, кладет ладонь на плечо немца.       — Я очень рад твоей инициативе в нашей деятельности, но тебе стоит подумать о себе. Так что это приказ начальства — взять себе отпуск на семь дней, начиная со следующего.       Штокхаузен мнется в ответах, чувствует, как живым покалыванием внутри раздается сердце, реагирующее подобно маячку на начальника. Он так близко, что немец невольно краснеет, уткнув взгляд приколотым к паркету гвоздем. Он чувствует его дыхание на своей, казалось, пару мгновений назад совершенно бледной, черствой, уже мертвой коже. Пар обдает его шею ощущением стекающей ручьем крови. И вот Михаэль уже забывает про жар, начинает слегка подрагивать, словно оказавшись голым на морозе.       Семь дней. После всего, что случилось, это не благословение, не отпуск и точно не отдых. Это пытка.       Звук уходящих от него туфель раздается эхом, больно бьющим по ушам. Голова немца кружится бесконечным потоком мыслей, одна тяжелее другой, звук каждой громче раздающегося рядом взрыва, громче пролетающей мимо ушей пули, громче душераздирающих позади криков.       А перед глазами… Лишь тьма и он, освещающий, разрывающий ее на лоскуты черных одежд, сквозь которые протягивает руку, за кою он так жалобно и беспомощно пытается зацепиться. И цепляется, мизинцем за самый кончик рукава, что бесследно и навсегда ускользает от него, оставляя на коже легкое ощущение шершавости, столь запечатленное, подобно их долгожданному поцелую.       Михаэль поднимает глаза. Как стыдно. И было бы вдвойне, если бы Дима сейчас не был повернут к нему спиной, устремляясь к своему столу. Совсем тихо, боязливо и незаметно шмыгает нос, быстро-быстро хлопают ресницы, стараясь смахнуть с себя ненавистные слезы. Накипело.       — Но… Дмитрий Сергеевич, кто же будет помогать вам в мое отсутствие? — задает совершенно нейтральный вопрос, чтобы не казаться тряпкой перед начальством и, пожалуй, самим собой. Михаэль на мгновение зажмуривает глаза, когда по вискам бьет кровоток массивными ударами и затылок словно кто-то потрошит, разбивая череп в крошки. Головная боль сражает голову, однако он не может оставить этот вопрос просто так и, повинуясь, уйти в отпуск. С одной стороны, сейчас, именно сейчас, ему это необходимо. А с другой, он не хочет.       Все, чего он желает — это быть сейчас рядом с ним.       Дмитрий проскальзывает взглядом по чужой фигуре, недовольно морщит нос, скашивает брови. Со вздохом поза переходит в расслабленную, он утыкается поясницей в подоконник, а слегка уставший взгляд упирается в человека напротив него.       — Миша… — голос слегка дрожит, но его подтон мягок, словно тягучая карамель, обтекающая всего Штока. Такой привычно-родной, без рабочих обязательств, переходящий в мягкий шепот. — Я понимаю, ты ответственный человек, выполняющий свою работу хорошо, нет, замечательно, я бы сказал. Но рядом со мной будет и П-3. Прошу, не делай такое лицо, ваши личные взаимоотношения оставьте вне работы. Он хороший малец и будет рядом.       Ученый прикусывает губу, отводя взгляд к потолку и прерывая речь. В голове — рой беспорядочных мыслей обо всем на свете: работа, рассеянный и молчаливый Михаэль, что-то запредельное и личное, скрытое под завесой прошлого. Возвращается взглядом к заместителю и вздыхает, подходя к нему вновь, и присаживаясь на край стола перед ним. Ладонь поднимается по шее, очерчивая кончиками пальцев тонкие полосы, к линии подбородка, скуле, которую он потирает большим пальцем. Обеспокоенный, но расфокусированный взгляд направлен прямиком к чужим глазам и ладонь переходит тыльной стороной на лоб.       — Ты весь красный и горячий, Миш. Не заболел ли? Недавно под ливень попал. Беспокоюсь.       Он убирает ладонь со вздохом, вслушиваясь в тишину кабинета, нарушаемую гулом остального мира там, за окном.       — Возьми выходной хотя бы на сегодня. Не станет хуже к завтрашнему утру — смирюсь с тем, что мне придётся делить бремя трудоголика с тобою.       «Сегодня» звучит не так уж страшно. По крайней мере, стоя рядом с неделей, ощущается как несколько часов. Да, пожалуй, Штоку ничего не мешает потратить этот денек на сон и небольшое питание, хотя аппетита нет совсем. Есть лишь желание, граничащее с манией схватиться за жилет, так прекрасно и нежно обтягивающий его тело, и признаться отчаянно в чувствах, как бы глупо, как бы стыдно и страшно не было. Точкой кипения становится прикосновение. Столь горячее, что кажется, будто все тело в тот же момент теплеет, наполняется кипящей кровью, что щиплет изнутри кожу.       «Я умираю. Снова? Нет…» — и одно это прикосновение навевает столько воспоминаний, что тело невольно покрывает морозом. Штокхаузен щурится, отводит боязливо взгляд, словно боится, что Дима заметит. Однако тот, конечно, не видит. Как и всегда, как тогда. Совершенно ничего.       — Да, я-я… Спасибо, — произносит тихо и кивает головой. Какое-то время лишь стоит. Чего-то ждет. Мнется, хочет сказать… Но поворачивается бесшумно, направляясь к выходу. Что ж. Этот день он проведет в воспоминаниях и совсем немного в реальности. Майское солнце непривычно греет кожу, а роботы вокруг носятся как обычно, выполняя простое множество действий за короткий промежуток. Кто-то сидит на скамье и играет в шахматы. Проигрывает, но веселится. Кто-то велит роботу убрать листья на дороге. И робот, именуемый Рафиком, послушно выполняет поручение. Взмахивает своей тяжелой, массивной рукой… И Штокхаузен с опаской вдруг отскакивает, едва не спотыкается о бордюр, прикрывая голову руками, едва ли не крича. Дедуля, смотрящий за роботом, обеспокоенно подбегает, пытаясь спросить, все ли в порядке, но услышанные им в ответ, сказанные совершенно на автомате с акцентом, слова в тот же миг возвращают старому мужчине столь привычное лицу отвращение… Привычное Михаэлю. Ставшее обрядом посвящения в новый круг общения. «Все в порядке… Извините». Простые слова, полные простого уважения, но сказанные так, что каждый человек, относящийся предвзято, воспримет это как открытый шаг к вражде.       Прошло столько лет, а Михаэль все терпит. Даже являясь правой рукой самого Сеченова, он все еще ловит на себе эти взгляды, полные презрения и омерзения.       Ноги вяло вваливаются в квартиру и залезают в обуви на кровать. Потное лицо клеится к подушке, становясь с ней одним целым. Сон приятно быстро захватывает его в крепкие объятия, погружая в череду странных ситуаций, о которых он забудет на следующее же утро, если не проснется раньше.       Сеченов вздыхает, проводя рукой по своим волосам. Что-то неправильно было в этом прикосновении к нему. То, как он касался его шеи… Возможно, перетрудился. Скорее всего, просто утомление. Это не объясняет легкое волнение в груди, но оправдывает. Кажется, на кончиках пальцев слегка слышен запах его одеколона.       Сон достигает Михаэля быстро, сумбурно, как будто накрывает волной цунами. Ощущения — слишком реалистичные, чтобы в них не теряться. Его губы на шее, плечах, переносице. Мягкие, сухие, манящие слегка прикусить нижнюю, накрыть своими. Его дыхание вдоль спины, каждый вздох отсчитывает позвонок. Его руки проходятся по груди, очерчивают каждый шрам, набухшие соски перекатываются между фалангами пальцев. Его губы над ухом ловят каждый сумбурный вздох, каждую судорогу и приятную дрожь. Слегка прикусывает за ухом, направляя свою ладонь ниже, вдоль живота немца…       Сладкий сон кончается так же быстро и внезапно, как и начался, оставляя за собою смешанные чувства — с одной стороны, негоже было рассматривать своего друга как вариант ночных сладких снов, с другой — как бы смотрелся Сеченов хотя бы без своей рубашки? Явно восхитительно. Он весь восхитительный.       В этот день Михаэль совсем не выспался. Сон сняло рукой сразу после резкого подъема, будучи совершенно красным, в горячем поту, от чего еще рабочая одежда неприятно липла к телу, он глубоко и часто, прерывисто дышал, круговоротом расходясь в мыслях собственного сна.       Румянец на щеках все никак не сходил, как и ужасный жар вместе с головной болью. Штокхаузен нашел в себе силы подняться, дабы снять все до трусов. Воспоминания продолжали вертеться вихрем в голове, постепенно мутнея.       — Дима… — повторял про себя и порой вслух его имя мужчина. Всего один день, и он почти прошел. Скоро Михаэль снова окажется рядом с ним. Под его надежным, успокаивающим крылом. Чувствуя его теплые прикосновения и улыбаясь несколько неловко, когда он ворошит его волосы.       Штаны плавно сползли с бедер и упали на пол, оголяя белую кожу под тонким покровом завихрушек. Туда же отправились носки и наконец рубашка и пиджак. Оставался только красный галстук и мятые трусы, на коих виднелся бугорок, на который он не сразу обратил внимание.       — Scheiße… — томно на выдохе произнес Штокхаузен, закатив глаза.       Уже рабочее утро он встретил, как и ожидалось. Причина его страстных снов заинтересованно его оглядывала, пару раз коснулась, вызывая стаю мурашек, а затем что-то воодушевленно говорила… Но он слушал лишь отчасти, больше любуясь его бархатным голосом, едва ли не вздыхая от восхищения.       Дмитрий улыбается, видя Михаэля в добром здравии, рассказывает что-то о ближайших встречах и рабочих планах, пока они идут по полупустым коридорам предприятия. Мимо проносится кто-то из научного отдела, слегка задевая немца, и Дима спокойно приобнимает его за плечо, прижимая к себе, дабы его неловкий друг не упал. Смотрит спокойным, но недовольным взглядом вслед за удаляющимся человеком.       — Я оформлю официальный запрет на передвижение бегом по коридорам.       Он мягко отпускает своего зама из объятий, слегка потрепав его по макушке и разъерошив копну кудрявых волос.       — Будь аккуратнее, Миш. Не поранился?       Миш. Снова эта вариация имени. Когда уходят на задний план и статусы, и положение, и остаются только карие глаза, внимательно смотрящие на него. Вечно спокойные, слегка отрешенные, невозмутимые.       — В любом случае, Миш. Я вот что думаю. «Коллектив» нуждается в обновлении. Улучшении. Редактировании. Называй как хочешь. Я уверен, что смогу вытравить все пробелы, что допустил, в ближайшее время. Нужно лишь удвоить усилия. Есть у меня… Что-то вроде предчувствия. Это будет прекрасным шагом для Советского Союза.       Проходит несколько часов, и работа на предприятии идет полным ходом. Сеченова с Михаэлем останавливает один из рабочих предприятия. Быстро скосив взгляд на немца, и вернув его на академика, тот начал говорить.       — Товарищ Сеченов, прошу вас простить меня за то, что отвлекаю, но дело необычайной важности. У меня есть… некоторые вопросы по поводу вашего заместителя, точнее, просьбы. Я надеюсь, что вы сможете проконтролировать его — недавно была отправлена жалоба на наш отсек из-за проблемы, которую мы решили почти сразу же. Никто, кроме вашего заместителя не мог это сделать. Поймите меня, пожалуйста, лишние проблемы от вышестоящих нам не нужны, мы уважаем вас и Михаэля, но понимаете…       Сеченов поднял ладонь вверх, заставляя несчастного сотрудника замолчать. Спокойный, даже мягкий раньше взгляд теперь стал ледяным.       — Я вас понял. Разберусь.       Молчание они сохраняли до самого кабинета академика. Сеченов приказывает балеринам разойтись вон из кабинета, пока сам устало опускается в кресло, некоторое время сохраняя тишину, пристально смотря на зама.       — Михаэль. Что я говорил на счет твоих баловств?       Ледяной тон режет уши, но тот сразу же смягчается — и во взгляде, и в позе, и в голосе.       — Миш. Мне все равно, кого ты и за какие «заслуги» пытаешься подставить. Хочешь это делать — делай с теми, кто не особо важен, кого легко заменить на производстве в короткие сроки, и на кого жалоба не привлечет слишком много внимания. У нас, нет, у меня будут проблемы из-за твоей самодеятельности, если на это стали обращать внимание. Ты меня, надеюсь, услышал. Свободен.       Свободен…       Что? От чего?       — Благодарю, Дмитрий Сергеевич.       Растерянно произносит и уходит в сторону, про себя фыркает, злобно смотря вслед человеку, что донес на него, и уже предполагает, что сделать, дабы мужчина пожалел об одном только желании сюда явиться. Ничего, наделать ему проблем, не принимая в этом особого участия, труда не составит.       Сейчас у мужчины обычный будний день, полный забот, к которым он давно привык. Воспоминания прошедших дней дают о себе знать, пускай расплывчато, но особенно яркие события он помнит.       Сейчас Штокхаузен останавливается и довольно смотрит на порог перед собой, об который когда-то споткнулся. Однако теперь он умело и осторожно перейдет его, устремившись быстрым шагом вперед по блестящему…       И скользкому полу.       — Сука! — выкрикивает на автомате Штокхаузен, одной ногой летя вперед и больно падая на зад, а затем, осознав произошедшее, оглядываясь волнительно вокруг.       Дмитрия Сергеевича нет. Слава… Кому-то.       — Какие люди, — однако, стоит повернуть голову, как спереди раздается басом чей-то громкий смех, — товарищ Штокхаузен, — Михаэль поднимает голову, видя протянутую к себе руку, — вы как всегда.       — Молчи, П-3, лучше молчи, — фыркает Шток, вставая без его помощи.       — Не, ходите вы как обычно, — скалится Нечаев в улыбке, — сногсшибательно.       — Каламбуры оставьте при себе, — щурится Шток, поправляя костюм.       — Да ладно, все бывает, — он кладет на его плечо руку, посмеиваясь, — я… Че хотел? А! Дмитрий Сергеевич у себя?       — Конечно, — огрызается Штокзаузен, пряча в себе ревнивые подтексты. Нечаев совершенно не тот человек, к которому стоит ревновать Диму. Однако его полное нежности «сынок» по отношению к Нечаеву порой сбивает с ног лучше мокрого пола.       — Спасибо, товарищ, — размахивая руками, произносит Нечаев и быстро уходит вдаль по кабинету, в какой-то момент тихо, но до отвращения наигранно повторяя интонацию Штока, кричит под нос, — сукааа!       Штокхаузен сдержанно вздыхает.       Рассеянный ответ заместителя слегка смешит, заставляя откидываться на спинку кресла. С мягкой улыбкой он провожает его взглядом, вспоминая, когда сам в последний раз был так рассеян. Ах да…       Около десяти лет назад. Штокхаузен только появился на предприятии, но уже на слуху у многих работающих. Слухи разные — от похвалы до откровенной ненависти. Те, кто высказывали последнее, быстро заменялись другими. Разговоры утихают. Любопытство, вызванное столь специфичной личностью, способной избавиться от сотрудников, старше его на несколько уровней, было безграничным.       Сеченов наблюдал из тени, отмечая про себя каждую уловку немца. Личное дело стало просматриваться чаще. Он детально изучает его досье, прошлое, чаще всего останавливается на фото. Внимает каждой особенности лица. А после, нежные бабочки начинают выедать внутренности. Неправильно, отвратительно, грязно — то, как характеризовал собственные чувства юный Дмитрий. То, как характеризовало их общество.       Кроме Харитона, который все сам давно заметил, старого друга. Любопытно, что интереса или нетерпимости тот не проявлял, а лишь сказал, что Дмитрию пора кончать с глупостями, имея в виду сосредоточиться на работе, и лишь потом идти кадрить новоиспеченного заместителя, так привлекающего взгляд начальника.       Дима так и поступил — закинул все в закрома своего разума, игнорируя то, что подобный подход не рационален. Забыл и остыл, как он думал. И это того стоило. Стоило чудесной дружбы с Михаэлем, стоило компетентным сотрудником, проявляющим интерес в своем собственном деле.       Академик смеется — глухо, саркастично, грустно. Смахивает слезу, набежавшую от смеха. «Нет, вторит он про себя, это исключено. Михаэль — мой близкий друг. Я просто слишком к нему привязан».       А в груди тянет от знакомого, но столь далекого чувства. Будто это и не его, а чужое сердце болит, тоскует по близкому человеку. Сеченов вспоминает Ларису — ассистентку на многих своих операциях. Кажется, за ней ухаживал Штокхаузен. Дмитрий старается игнорировать тот факт, что «ухаживания» были лишь в материальном формате, а сам Михаэль никогда не проявлял к ней романтического интереса.       Быстрая встреча с П-3, некоторые деловые переговоры, исправление и редактура чертежей новых роботов, одобрение новых версий — рабочий день пролетел незаметно. Уже вечером тот выходит на улицу, краем глаза замечая Штокхаузена. Уговаривать на мелкую прогулку не пришлось — тот сразу же согласился.       Общение на отдаленные темы вроде погоды, работы, новостей быстро сошло на нет. Уже несколько минут они шли по полупустому парку, ощущая прохладу майского вечера.       — Знаешь, я, вроде как, любил за жизнь только раз, — неожиданно для самого себя начинает Сеченов, смотря в небо. Хочется поделиться давно угасшими (ведь он отпустил, верно?) чувствами, пусть и не раскрывая все карты.       — Был у нас на предприятии… человек один. Пришел, сразу шуму навел. Поступали то жалобы, то похвала — ты еще пойми, за что хвататься. Пришлось следить за несчастным из тени. Замечать каждую мелочь в действиях, привычках, речи, манерах. Не сразу понял, что занесло — только под самый конец. Когда уже почти все с этим человеком порвал. Да и шансов не было. Знаешь… Есть такие моменты, когда тебе приходится выбирать между личным счастьем и счастьем общества. Я выбрал второе — мне же тридцать с чем-то было, тот самый момент, когда я полностью в работу ушел. Я ведь даже с Харитоном делился, рассказывал. Случайно, правда, вышло. Но он все сам понял. Сказал взять себя в руки. Ну, я и взял, сказав себе, что это лишь мешает. А потом… А потом ничего. Зато понимаю, что все было не зря, смотря на то, чего я достиг. Семейное положение для себя отмечаю как «женат на работе». И меня это в данный момент устраивает.       Взгляд — ностальгирующий, устремившийся куда-то дальше темнеющего неба. Сеченов опускает голову, усмехаясь, и кладет руку на плечо Михаэлю.       — Может, однажды и будет кто-то, кто меня с работой «разведет». Может, останусь в истории вечно холостым гением. Кто знает?       — Дмитрий Сергеевич, вы… — он задыхается. Кажется, что галстук, наполовину развязанный, теперь до боли сжимает его шею, как и прежде спокойно обвивающая тело форма, теперь сузилась словно на два размера меньше.       Штокхаузен судорожно вздыхает, теряясь в ответе, ведь история о любви Димы раскрывает его чуть лучше, будто… сближает их, совсем чуть-чуть, но сердце Михаэля теплится от одной мысли, что сейчас они так спокойно и тихо бредут по улочке Челомея, разговаривая… как друзья. Не как начальник и подчиненный, не как коллеги, как друзья.       А с другой… ревность. Он ощущает ее еще ярче, чем когда находится рядом при разговорах между Сеченовым и Нечаевым. Они такие теплые, слишком теплые для любви и романтики, но вместе с тем непозволительно близкие, отчего зависть хватает больно за шкирку и держит, держит, насмехаясь, заставляя смотреть и обливаться горечью, понимая, что между ними подобного никогда не возникнет.       Но при этом он безумно рад чувствовать на себе каждое его касание и тихо, совсем незаметно называть его в спину «Дима».       Штокхаузен останавливается, глядя на Сеченова, что с недоумением чего-то ждет. Сейчас подует ветер, развеивая слегка их волосы — его, такие прямые и ухоженные, и немца — кудрявые, волнистые, цвета упавшего на землю каштана. Шток как-то неловко махнет ресницами и проведет пальцем по скулам.       По чужим скулам. Разглаживая легкие морщинки на его лице. Шток подойдет поближе и улыбнется мягко, ведь сейчас эти губы накроют точно не первым, но по ощущениям совсем наоборот, поцелуем. Шток улыбнется и оближет чужие, сухие губы напоследок, а потом разгоряченные уста довольно и несколько неловко шепнут ему в ухо «знаешь, я бы хотел провести эту ночь с тобой, Миша».       Так что же хотел он сказать?..       — Вы хотели бы найти того, кто разведет вас с работой, я-я так понимаю?..       Мечты вперемешку с иллюзиями медленно растворяются подобно клубку дыма из рта курящего. Штокхаузен невольно проводит аналогию между их общением и курением. Первый вдох, неумелый, но приятный и легкий. Сигарета тлеет самую малость, в тот момент, когда он выпускает сквозь чуть открытые губы дым.       За выдохом следует легкое головокружение и четкое желание вдохнуть еще, в этот раз побольше, рвано вдыхая табак.       Сеченов пожимает плечами, словно сам не знает ответа.       Второй вдох дается с трудом. Становится быстрее, а ощущения, словно грудь прибавила весу, не покидают вплоть до самого выдоха, который, к сожалению, не происходит. При курении всегда есть шанс поперхнуться, закашляться, разрывая горло изнутри вместе с легкими.       Защиплет в глазах, что невольно брызнут слезами.       — Надеюсь, что так и будет.       Этот неровный выдох заставляет в какой-то момент вздрогнуть. Устремленные вдаль глаза слезятся. Судя по реакции Димы, он не понял, насколько толстым намеком, сделанным пускай и ненарочно, были его слова. Ну и пускай, это к лучшему.       Однако на этом коротком кивке они расходятся.       Сигарета дотлеет до конца и останется лишь жалкий бычок — кусочек бывавшего белым фильтра, почерневшего от пары затяжек. А на руках в напоминании о сигарете останется стойкий запах табака.       Он будет подносить к лицу руку каждый раз, дурманя разум этим въевшимся и родным запахом, что останется причиной, твердо напоминающей каждый час вновь открывать огонь зажигалки, поднося горячее пламя к глазам, устремленным на зажженный огонек.       Дима не помнит, как добрел до своей квартиры. Дрожащие пальцы держат ключ, несколько раз промахиваются, но попадают в замочную скважину. Щелчок — на негнущихся ногах заходит в квартиру, закрывает дверь и сползает по ней, прикрывая глаза.       «Что это, блять, было?» — журчит в голове насмешливый голос. Зачем он поднял эту тему? Зачем говорил так намекающе? Зачем он вообще начал говорить с ним?       В итоге, судя по всему, по тому, как среагировал его подчиненный, Дима понял — облажался он по-крупному. В лучшем случае его будут избегать. В худшем… поползут неприятнейшие слухи, которые он не сможет, скорее всего, опровергнуть. Ладонь прикрывает глаза, дает время на отдышку и размышление. Сердце стучит бешено, и Дима будто желает самолично, чтобы оно перестало стучать. Вообще. Потому что причина его бешеного стука не бег. Мысли, желание ухватить немца за кончик болтающегося галстука, затянуть его, намотать на свой кулак и притянуть за него к себе. Совсем не те мысли, которые должны сопровождать его, как хорошего начальника.       Сеченов устало скидывает обувь, доходя до терминала, расположенного, к счастью, рядом с диваном. Он усаживается, диктуя сообщение и получателя, наблюдая за экраном загрузки, а потом лицезреет текст, отправленный Михаэлю. О рабочей отставке на неопределенное время. — Так нужно, Миш. — шепчет себе Дмитрий, понимая, что это совершенно не тот стиль и случай, когда все решается простым «пройдет». Он уже пытался, не получилось — спустя чуть меньше с десяток лет его чувства возгораются вновь, и это неправильно. Неправильно думать о человеке, который считает тебя хорошим коллегой, в более интимном плане.       «Просто ты идиот, Дим. Вот и все,» — категорично отмечает у себя в мыслях Сеченов.       И вновь Михаэля встретила теплая в своем устройстве квартира и холодная в своем одиночестве, навевая ностальгию, пахнущую чем-то столь противным, словно терпкий на вкус чай, от коего невольно морщишься. То же сейчас, по привычке, испытал и мужчина, проводя со вздохом рукой по потному лбу и мокрым волосам, слегка прилизывая их назад, чтобы не мешали. Короткий взгляд на зеркало помог ему осознать, насколько в тот момент растерянно выглядел, ведь даже сейчас, под несколькими замками, он все еще краснел, покрывая кожу вишневым румянцем, все еще неровно дышал, словно после пробежки, и в целом выглядел слишком нелепо…       От собственного стыда сердце колотилось все быстрее, а краски его кожи сгущались сильнее.       Глубокий вдох и рваный выдох. Штокхаузен легонько бьет себя по щеке, желая как можно скорее прийти в чувства.       В какой-то момент грусть сменяется легким потоком вдохновения. Подобные ощущения сражали его еще в начале работы с Сеченовым, когда любви не было, было лишь восхищение этим умным, грациозным, великолепным…       По лицу больно бьет освежающая вода, отрывая от мыслей лишь на секунду.       — Михаэль Штокхаузен, очень рад вас видеть в добром здравии, — поет лестные песни Сеченов, сражая улыбкой неловкого и вечно смущающегося ассистента. Ну нет, вы только посмотрите на эти щенячьи глазки, — признаться, без вас я как без рук. Больше не болейте, договорились?       Штокхаузен теряется в ответе, слишком резко кивая головой, отчего выглядит несколько дерганым. Волнение проходит дрожью по всему телу. Работать с начинающим академиком волнительно, трудно, страшно. Любая ошибка в просчетах кажется ему последней.       Он не замечает, как сильно сжимает в руках прижатую к груди планшетку. Зато это видит Сеченов и, конечно же, не оставляет без внимания.       — Я тоже какое-то время не находил себе место, когда только выпустился с университета, но мой дорогой друг, Харитон, — он позволяет себе небольшую паузу, мимолетом восхищенно добавляя, — замечательный человек, совсем скоро вы его увидите… кхм, показал и рассказал, с чего начинать, из-за этого у меня сложилось мнение… — он встает резко с кресла, энергично подходя к мужчине и мягко касаясь его плеча, слегка улыбается, — что эффективность работы в тандеме зависит от руководителя. Поэтому, — он весело хмыкает, — я постараюсь быть хорошим руководителем, а от вас надеюсь получить поддержку, ведь я тоже начинающий и тоже боюсь.       Сеченов подмигивает, и это вгоняет Штока в неконтролируемое смущение.       Но сейчас в зеркало глядит довольная и вполне уверенная в себе ухмылка, владелец коей явно не помнит, что подобное состояние было у него примерно минут десять назад, но пускай, так даже лучше. Чувствовать то, как он поднялся в работе, в отношениях и в целом по статусу… прекрасно.       — Ich bin großartig, — шепчет себе в зеркало и мягко улыбается, набирая ванну.       В спальне мягко зажигается свет, а возле рабочего стола, что, как и всегда, завален кипой бумаг, которые он уже как несколько лет берет себе на дом (но никак не может избавиться), вдруг меркнет огонек пришедшего сообщения. Нет, есть, конечно, на Предприятии сотрудники, которые не знают, что такое сон и правила приличия, однако читать и вовсе отвечать он не горит желанием.       Шток выключает терминал, уже ложась. Однако глаза открыты и все время глядят в ту тень, на которую лунный свет за окном не падает, оставляя вдали черный летающий шарик.       А вдруг сообщение от Сеченова?..       Груша включается голубым огоньком, транслируя перед глазами сообщение.

Дата: 16 мая 1950 г.

От кого: Дмитрий Сеченов.

Кому: Михаэль Штокхаузен.

      В первые секунды сердце отдалось славным ударом, затем и вовсе упало в пятки. Неужели он понял намек?       Миша… прошу, не воспринимай это близко к сердцу. Знаю, я говорил про один день, но так надо, поверь.       Что-то в этот момент в нем разбилось. Глухой звук треска раздался где-то в районе груди эхом, живот больно закрутило, заставляя невольно поежиться под гнетом накативших эмоций. Мысли сбивали одна другую собой, и теперь он не был уверен ни в чем, лишь поглощая самого себя своей же болью.       Казалось, что Сеченов все понял.       «Идиот, идиот, идиот,» — продолжал повторять самому себе, сжимая одежду на согнутых коленях.       В тот день Сеченов выглядел разочарованным, до невозможности грустным и разбитым. Сначала Петров, потом смерть Молотова, и вот они стояли вместе, смотря на окровавленного П-3, что внимательно слушал указания Димы. Не в силах скрыть переживания, Шток боязливо шарахался от каждого вздоха в свою стороны и уже не думал над тем, как скрыть дрожь в голосе.       Они стояли в его кабинете и смотрели за тем кровавым месивом, что происходил вокруг Нечаева.       — Коллектив 2.0… — однако даже в такие моменты Сеченов сохранял мертвое спокойствие и бдительность. В его светло-карих глазах Штокхаузен видел не утихающий огонек борьбы. Несмотря ни на что. — Молодец, сынок.       Михаэль вдруг поднял голову, слыша рядом торжественный голос.       — Миша, подойди сюда, — протараторил Сеченов, подзывая немца к себе, — агент П-3 поймал Виктора, но предатель опередил нас и решил погибнуть. Я даю тебе во владение Правую и Левую, ты должен немедленно явиться с ними к майору и привести ко мне Петрова, — он показательно, будучи полностью уверенным в его поддержке, кладет Штокхаузену руку на плечо, подходя еще ближе.       — Но Дмитрий Сергеевич, оставлять вас одного слишком опасно! — противится немец, пытаясь мягко оттолкнуться.       — Сейчас твоя безопасность — моя забота, — пугающе уверенно говорит мужчина, — меня все еще будет охранять моя группа, поэтому иди.       Ему ничего не оставалось, как молча повиноваться приказу, который в той жизни их как раз и разлучил.       Сон не идет никак, ни через час, ни через два. Стоя на балконе, Сеченов вздыхает, смотря на ночное небо, усеянное редкими звездами. А в голове крутится одна мысль: когда он успел поступить не так, отступиться, дать волю своим чувствам?       Бычки от сигарет спокойно лежат в пепельнице, лишь своим существованием говоря о том, что Дмитрий курил. Курил он редко — в основном, когда в его жизни начинался сущий кошмар. В зависимости от тяжести ситуации увеличивалось и количество остатков сигарет в емкости. Обычно, их не превышало двух. Сейчас на дне можно было разглядеть четыре несчастные соломинки, едва своим видом намекавшими на свое прошлое предназначение.       Погода — отвратная. Час назад шел небольшой, но дождь, делая атмосферу этой ночи еще неуютнее, а ветер, пробирающийся сквозь домашние штаны и легкую майку — суровее. Мысли в голове перемешиваются, путаются, тянутся, как нежная паутинка, в которую угодило насекомое, отпетое словно на смерть. И Сеченов был этим самым насекомым, обреченным на погибель от игр собственного разума.       От мыслей его спасает трель дверного звонка, что, кажется, играет последние пять минут. Дмитрий кашляет, переводя взгляд на время, и мысленно клянётся медленно и мучительно придушить того, кто нарушает его ночной покой.       До тех пор, пока его головная боль не вваливается между дверным проемом и ним, судорожно хватаясь за неприкрытые руки, смотря так, будто от решения Сеченова зависит вся его жизнь. От Михаэля несет алкоголем, что явно сподвигло его на такой поступок, но не настолько, чтобы лишать трезвости ума.       — Дмит… Дмитр… ДИМА, — шмыгая носом, рвано дыша, он вовсе не в силах выдавить из себя хоть что-то полностью. К черту отчество, к черту полное имя, к черту субординацию. Сейчас не время и не место для разговора между подчиненным и начальником.       Слова между собой путаются, как и мысли, все проскакивает мимо сознания, и в какой-то момент он не понимает, что говорит. Говорит внятно, понятно или просто несет непонятный бред.       Он еще раз прокручивает в голове монолог заместителя, выраженного полукриками и полустонами, и что-то в голове щелкает. Он вспоминает происходящее последних дней, всматривается в лицо Штокхаузена в каждом из воспоминаний. Все было на ладони. Он действительно был так слеп?       Сеченов заводит несчастного на кухню, игнорируя хлюпанье промокших туфель, закрывает входную дверь, возвращается на кухню. Некоторое время они молчат, пока Дмитрий заваривает им чай — крепкий, как (не очень) нервы академика.       Он ставит кружку перед Михаэлем, а сам отворачивается к окну, мысленно размышляя, что делать в таких ситуациях, когда на старости твоих лет на твою голову падает кудрявое несчастье, забравшее и спокойный сон, и душу, и возможность когда-нибудь думать о другом человеке.       — И как давно?       Он сам не понимает, зачем задает столь простой и сложный одновременно вопрос. Сеченов помнит — уже год как. Меньше, чем с почти десяток лет, как у него самого. Чай отходит на задний план, как, собственно, и паутина самокопания. Он замется последним завтра, когда проснется один. Если проснется, после того, как собирается осуществить задуманное.       Кружка из чужих рук устремляется на стол, слегка неуклюже, едва не разлив напиток, но Дмитрию, так любящего чистоту, совсем не до этого. Он склоняется над сидящим мужчиной, несколько секунд смотря в пугливые зеленые глаза.       — Мы два идиота, ты знаешь, Миша?       Его ладонь касается чужой шеи, взмываясь вверх, к щеке, обводя ее большим пальцем и Дима склоняется еще ниже — забирая долгожданный поцелуй с чужих губ. Он заслужил его, не так ли?       Он отстраняется спустя пару минут, дышит тяжело, но улыбается нежно, мягко, утыкаясь в чужую шею, вдыхая (наконец-то) родной запах.       — Останешься на ночь, Миш?..       Его немного потряхивает. Буквально. И сильно. Настолько, что Шток не может сдержать дрожь, что в теле, что в голосе. Он пытается сказать что-то спокойно, однако сбивается в эмоциях, и буквально переходит на крик.       И… Он даже не понимает, когда наконец признается, успокаивает лишь фраза, на которую он отвечает лишь странным кивком.       — Д-да. Пожалуйста.       Он нежно берет его руки в свои, прикладывает к груди, одну подводит к лицу и мягко водит по ней кончиком носа, одаривая легким теплым дыханием.       Не останавливайся, — шепчет сердце безотрывно, и каждый удар изнутри раздается резким криком, что вот-вот выйдет за пределы его тела…       Глухим стоном. Этого поцелуя было достаточно, чтобы оживить внутри него осевший тяжелым пеплом рой когда-то поселившихся внутри бабочек, что навсегда и безвозвратно погибли, как и он сам. Однако… это наслаждение, эйфория принятых чувств, что с каждой секундой хотелось показывать все ярче, все чаще… оно никак не утихало. Казалось, что с каждым мигом Шток чувствовал себя на процент живее, моложе, счастливее.       Испытывал ли то же самое Сеченов, на чьих оголенных подвернутыми рукавами руках от легкого прикосновения появлялись незаметные мурашки?       — Миша, мне кажется, что у меня достаточно тепло в квартире, чтобы снять пиджак. К тому же мокрый, — мягко подмигивает Сеченов, оставляя слегка смущающегося возлюбленного в комнате, стараясь как можно скорее скрыть следы курения. Впрочем, есть ли смысл теперь друг от друга что-то скрывать? В каких-то вещах, возможно, да.       Проходит несколько минут, достаточных, чтобы снять пиджак и бросить в корзину для белья, однако…       — Ох, Миша, я… — теряется в реакции Дмитрий, когда видит стоящего перед собой в комнате полураздетого мужчину. В руках он держит злополучный пиджак, а на локоть повесил мятую рубашку. На брюках слегка сдернут ремень, но не до конца — видимо, решил, что слишком.       — Дмитрий Сергеевич, — прокашлявшись, говорит Шток на чистом русском, что придает ему в таком тусклом свете особенный, красивый, неотразимый вид, — кажется, я создаю вам неудобства, если это так, то я…       Со стороны Сеченова раздается довольный хмык, и Шток резко замолкает, ошарашенно глядя.       — Ты явился ко мне среди ночи, — один шаг в его сторону, руки на груди, — начал громко с порога, — еще один шаг, и Шток неумело пятится назад, — нарушил все правила приличия, — третий шаг резко сокращает между ними расстояние, и вот, Михаэль прибит к стене, подобно маленькому загнанному в угол щенку, — признался мне в любви, — Сеченов переходит на шепот и слегка наклоняется вжавшему голову в плечи мужчине, — и разделся, стоишь вот так. И после всего этого ты все еще называешь меня Дмитрием Сергеевичем?       Шток на мгновение поднимает мечущиеся глаза на него, с удивлением смотрит на довольную улыбку. Слов больше не надо. У него на лице все написано.       Сеченов щурит глаза, пытаясь понять мысли Михаэля. Сердце трепещет от подобного вида любимого человека. Дмитрий никогда не признается, ни себе, ни Мише, но считает немца отдельным произведением искусства — россыпь редких родинок, перекликающихся со шрамами на руках, груди, животу (Дима давится воздухом от мысли спуститься взглядом выше). Вздыхает, приобнимая одной рукой за талию и прижимая к себе. И совершенно точно не сдерживает себя от того, чтобы не оставить дорожку поцелуев на шее, лишь изредка прикусывая приятную кожу.       — Скажешь, что с удовольствием поспишь на диване, «потому что не хочешь приносить неприятностей» и я тебя выкину с несчастного балкона. Ты итак моя личная неприятность вместе с головной болью и замиранием сердца от каждого прикосновения. Последние лет десять как. Так что будь добр, вбей себе в свою очаровательную кучерявую голову, что все хорошо, твои чувства абсолютно взаимны, Миш. И дай мне это сюда.       Сеченов бережно забирает у него из рук несчастные рубашку с пиджаком, параллельно с этим выводя Михаэля из кухни, между делом закидывает их в ванную (на самом деле, бережно подвешивая их на бельевую веревку, чтобы уже утром они были сухие).       По пути он не сдерживается, прижимает того к стене, рваными вздохами отсчитывая очередной поцелуй, почти задыхается от ранее непозволительной близости. Тепло чужого, слегка подрагивающего тела, мягкость кожи под своими руками разбивают в пух и прах остатки совести. До спальни они доходят, обсчитав все возможные углы. На миг Сеченов даже забывает, что ему, на данный момент, сорок семь лет, и это немного биологически некорректно — испытывать такое влечение на старости лет.       От отстраняется от чужих губ, уронив Штока на кровать, нависая над ним, и несколько секунд смотрит в чужие глаза, пытаясь отыскать во взгляде что-то, что будет означать отказ для него. И не находит. И срывается.       На Штокхаузена будут кидать косые взгляды, и теперь явно не из-за немецкого происхождения — Дима убеждается в этом, когда наконец-то отстраняется от чужой груди, плеч, шеи. Дорожка мягких поцелуев и засосов опускается ниже, до тех пор пока он не касается горлом чужого стояка, выпиравшего выпуклостью через припущенные штаны. В глазах Сеченого на миг загораются искорки, но тот вновь приподнимается, любовным взглядом очерчивая каждую мелочь в силуэте Миши.       — Такой прекрасный, Миш… — говорит он на выдохе, вновь припадая к губам партнера. Его партнера. Его человека, — Мой.       — Блять, мой мальчик… Незаконно, блять, быть таким восхитительным…       Что ж. Сеченов сматерился. Кажется, теряет голову здесь не один Штокхаузен.       Сиплый голос со вздохом льет из глотки новую порцию свежих, доселе известных одному Штокхаузену матов. Он закрывает глаза от удовольствия, когда пугающий в своей уверенности язык мокрым, горячим кончиком гладит его кадык, и нечленораздельно, непонятно, но так чувственно произносит что-то грязное, смешанное парой языков сразу, но такое в своей сущности эротичное, отчего внутри Сеченова каждый раз возгорается необъятым пламенем душа.       — Остановит… есь, п-п-пож… — апогей почти добившего его безумия страсти охватывает Штокхаузена вдоль и поперек. Водит крепкими руками по бедрам, вздымает вверх руки, лаская одной себя.       — Мы еще на самом старте, Миша… — дует довольно холоднящий ветерок в ухо, и все красные оттенки на его лице быстро смываются, переходя в болезненно-белый.       Штокхаузен судорожно сглатывает, боясь в очередной раз громко простонать и получить угрюмое «соседей разбудишь», но Сеченов словно ждет лишь этого. Делает все, чтобы вывести на громкий и пронзительный, глухой стон, но не сказать ничего в ответ, ведь живет он один…       Рваным, резким движением трусы спадают на пол небрежным броском, и Сеченов слегка потным лбом прилегает к его лицу, смотря вниз так, что тяжело дышащему Штоку представляется возможность лицезреть за его совершенно довольным и, что удивительно, спокойным взглядом, устремленным на руку, что крепко охватила уже вставший член Михаэля, сгибающего и разводящего в удовольствии ноги. Волнует буквально один вопрос.       — Дима… — порой он зажимает рукой рот, чтобы быть потише. — Неужели у тебя кто-то до меня был?       — Пф, с чего такие выводы? — он не останавливается, лишь крепче сжимает мокрой рукой ствол мужчины, как-то недовольно фыркает. Шток видит в этом недовольстве невольно поднятую бровь.       — Мы всего лишь, а-а, минут десять… от силы, а ты, — проглатывает слова не то от смущения, не то от того, что под такой силой вот-вот ослабнет.       — Я просто слишком хорошо тебя знаю, — хмыкает мужчина, и плавно останавливает темп, не желая резко лишать уже любимого удовольствия, — да и себя тоже.       Он опускается ниже, но перед этим, словно позабыв нечто важное, резко возвращается к губам Михаэля, одаривая те теплым поцелуем.       — Нет, я не могу, не надо, — неловко отговаривает Михаэль, стоило оторвавшемуся от затянувшегося поцелуя мужчине оказаться у его коленей, мягко трясь щекой подобно котенку.       — Все в порядке, Миша, — шепчет довольно и в какой-то момент спускает с себя штаны, хотя был уверен, что вытерпит. И словно невзначай шепчет: — я давно хотел…       Рваный вдох сражает грудь, как пробежавшиеся по всему телу мурашки. В какой-то момент они оба теряют связь реальностью, в приступе страсти становясь одним целом и не желая распадаться больше ни на миг, ни на сантиметр. Шток весь мокрый, тяжело и глубоко дышит, словно пару минут назад был в бане. То же самое можно сказать и о Диме, алые губы коего прокатываются мягко в последний на этот вечер раз. Так и хочется произнести довольно «А для первого раза неплохо», но Шток невольно проглатывает высказывание, когда тяжестью в животе ощущается лицезрение того, как аккуратно Дима вытирает подбородок салфеткой, прикрыв глаза.       — Все так странно, Дим, — проскальзывает в кромешной темноте его хриплый голос.       — Для меня твой внезапный визит тоже был шоком, но я, — прерывается на мгновение, вставая на ноги, — очень рад. Сколько бы мы так прожили, не признайся ты мне сейчас?       Вопрос, конечно, был риторическим, но Михаэлю сильно чесалось ответить с такой уверенностью, с какой он говорил, сколько кофе выпивает по утрам.       До запуска Коллектива 2.0 оставалось всего пять лет. Пять лет до Петрова, что запустит сбой и унесет за собой многие жизни. И жизнь Штокхаузена.       — Задумался, а сам со спущенными трусами сидит, — подметил с веселым хмыком Сеченов, — кофе будешь?       Шток кивнул, но не сразу. Устремил слегка мокрые, поблескивающие в отражении маленькой лампы глаза, смотря на мужчину. На ум пришла неприятная, разрывающая на мелкие куски мысль. Он ведь и не думал, что случилось после его смерти с Димой. Представлять его смерть было невыносимо тяжело и страшно, однако спасательным кругом в этом море отчаяния выступали напоминания, что у него есть второй шанс и целых пять лет. Разобраться с Петровым труда не составит, особенно ему.       Дима стоял за плитой, заваривая им кофе и весело пританцовывая, пока чужие руки не коснулись его, обводя талию и прижимая к себе, а подбородок Шток удобно примостился на его плече.       — А ведь во всем виноват я, — поднял голову вверх, сказал мужчина.       — Почему? — спросил с недоумение Шток, не отрываясь от него.       — Ну, помнишь ту историю, которую я тебе рассказал накануне? — бросил в воздух Сеченов, ожидая просветления, однако получил в ответ немое непонимание. — Я про тебя говорил, Миш.       — То есть, я все это время работал с Харитоном Радеоновичем, который знал о том, что ты в меня влюблен?..       — Ох, я и забыл! — минуя слегка подкосившийся настрой Штока, вдруг воскликнул мужчина. — Нужно будет ему рассказать. Хотя, он, как мне кажется, все сам поймет.       Однако это, как и все остальное, они отложили на завтра. Глоток горького кофе не спас мужчин от усталости и пережитого за день стресса, потому сон настиг их совсем скоро, зато спящих в одной кровати и в обнимку, наконец счастливых.