Поезд нужного направления

      Станция Сончжон в Кванджу, как всегда, многолюдна. Все куда-то спешат, торопятся, переживают и боятся опоздать на нужный рейс. В бурной суматохе легко потеряться, но яркие таблички с направлениями и указаниями вместе с названиями поездов и точек отправления не позволяют этому случиться. К тому же, нужный поезд приедет лишь спустя двенадцать часов, а возвращаться домой нет ни смысла, ни желания. Хотел ли Хосок садиться на него и отправляться в путь? Определенно нет! Опоздал ли он специально? Возможно, однако трёхчасовая пробка по дороге в такси, всё же, оказалась куда более весомой причиной. Так что и приводить убедительные доводы о «несчастном невезении» оказалось куда легче, когда родители на той стороне провода неистово причитали, что их сына точно кто-то сглазил.       Парень всё ещё стоял посередине станции со своим причудливым чемоданом, что так и норовил привлечь к себе внимание случайных прохожих зевак. Взгляд был устремлён куда-то вдаль — туда, куда минутой ранее уехал злополучный поезд, что должен был доставить одного из своих пассажиров в столицу, где тот начал бы свою гениальную карьеру редактора. Сначала он должен был начать работать в неприметной и третьесортной компании, но, учитывая его грамотность, начитанность, опыт и искусное умение печатания, его бы обязательно заметили и повысили, после чего юноша смог бы перевестись и устроиться в крупную компанию. Во всяком случае так уверяли родители.       Однако собственное мнение было категорически не согласно, а фантазия уже подкидывала картинки будущего, где какие-то люди, измотанные, вспотевшие, с кругами под глазами, невыспавшиеся и ужасно утомлённые, сидят, каждый перед своим компьютером, и продолжают свою монотонную работу, запивая стаканом кофе для мнимого поддержания тонуса тела. Тусклый офисный свет добавляет хандру, а звуки работающих устройств действуют работникам на нервы, но все уже привыкли, свыклись и обязаны выполнять свою работу. Возможно им тоже говорили, что они такие единственные и неповторимые или что это серьёзная работа, которая приносит стабильный заработок. Но зарплата не будет выплачиваться в срок, потому что единственной стопроцентной стабильностью будет критинистый директор с задатками мудака. Этот человек будет позволять себе хамское поведение, а ты и сказать ничего не сможешь из-за статуса и низкого ранга. В Южной Корее ведь касты. Люди о таком слышали только, разве что, в Индии, а оказалось, что и в демократичной Корее подобное существует, к тому же, по сравнению с древней страной, у них всё куда хуже.       По мнению Хосока индийцы народ куда более лёгкий. Да, бедность процветает с безграмотностью вкупе, но по большей части люди не такие злые на всё и всех, как корейцы. Своих соотечественников парень иногда даже сравнивал с псами сорвавшимся с цепи. Ходят весь день с кислой миной и только при виде начальника улыбку давят. Учат детей быть лучшими в школе, чтобы потом сотворить из них офисных планктонов. Требуют максимальных успехов, а порой и выше этого. Срываются на невиновных, а когда кто-то не оправдывает надежд, массово критикуют. Самих всё не устраивает, но протестовать не смеют. Имеют личные предпочтения и интересы, но молчат, ибо все должны быть одинаковыми. Когда ты не такой, как все, то становишься заметным и больно много внимания приковываешь к себе. В таком случае жди море негатива в свой адрес, ибо мозолишь всем глаза. При каждом упоминании учебного заведения или работы депрессивные настрои возрастают с бешеной скоростью, а мозг кипит от заполняющихся новых слов проклятий. Однако люди терпят, терпят, терпят и… Терпят!       Не то чтобы Хосок считал офисную работу ненужной или вовсе глупой. Однако по его мнению туда не каждый второй может трудоустроиться. Подойдут люди с жизненным принципом «У меня уже распланирована вся жизнь до самой моей смерти и даже после неё, а для этого мне нужна конкретная сумма денег, которую я могу тут заработать, и меня ничего больше в этой жизни не интересует». Или же это должны быть люди, влюблённые в свою работу и находящие что-то прекрасное в непрекращающемся потоке бумаг, букв, цифр и рабочей суматохе в большом коллективе. Это должны быть те, кто находит радость в подобном роде занятий и является ответственной личностью, потому что та же работа редактора достаточно сложная и чрезвычайно важная!       После покупки нового билета юноша сидел на лавочке уже второй час, а людей меньше не становилось. Вроде уже поздний вечер, но в вокзале продолжала кипеть жизнь. Видимо, почти все присутствующие ждали конкретных два поезда, что отправят их в противоположное направление Кванджу, и увезут за несколько сотен километров отсюда.       Кажется, что далеко, но на деле не так. Корея не такая уж и большая страна. Если сравнивать её, например с Казахстаном или Монголией, то она и вовсе почти что пропадёт. С Китаем Хосок не любил сравнивать свою страну. Не особо благоприятные дипломатические отношения их стран играли последнюю роль в этом. Просто он не видел в этом смысла — слишком уж большая страна. Про Россию он и вовсе молчит. Этот гигант ни с кем не сопоставим, и всё же в одной, казалось бы, маленькой Южной Корее проживает почти что пятьдесят два миллиона людей, а это нехилая такая цифра для страны с площадью чуть больше ста тысяч квадратных километров.       Спустя всего один час пассажиров будто след простыл. Никого не было, кроме разве что нескольких работников станции. Да и те сидели в своих будках, каждый коротал монотонное ночное дежурство. Даже охрана, несмотря на свой грозный вид, сейчас выглядела достаточно расслабленно. И, видимо, кому-то из работников стало скучно, так что кто-то включил музыку. Теперь из динамиков, оповещающих приезд и отъезд поездов, лилась незатейливая музыка, похоже, радио.       До этого понуро сидящий и сдавшийся своей скорой, неумолимой и скучной участи парень подпрыгнул на месте от неожиданности. Судьба решила над ним поиздеваться или Бог наказывает за то, что он до сих пор не дочитал Библию? Хосок ведь только-только смирился со своей новой «жизнью», сломал мечты и кинул их в глубокую пучину моря. Даже не так, он кинул самого себя в глубокий и необъятный океан. Зачем он так поступил? Любовь к родителям и вечное послушание старшим. Трус? Может быть, но никто не смеет винить человека за желание быть любимым своими родителями и являться поводом гордости для них.       Если задуматься, то парень всю жизнь жил в угоду семье, и разве что сестра его поддерживала. Она, к слову, была тем самым смелым гражданином своей страны и Родины, кто решил следовать юридическим законам вместо традиционных. Она никогда не видела смысла в прямом поклонении старшим. По её мнению, уважение нужно было заработать своими поступками, а не биологическим возрастом и статусом.       В детстве малышку часто наказывали, но это её ничуть не сломило. Напротив, только придало больше сил двигаться дальше, а мотивация была чёткой и вечной. Хосок помнит, как сестра стала первым человеком, которому он признался в своей страсти к танцам, и будучи ещё пылким подростком демонстрировал в маленькой комнатке их дома новые выученные движения танцев. Каждый раз прибегал домой с зажжёнными, ярким пламенем глазами и душой, когда удавалось в очередной раз выиграть у кого-то в поединках уличных танцев. Однажды его даже избили из-за этого в подворотне — уж слишком часто начал выигрывать у тамошнего короля. Но что ему побои, когда сердце так и тянулось на зов музыки, а конечности сами его вели.       Страх был. Один. Каждый раз от одной только мысли, что он больше не сможет танцевать из-за травмы, убивала юношу. Но особо долго думать в негативном ключе не хотелось. Поэтому он продолжал получать удовольствие в утягивающем ритме, заражающем бите и каждой прозвучавшей звонкой ноте.       Однако откуда молодому парнишке, наслаждающимся своей красочной жизнью, было знать, что он всё же не будет танцевать? И причиной будет отнюдь не физическая травма, а вердикт вынесет не врач с напускным сочувствующим выражением лица. Приговор озвучили родители в день победы юноши на школьных танцевальных соревнованиях, после которых компания по поиску юных талантов с нетерпением ждала его. Сложилось всё иначе, чем кто-либо из окружения Хосока мог себе представить. Вечно активный, подвижный, бодрый, весёлый, танцующий даже от далеко исходящей музыки, весело шутящий, заливисто и громко смеющийся парень явился в школу в непривычной для него идеально выглядящей и сидящей на теле школьной форме и с буквально каменным лицом сдал все экзамены, предварительно подав заявку на факультет литературного творчества. Отец был учителем литературы, мать — филологом, а значит, сын был обязан продолжить их дело. Зачем? Не знает, но старшие были в этом уверены даже больше, чем в правдивости религии.       Слёзы навернулись на глаза, ведь зазвучала та самая песня, под которую он не жалея своих сил тратил их для отточённой идеальной техники в танце. Горел своей идеей и желал победить. Мечтал стать танцором.       Точно так же, как и четыре года назад, ноги сами повели его на сцену. Только теперь вместо неё был не многолюдный железнодорожный вокзал, но ему было откровенно плевать. Руки поднялись в определенном танцевальном движении и плавно опустились. Шаг за шагом, и казавшаяся уже давно забытой хореография вновь исполнялась, а сердце впервые за все эти годы стучало не просто для откачки крови, а для жизни. Той самой настоящей, яркой и неповторимой. Душа вновь почувствовала сладкий привкус вхождения в транс вместе с мелодией. Эмоции, одна за другой, вырывались из выглядящего безжизненным тела.       Слёзы капали с щёк прямо на холодный пол, но при плавных движениях и поворотах головы медленно стекали по острым скулам, худой, но сильной шее и терялись в ключицах, спрятавшихся в вороте идеально выглаженной белой рабочей рубашки. Некогда восхитительные навыки, что вырабатывались годами упорных тренировок, начали вновь проявлять себя. Прыжок. Поворот и мягкое приземление, после чего моментальный выпад ногой и мягкое перетекание в следующее незамысловатое движение руками и легкое покачивание верхней частью тела.       Глаза закрылись от испытуемых боли и счастья одновременно, а выражение лица было в точности с такими же эмоциями как того требовала музыка. Танец — своего рода язык тела, чьей главной задачей было донести до зрителя посыл без всяких слов, и Хосок всегда старался высказаться как можно понятней, чтобы у зрителей по коже пробежали тысячи мурашек, а дыхание свело. Именно так он сейчас и танцевал. Не заботило, кто его увидит, кто засмеёт, кто, возможно, начнёт снимать на камеру своего смартфона, кто просто пройдёт мимо. Сейчас лишь музыка, танец и он!       — Браво! — откуда-то со стороны послышались хлопки и громкая похвала. Хосоку потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и осознать свои действия. Он наконец открыл заплаканные глаза, но обстановка оставалась неизменной. Пространство было безлюдным настолько, что доносящийся звук музыки сквозь динамики в потолках отталкивался от стен и создавал некое подобие эхо.       — Здравствуйте! — послышалось совсем рядом со спины, и Хосок вздрогнул от неожиданности. Тогда некий человек с мраморной кожей обошёл и встал прямо перед ним. Спадающие до шеи тёмные волосы были аккуратно уложены назад, ровные брови идеально зачесанными, на каждой мочке уха было по две кольцевидной серебряных серёжек и проколотый хрящ левого уха, а вырез глаз был крайне интересным — кошачьим.       — Кто Вы? — слегка испуганно спросил парень.       — Путешественник, а Вы? — улыбнувшись, задал встречный вопрос незнакомец.       — Я, я, я… Эм. — ничего не приходило на ум, будто все мозги ветром сдуло. Как будто он не знал, кем является. А ведь действительно. Кто он? Вечно подстраиваясь под других, пытаясь уловить чужие настроения, стараясь разрядить любую напряжённую ситуацию, он забывал про себя напрочь. Какой он? Добрый? Злой? Хороший? Плохой? Хотя людей так не характеризуют. И всё же. Кто он?       — Только ждёте поезд или опоздали? — будто поняв смятение собеседника, спросил мужчина и перевёл разговор. Его голос был низким, чуть хрипловатым, но от этого не менее приятным и будоражащим. Людей с такими голосами обычно зовут на телевидение и радиовещание. В любое место, где может потребоваться подобная услуга. Таким невероятным тембром голоса владел далеко не каждый встречный.       — Опоздал, — немного смутившись ответил Хосок, но продолжал пристально наблюдать за своим, получается, зрителем. — Вы… Вы видели, как я танцевал?       — Видел, — гордо заявил и пригласил Хосока присесть рядом с ним на лавочку. — Это было самое прекрасное, что я лицезрел за последние несколько лет, а повидал немало, уж поверьте. Сегодня, наконец-то, удостоился чести наблюдать поистине прекрасную хореографию с не менее прекрасной пластикой движений. Вы танцор?       — Нет.       — В таком случае просто обязаны им стать. Ваша пластика, чувство ритма, то, как искусно у Вас выходит прочувствовать настроение музыки, которая вызвала эмоции слушателя, и передать всё через танец. Это восхитительно! У Вас несомненно врожденный талант и годы усердной работы, — новый собеседник не прекращал с восхищением поощрять Хосока новыми и более красноречивыми комплиментами.       — Забудьте. Этого не может быть, — монотонно ответил парень.       — Почему? — откровенно удивился тот.       — Я начинающий редактор. Сейчас как раз ехал на свое новое рабочее место.       Это было сказано настолько отстранённо, что мужчина будто и впрямь почувствовал исходящий от неизвестного танцора холод. Этот парень говорил одно, а на душе точно лежал тяжёлый камень, не пускавший выразиться как сердцу угодно. Это было заметно и чувствовалось.       — Значит танцы — Ваше хобби? — вновь поинтересовался незнакомец.       — Нет. Я не танцую.       — Тогда что Вы делали несколькими минутами ранее?       — Т-танцевал, — запинаясь, пришлось признаться. Сам до сих пор не в себе и не понимал, что за потусторонняя сила заставила встать и отдаться этому пламеню. Ведь был прекрасно осведомлён, что при каждом танце попадал в жгучий огонь, который горел ярко, танцевал страстно. Медленно сгорал при каждом танце, когда языки пламени костра становились всё больше и укрывали его в себе. Забвенно прыгал в бешеный транс и бился в огненной ловушке, исходящих тысячи искр, но не переставал танцевать. Если в Аду всё точно так же, то он предпочтёт попасть туда, ибо, да, изматывал себя, доводил до обмороков, но наслаждался каждой капелькой пота и крови, что стекала по телу, начиная с насквозь промокшей шевелюры и заканчивая истоптанными пятками. Голова каждый раз шла кругом, воздуха напрочь не хватало, а в горле першило от сухости, но он всё не унимался. Поднимаясь с покрасневших, протёртых почти что до крови коленей, танцевал как ненормальный. Получал удовольствия от чувства измотанности, а движения пропитывались эмоциями, передавая, наконец, ноты музыки через свои руки, ноги, голову, туловище и взгляд. Он горел как снаружи, так и внутри, расширенные от предвкушения огненные зрачки всегда подтверждали это.       — Значит, всё-таки интересуетесь.       — Не интересуюсь, — так же холодно прозвучало, но от нервов Хосок начал немного покусывать нижнюю губу. Уж слишком настойчивым оказался этот незнакомый мужчина. Вообще, чего он хочет от него?       — Не лгите хотя бы сами себе. Я прекрасно видел всплеск эмоций и выброс чувств наружу.       — И что? — нервы начали подводить, и перебить неугомонного собеседника было меньшим, что юноша сейчас смог себе позволить.       Незнакомец, нахмурив лоб, сдвинул брови к переносице и, почесав слегка затылок, ответил, откинувшись на спинку сиденья:       — Вы злитесь, потому что я заговорил с Вами, или потому что темой дискуссии стали танцы?       — Обе причины верны, — всё ещё нервно покусывая уже обе губы, ответил Хосок, пытаясь выглядеть как можно более незаинтересованным в казавшимся для него бессмысленном диалоге.       — Переживаете?       — С чего Вы взяли?       — Вы скоро точно прикусите одну из своих губ. Это не очень приятное ощущение, кстати.       — Это привычка, — отмахнулся парень.       — Нехорошая! — вновь нахмурился тот.       — Что поделать, — Хосок усмехнулся, — она уже успела стать моей зависимостью.       — Лучше пусть танцы будут Вашей зависимостью.       — Снова танцы! Да сколько можно? Я же сказал, забудьте.       — Тогда прекратите истязать свою, итак, потрескавшуюся, нежную и с многочисленными шрамами кожу губ.       — Не могу.       — Почему?       — Я должен принимать пищу, пить воду или разговаривать, чтобы не кусаться. Наверно, ещё во сне всё проходит относительно спокойно, но не уверен.       Мужчина на секунду вскинул вверх бровь, и смотря на парня несколько долгих секунд, изрёк:       — Тогда я могу Вас поцеловать. Не дам Вашим зубам добраться до плоти. Ещё могу зализать своим языком ваши ранки.       — Вы в своём уме?! — лицо парня вытянулось в одночасье, а глаза открылись настолько широко, что выражение «глаза полезли на лоб» могло вот-вот стать реальностью.       — Ох, значит, мне не показалось. Вы действительно имеете эмоции и умеете их испытывать. Я уж подумал, что Вы один из тех бесчувственных камней.       — Вы имеете что-то против камней?       — Они безжизненные.       — Кто сказал?       — А разве не так?       — Простыми словами, камень — твёрдая неметаллическая горная порода, или её кусок.       — Вот сейчас вообще непонятно стало, если честно, — собеседник немного виновато улыбнулся за свои маленькие познания.       — Любой поисковик в интернете в помощь, — без интереса ответил Хосок.       Мужчина, на огромное удивление, действительно потянулся к карману своего черного длинного пальто и вынул оттуда телефон. Он положил локти на колени и, сидя в полусогнутой позе, крайне увлечённо вбивал в поисковую строку «что такое камень и из чего он состоит». Со стороны это выглядело странно: в конце концов, этот элегантно и богато выглядящий человек не сочетался с подобными запросами в браузере. Хосок только сейчас обратил внимание на общий внешний вид незнакомца. На нём были темные спадающие легкие брюки, чёрная блуза, а с ней белая сорочка с длинными концами, закрывающая первый слой одежды так, что выглядела неким спадающим до самого низа бёдер воротником. Поверх были одеты чёрный вечерний пиджак, явно фирменный и жутко дорогущий, и то самое тёмное пальто. Он был одет с иголочки, выглядел ухоженно, и от него пахло приятным мужским одеколоном, который по непонятной причине так и кричал о своей значимой немалой стоимости.       — Так, ну, первое, что он мне принёс, это, зачитываю: «Природный камень — это кусок твёрдой неметаллической горной породы, образованный из одного или нескольких минералов в результате естественных процессов.» — он читал, а Хосок не мог поверить своим глазам и ушам. Как этот солидный с виду мужчина на полном серьёзе читает про состав обычного камня? — «Камень состоит из минералов — твёрдых образований кристаллического типа, которые могут смешиваться и преобразовывать свою структуру под воздействием метаморфизмов. В зависимости от состава камни могут быть прочными или хрупкими, мягкими либо твёрдыми. Одни виды располагаются на поверхности земли, другие же залегают глубоко в её недрах.» Вроде понятно. Дальше идёт…       — Не нужно дальше, — слегка улыбнулся Хосок и продолжил. — Я просто имел в виду, что всё созданное природой — живое.       — Ты прав. Извини, я же могу перейти на неформальное обращение? Просто мы тут одни находимся вместе уже достаточно долгое время, и просидим ещё всю ночь и утро, а даже имён друг друга до сих пор не знаем. Я Мин Юнги, можно на «ты», не люблю лишний официоз.       Что ж, этот нез… Мин Юнги, прав. До прибытия поезда оставалось ещё восемь часов.       — Я Чон Хосок.       — Чон, ммм, как?       — Чон Хосок.       — Такое знакомое имя, — задумался Юнги, — Но, впрочем, неважно. Я за день со столькими людьми знакомлюсь, что вполне возможно, среди них был один Чон Хосок, — слегка усмехнулся он в конце.       — У тебя бурная жизнь.       — Ещё какая! Иногда хочется плюнуть на всё, послать всех на знаменитые несколько букв и пойти выпивать в своё удовольствие, сколько влезет.       — А сколько влезет, если не секрет? — усмехнулся уже Хосок.       — Отчего этому быть секретом? Я, между прочим, горжусь своими способностями. Так что, очень много, — подмигнул Мин.       — Не верю, — с улыбкой на лице лукаво произнес парень.       — Хочешь проверить? — и потянулся за чемоданом.       Похоже, глазам Хосока сегодня не сиделось на своём месте, ведь они так и норовили вылезти из орбит.       — У тебя, что, весь чемодан в соджу?! — в шоковом состоянии спросил Чон.       — Обижаешь, ещё пиво есть, — расплылся в чеширской улыбке мужчина и начал доставать спиртные напитки вместе с маленькими стеклянными стаканчиками.       — А вещи? — юноша всё ещё не мог осознать происходящее и вылупившимся взглядом смотрел на будущего потенциального собутыльника с нескрываемым ужасом и непониманием.       — Какие вещи? — вопросительно посмотрел на парня и, уловив ход мыслей последнего, продолжил: — Ах, вещи! Ну, телефон в кармане. Карточка в другом. Запасная — во внутреннем кармане пиджака. А, и карманный платок. Мне больше ничего и не нужно, а если понадобиться — могу купить.       — А ты забавный, — беря в руки предложенный прозрачный и пока что пустой стаканчик, признался Хосок, смотря на собеседника исподлобья.       — Ты тоже не из робкого десятка, — Юнги, в принципе, в долгу никогда не оставался. — А у тебя, в твоём чемодане, исключительно одежда, обувь и прочие нужные вещи, да? А эти значки и наклейки… Такие милые. Я видел наподобие таких у маленьких детей.       — Это сейчас был комплимент? — залпом выпил первый стаканчик соджу, после которого сильно сморщился и вздрогнул из-за волны мурашек по всему телу, а внутри начало жечь.       — Определённо, — опрокинул в глотку стакан спиртного наравне с парнем, но и единый мускул лица не дрогнул.       — Определенно нет? — вторая стопка.       — Определенно да! — ещё одна стопка с жидкостью опрокинулась и потекла прямо в желудок, обжигая при этом стенки горла. Так за несколько минут опустошилась первая бутылка, а за ней ещё пять.       — Это единственная вещь из моего прошлого, которую я не смог выбросить.       — Досадно. От прошлого нужно избавляться… Я так слышал.       — Но я не хочу с ним расставаться?       — Оно не причиняет тебе боли?       — Каким образом чемодан с детскими наклейками солнышка и цветочка может причинить вред? — градус уже успел ударить и мозг потихоньку терял свою хватку, расслабляя при этом тело и раскрепощаясь.       — Ааа, ты про это…       — А про что ещё?       — Да так… Слушай, Хосок, давай сыграем в бутылочку?       — Я с незнакомцами не целуюсь!       — Да ты что? Мы же уже… А сколько собственно прошло времени?       Юнги потянулся к своему телефону, но хорошенько пьяненький Хосок не позволил ему дотянуться до гаджета.       — Зачем тебе время?       — Хочу знать сколько часов мы уже знакомы, — попытался как можно чётче проговорить каждое слово мужчина.       — Не нужно! — Хосок уже не думал о том, как он выглядел и что делал, ибо, знай он, что сидел сейчас с расстёгнутой, аккуратно заправленной ранее в брюки до половины груди рубашкой, высовывающейся теперь уже наружу, с непозволительно покрасневшими щеками и взъерошенными волосами, то убежал бы куда глаза глядят. — Не хочу знать время. Чем дольше мы окажемся знакомы, тем ближе будет время приезда и отправления моего поезда. А я не хочу. Не хочу! Не хочу!       Парень начал громко плакать, и его состояние походило на отчаявшееся. Юнги, не выдержав душевного порыва, приблизился к нему и крепко обнял, поглаживая одной рукой по спине, а другой придерживая Хосока за затылок и перебирая мягкие чёрные пряди волос. Тело в руках всё еще содрогалось от всхлипов, а ладони время от времени решали побить Мина по плечам, груди или рукам, но мужчина не обращал внимания.       Это милое, доброе и наивное существо искало поддержки и помощи, ласки и любви. Ничего сложного, по сути, но, видимо, в его окружении не нашлось людей, которые хотя бы поделились с ним кусочком счастья. Он был таким холодным в начале, а сейчас весь горит. И жар не только от выпитого крепкого напитка, а и от внутреннего состояния. Вулкан, спящий четыре долгих года, внутри юноши наконец взорвался, и требовалось энное количество времени для его полного погашения и мирного умиротворённого сна.       — Эй, малыш, что случилось? — Юнги попытался спросить как можно более мягко и ненавязчиво.       — Я обязан ехать в Сеул и становиться там редактором в какой-то захудалой каморке, но я не хочу!       — Если у тебя нет желания, то зачем ты всё равно направляешься туда? — мозг соображал уже туго и сейчас почти что завис, но Мин продолжал упорно игнорировать все симптомы опьянения. Он официально провозглашенный император алкашей и мог в одиночку выпить семь бутылок соджу, но видимо сейчас повлияло смешанное пиво и солнечное создание перед ним, которое все никак не переставало горько плакать.       — Потому что так сказали родители, — всхлипнув, кое-как произнёс Хосок, повиснув на шее собутыльника.       — И что?       — Как и что? Я не могу их ослушаться.       — Ты совершеннолетний?       — Что за вопрос? — Чон наконец приподнялся и чуть не рухнув на пол своей пьяной тушкой, гордо воскликнул: — Мне двадцать два года!       — Значит, ты имеешь полное право делать то, что захочешь!       — Правда? — будто ребёнок игрушке обрадовался парень. — Не обманываешь?!       — Нет, ты можешь делать, что душеньке твоей угодно, бельчонок, — мужчина расплылся в довольной улыбке.       — Тогда… Я могу поехать с тобой?       — Куда?       — А куда ты едешь?       — В Сеул, на конкурс.       — Здорово, возьми меня с собой, хён! Я мешать не буду, честное слово! — с просящей моськой обратился парень к Мину, и ну, как можно было отказать такому милашке?!       — Конечно, малыш!       На радостях Хосок подорвался с места и прыгнул на Юнги, так что они повалились сначала на лавочку, а потом с неё. Несмотря на холодный пол, продолжали обнимать друг друга, и пока Чон по-глупому хихикал, мужчина вдыхал его сладкий аромат, исходящий от волос и даже тела. Возможно, последнее — глюки, но кожа юноши пахла свежеиспеченными французскими булочками, а губы отчего-то казались на вкус клубничным мороженым со сливками. Аппетитно. Очень. Настолько, что хотелось прикоснуться, но Мин всё же не настолько пьян. Не исключено, что его действия могут не понравиться парню, а поэтому нужно было сначала спросить у того разрешения. Однако с этой стороны алкоголя всё-таки чуточку не хватило. Значит, придётся разворачивать хитрый заход.       — Так мы сыграем в бутылочку или нет? Это будет подобие «правды или действия», а не другое.       — В таком случае, — Хосок прижал указательный палец к губам и, изобразив глубокое раздумье, наконец согласился.

***

      — Правда или действие?       — Ммм, давай начнём с правды.       — Какой осторожный, — усмехнулся мужчина.       — Она ещё никогда не мешала.       — А вот и первый вопрос созрел. Если по твоим словам осторожность так уж и важна, стоило ли тебе заводить знакомство с первым прохожим на какой-то тёмной станции и выпивать с ним?       — Тут ещё есть работники и охрана, если начнёшь приставать, то я в любой момент позову их.       — А если я успею тебя покалечить до того, как они подоспеют?       — Это уже второй вопрос, — с забвенной улыбкой на лице ответил юноша. — Теперь моя очередь. Выбирай, правда или действие?       — Действие!       — Какой самоуверенный, — подытожил для себя Хосок.       — Не будь я таким, то не был бы тем, кем сегодня являюсь, — усмехнулся тот.       — Что ж, в таком случае, тогда, — немного потерев подбородок парень наткнулся взглядом на свои наклейки, украшавшие синий чемодан. — Возьми пять наиболее понравившихся стикеров и налепи себе на лицо!       — Зачем? — такого Юнги точно не ожидал.       — Ты же смелый, так давай, вперёд! — сказал и повалился заливистым смехом вниз.       Мин Юнги не любил, когда его самолюбие задевали и не верили в силы, поэтому уверенной походкой он направился к чемодану и принялся к рассматриванию причудливых наклеек разных форм и цветов. Первым внимание привлекло яркое солнышко с человеческим лицом и очками, которое весело улыбалось. Мужчина аккуратно отклеил его и прицепил себе на левую щёку. Следующим оказался цветочек, похожий на ромашку, но с разноцветными лепестками и милой мордашкой. Его Мин прикрепил на свою другую щёку. Смеющийся смайлик до слёз поместился на лбу, а пляшущие парные сердечки висели над верхней и под нижней губами. Взрослый мужчина в миг превратился в играющего ребёнка. Весёлая улыбка засияла на его лице, глаза заблестели от маленькой шалости, а руки потянулись к следующему яркому стикеру.       — Нельзя! — отобрал у явно увлечённым Юнги свой чемоданчик Хосок.       — Почему? — надул губки уточкой и посмотрел на Чона умоляющим взглядом бедного котёнка. Ей Богу, даже слёзы выступили на краях глаз!       — Я сказал только пять, а ты уже шестой лепить собрался. У тебя же уже места на лице нет, — как младшему брату объяснил Хосок и не мог не умиляться с этой картины.       — Я найду место. На нос приклею!       — Так, похоже, ты уже перебрал. Давай ты приляжешь тут, а я найду чем тебя укрыть.       — Нет! Я хочу продолжить играть. Мне интересно узнать о тебе как можно больше. Ты мне понравился.       На время смутившийся Хосок даже не знал, как ответить и повести себя, ведь и сам трезвым не был, но желание поделится тяжестью, лежавшей вот уже долгих четыре года на душе, непременно было.       — Я расскажу тебе, о чём только спросишь, но сначала ты приляжешь, — заботливо проговорил парень и помог собутыльнику кое-как улечься на узкой и крайне неудобной лавочке. Подошёл к своему чемодану, открыл и начал искать что-то, чем можно было бы укрыть мужчину, дабы тот не простудился, но видимо Юнги и без того было плевать, ведь он уже успел незаметно скатиться на пол. — Простудишься ведь. Вставай.       — Говоришь, как моя мама. Эх, мамочка, какая женщина была!       — Соболезную.       — Да нет, — усмехнулся Мин. — Она просто второй раз замуж вышла.       — О, поздравляю?       — За марокканского шейха.       — Чего? — неожиданно однако.       — Ну, она всегда любила путешествовать и брать от жизни максимум. Учила меня жить на полную катушку: не заботиться о чужом мнении, даже её, потому что в этой жизни никто никому ничем не обязан. Когда люди делают, что-то хорошее, то это их желание либо прихоть, и требовать благодарность или встречного жеста — мерзко. Если ты решил сделать добро, то твои помыслы должны были быть чисты и невинны с самого начала, а не ожидать для себя некой выгоды. Сделай добро и выкинь в воду. Забудь. В общем, моя мама — весёлый и хороший человек, а еще самая красивая женщина в мире. Вот её и заметил один богатый и весьма состоятельный шейх при нашей экскурсии с классом, она учительница. Они познакомились в Дубае и сразу влюбились в друг друга.       — Звучит, как красивая сказка, но я слышал, что женщинам в мусульманских странах много чего запрещено делать, и от этого их жизнь усложняется.       — Ну, запреты действительно есть, однако женщины там живут полноценной жизнью. Конечно, есть определённые традиции, но люди часто неправильно воспринимают ислам. На самом деле я восхищаюсь истинно верующими мусульманами, которые при любом раскладе событий остаются верны своей религии. К тому же, большинство информации, что ты слышал либо искажена, либо преувеличена, либо это были люди, которые переписывают законы Корана под себя.       — Ого, — завороженно ответил Хосок, на что Юнги лишь тихо усмехнулся. — Ты так интересно рассказываешь, — и улегся рядом на всё ещё холодный пол.       — Моя мама всегда вела активный образ жизни, и она всё ещё не предаёт себя. Они каждый раз путешествуют по миру на личном самолёте и бывают в различных точках мира.       — А твоя мама приняла ислам?       — Нет, она всегда относилась со скептицизмом к существованию Бога, но веру своего мужа уважает и соблюдает традиции.       — И её не заставляли?       — Конечно нет, — засмеялся мужчина. — Никто не смеет заставлять тебя. Ты сам должен захотеть.       — Вау! — «Даже эти люди преподносят право выбора, а собственные родители христиане — нет.» — А вы видитесь?       — Конечно, но редко.       — Всё таки есть и минусы, — протянул Хосок, прижимаясь телом к Юнги для получения нужного тепла.       — Поверь, живи она в Южной Корее, то виделись бы мы намного реже. А так у нас есть конкретные дни встреч, а порой может случиться незапланированное свидание. Я весь в маму.       — Тоже любишь путешествовать?       — И это тоже, но мы оба не можем переносить монотонность. Настолько, что аж блевать хочется.       — Я тоже, — грустно признался парень и поместил свою голову на грудь мужчины, при этом обнимая его поперёк.       Юнги, положив свою ладонь поверх парня, прижал его к себе ещё сильнее и, немного повернув голову для встречи взглядов, спросил:       — Ты хочешь что-нибудь рассказать или поделиться своими внутренними переживаниями? К тому же ты обещал, что расскажешь обо всём, о чём я только попрошу.       — Что конкретно ты хотел бы узнать?       — О чём ты мечтаешь?       Наверно, в последний раз Хосоку задавали этот вопрос… Никогда. От осознания сотни мурашек пробежали по телу, и холодный пол наконец-то позволил о себе вспомнить. Реветь хотелось без остановки, но он сдержал себя. Мужчина, к тому же, ждал своего ответа. Того, о котором парню пришлось забыть до конца своих дней.       — Ещё в раннем детстве я любил музыку. В нашей семье был магнитофон и порядка тридцати кассет разных исполнителей различных жанров. Моими любимыми были американские певцы, — слегка улыбнулся Чон своим добрым воспоминаниям. — Я сутками напролёт танцевал под давно заученными наизусть треки, от которых всю округу уже подташнивало, ведь звук колонок доходил аж до соседних домов. В один из похожих дней к нам домой постучалась соседка — мамина подруга и пожаловалась на вечно исходящий шум из окна моей спальни, которое выходило прямиком на улицу. Так мои родители запретили включать песни, и мне пришлось слушать музыку на минимальной громкости, однако таким образом я не мог её услышать, особенно во время танцев. Тогда я решил включать устройство исключительно по ночам, во избежание любого другого постороннего и мешающего шума. С помощью данной несложной схемы я мог танцевать в своей комнатушке под свет фонарей, доходящий с улицы, на протяжении нескольких лет, и только луна была моим вечным не изменяющим зрителем.       — Уверен, что спутник смог запечатлеть твои первые шаги. Мне даже немного завидно, ведь хотелось бы посмотреть на твой путь становления танцором, — с горящими глазами произнёс Мин.       — Однако я им не стал, — с толикой сожаления ответил Хосок.       — У тебя всё ещё есть шанс. Ты прекрасен в этой будоражащей стихии. Она будто закручивает тебя в своём головокружительном вальсе, уносит в далёкий волшебный мир, а ты лишь подчиняешься и становишься кем-то нереальным и совершенным в своей огненной страсти к танцу.       — Лстишь мне? — полностью поворачивая лицо к собеседнику с взглядом, полным надежды, спросил юноша.       — Это самые честные слова, которые я когда-либо произносил человеку, встретившегося мне впервые, — тихим, спокойным и уверенным тоном ответил мужчина. — Всего за пару мгновений ты поразил меня до глубины души, успел даже проникнуть под самую кожу, вжиться и остаться там. Ты невероятный!       Они продолжали лежать на ровных плитках, что ощущались, как льдины с острыми выпуклостями, но вставать отнюдь не хотелось. Оба прижались к друг другу и грели теплом, исходящим от собственных тел, а ритм сердец превратился в бьющийся одинаковый унисон. Не разрывая уютные объятия, гладили друг друга по макушке головы или слегка похлопывали по плечам, чтобы показать, что они тут, рядом и никуда не уйдут.       Глаза Юнги были прикрыты от лёгкого опьянения и головокружения, но лицо отображало полнейшее спокойствие и умиротворение, а милая улыбка говорила о приятных одолевающих его сейчас эмоциях. Пальцы рук блуждали в ровных прядях парня, и он бесспорно наслаждался этим волшебным моментом, ведь человек, лежавший рядом, смог его впечатлить, вдохновить, очаровать и понравиться за, казалось бы, несколько мгновений. В этот момент Мин был уверен в судьбе и том, что эта встреча была ему предначертана.       Хосок же, чуть судорожно дыша вжался в тело рядом, всё крепче обвивая талию мужчины своими руками, будто боялся навсегда потерять его. Беспокойная мысль не покидала его и продолжала мучить, истязая душу парня. Осталось всего лишь несколько часов, и спустя такое короткое время они должны будут навсегда расстаться. Хосок должен будет сесть на свой поезд, что отвезёт к редакционной, а Юнги высадит на абсолютно иной станции для неизвестного конкурса. Пусть Мин и согласился взять его с собой, но пойдёт ли Чон? Сможет ли преодолеть главный страх жизни, ведь однажды уже перешагнул через себя, а совершить подобное было намного сложнее. Неужели его воспитание и навязанные манеры приличия с традициями окажутся сильнее внутреннего пылающего чувства — состояния полёта во время танца?!       Ему ведь плохо, будущая мрачна работа и её обстановка пугают до бешено колотившегося сердца, а ожидаемое окружение заставляет иной раз вздрогнуть. Неужели он выберет страдания? Ведь не хочет, желание лишь высоко парить в своей магической стихии, оторваться хотя бы на миг от бренного мира и почувствовать, что-то более пронизывающее до костей, возвышенное. Нет желания оттолкнуть мирно лежавшего причудливого путешественника, коим тот назвался в начале их знакомства. Хочется быть с ним, под его защитой, при нём, окутанным его ласковой заботой и нежной любовью.       — Ты снова кусаешь свои губы, малыш.       — Извини.       — За что ты извиняешься? — повернувшись корпусом тела к парню озадаченно спросил мужчина.       — Не знаю, — признался Хосок, и маленькая слезинка скатилась с глаза. За ней покатились ещё две большие, и одна уже убегала вниз по щеке на другой стороне лица.              Юнги смотрел на плачущего Чона и не мог понять, как такого светлого человека можно было посметь довести до столь плачевного состояния. В собственных глазах накопилась влага, и, не раздумывая, он ладонью провёл по чуть загорелому лицу парня, подушечкой большого пальца очертил острую скулу и, приближаясь, нежно коснулся губ. Как и ожидалось, многократно нанесенные шрамы отчетливо чувствовались, а вкус действительно был сладким — и даже лучше, чем Юнги посмел себе представлять до этого. Он не заставлял, не давил, не принуждал, но парень сам ответил, и, нависнув над ним, Мин продолжил углублять поцелуй, нежно проходясь языком по шершавым участкам и, будто взрослый зверь, зализывал раны детёнышу.       Оба утонули в столь сладостном и отчего-то долгожданном вихре проявленной заботы и страсти. Забвенно дарили друг другу море волшебных эмоций, всё ещё лёжа на холодной и неудобной поверхности, но это сейчас волновало в последнюю очередь.       Хосок тянулся всё ближе и чуть ли не вплотную прижимался к Юнги, лишь бы ближе, лишь бы горячее, лишь бы слаще и навсегда. Наверно, парень никогда не сможет передать словами весь спектр эмоций, испытуемых во время своего первого и обаятельно нежного поцелуя. Возможно, с помощью танца. Быть может, движения тела смогут лучше рассказать тысячи баснословных и богатых прилагательных.       Он всей душой ненавидел студентов филологического факультета, которые так и норовили при каждом диалоге с ними употребить самые изощрённые и ныне никем не употребляющиеся выражения и слова. Чего они добивались этим? Выпендрёжники! Сказать того же о танцорах, актёрах, художниках, архитекторах, дизайнерах и других людях искусства не мог, и лишь тихонечко восхищался стоя в сторонке «счастливчиками». Храбрецы не побоялись пойти за мечтой, они заслужили, достойны своего имени. Мог ли Чон сказать то же самое о себе? Нет! От этого кошки скреблись на душе, а их когти будто сильнее вцепились и наносили всё новые, большие и страшно кровоточащие раны. Но напористые губы напротив не пускали глубоко впасть в свои бесполезные думы и заставили полностью отдаться чарующему моменту. Пора бы наконец прикрыть глаза от уносящего в небесный рай удовольствия и прекратить истязать себя, иначе он возненавидит свою личность до откровенного отвращения.

***

      — Чувствую себя пассажиром Титаника.       — По какой причине?       — В конце концов, все знали, что корабль затонет, но продолжали находиться на нём, потому что не были в силах что-либо изменить.       — Но ведь кто-то спасся.       — Мне по жизни не особо везёт.       — Это ты так решил? — внимательно посмотрел на юношу Юнги.       — Это факт, — чистой воды сарказм.       — Всё это время ты боялся сделать шаг навстречу своей мечте — навстречу самому себе. Я не смею тебя винить, но ты сам не устал? Не легче разве сделать по-своему и наслаждаться жизнью? Ты был одинок до этого, но сейчас, в данный момент, я уверенно заявляю тебе, что буду рядом. Я обещаю, что поддержу тебя, но ты должен показать силу своей воли. Я помогу тебе стать сильным, но для этого ты должен будешь попытаться встать. Буду рядом несмотря ни на что, а ты — дышать свободной грудью.       — Мы знакомы всего несколько часов и большую часть выпивали. Откуда мне знать о правдивости твоих слов и чистоте помыслов? Вдруг со мной сейчас алкоголь разговаривает?       — А тебе есть что терять?       Хосок задумался. Действительно. Даже если его предадут или сотворят что-то ужасающее, то в любом случае он умрёт намного более быстрой смертью, чем будет гнить на одной и той же ненавистной работе до конца своих дней. Кто-то посчитает такие слова откровенным бредом или как минимум подумают, что Хосок ни в себе. Но он уже давно ни в себе, точнее — четыре года. Успел ли свихнуться за время нудной и отвратной учёбы для него? Конечно, да. Сошёл ли с ума? Возможно.       — Через четыре часа прибудут поезда. Если сяду на свой, то буду всю жизнь жалеть. Отправлюсь вместе с тобой…       — Осуществишь свою мечту!       — Откуда такая уверенность? — Хосок слегка улыбнулся.       — Я ведь уже говорил, что еду в Сеул на некое состязание. Это конкурс для любых желающих, и чаще всего в нём принимают участие молодые ребята, выросшие на уличных танцах, либо молодые люди, не имеющие возможности далеко пробиться за нехваткой финансов. Это ежегодное событие.       — Странно, я никогда раньше о таком не слышал.       — О, ну, мы открылись всего три года назад, однако с каждым разом спроса становиться всё больше. В этот раз поступило свыше пяти тысяч заявок.       — Вау, так много. И скольких допустили в итоге? — глаза Чона мгновенно засияли, словно звёзды в ночном небе.       — Ровно пятьдесят. Пятеро победителей отправляются в различные компании в виде стажёров.       — Что ж, видимо, я опоздал, — тихо выдохнув, грустно подытожил юноша.       — Ничего подобного, — Юнги был настроен весьма серьёзно и отступать, по всей видимости, не собирался. — Тебе всего лишь двадцать два, а выглядишь младше многих старшеклассников!       — Ой, прекрати, — смущённо засмеялся Хосок.       — Я серьёзен, как никогда раньше. Смотри, мы переезжаем ко мне в квартиру в Сеуле, я нахожу для тебя профессионального учителя танцев, и ты подаешь заявку на участие в конкурсе спустя год. Побеждаешь и выбираешь лучшую компанию.       — Эй, притормози-ка. Во-первых, с чего ты решил, что меня примут? А во-вторых, что я ещё и победителем выйду, ко всему прочему?       — Потому что ты достойный танцор.       — Это уже будет решать жюри, — смотря как на ребёнка, парень умилялся с упёртости мужчины.       — Оно уже, — самодовольно произнёс Юнги.       — В смысле?       — Я главный судья и продюсер, так что, кто пройдёт дальше, а кто сразу же вылетит — зависит от меня.       — Боже, — протянул Чон, — Это ведь нечестно. Такое называется блатом.       — Поверь мне, милый, если бы везде по блату проходили столь талантливые люди вроде тебя, то я бы с радостью устраивал подобные махинации! — воскликнул Мин и влюбленным взглядом и широченной улыбкой уставился на парня напротив.       — Так нечестно. Участвовать в конкурсе — то с чистой совестью и никого не подставляя. Если уж я действительно решусь, то пообещай, что не употребишь свою власть.       — Я уверен, что она даже не понадобиться!       — Самоуверенный индюк! — расхохотался Хосок, чей смех сейчас эхом отзывался со стен станции. Тем временем в помещении потихоньку начинали собираться новые пассажиры разных возрастов и полов.       — Сейчас вот обидно было, — состроив обиженную моську, Мин, скрестив руки, демонстративно отвернулся, но ладони Хосока плавно обвили его плечи сзади и обняли, сцепив на груди мужчины руки в замок.       — Ладно, милый самоуверенный индюк, — и поцелуй в затылок после очередного громкого хохота, так давно забытого и даже ставшего не присущим парню.       — Знаешь, раньше мне очень хотелось верить в любовь с первого взгляда, однако со временем лишь злился на этот детский лепет, по моему мнению. Сейчас… Я уверовал, вроде как, — слегка скомканно признался Чон.       Мужчина повернулся в его объятиях и, мягко улыбнувшись, ответил:       — Может быть, сказано было немного туповато, но мне более чем хватило романтичности в твоём признании.       — Наше знакомство и так более чем романтичное, — посмеялся куда-то в шею Юнги Хосок и, вновь обнявшись, они уже лежали на лавочке, ожидая своего поезда — того единственного, что отвезёт обоих в нужном направлении.

***

      — Юнги? Юнги! Юнги, где ты? Мин Юнги!       — Малыш, что случилось? — мужчина обеспокоенно приобнял дрожащего, как от озноба, и плачущего парня.       — Мне приснилось, будто ты оставил меня тут одного и уехал на своём поезде, — всё ещё испуганным голосом произнёс Чон, ведь сон был как наяву, а его содержимое весьма логичным. Зачем Юнги никому не нужный ноунейм, на которого ещё и тратиться придётся?       — Я ведь пообещал увезти тебя с собой, ты что, забыл? — заботливо вытер скатывающиеся по лицу непрекращающиеся слёзные дорожки и пригладил торчащие в разных направлениях волосы — антенки.       — Подумал, что…       Так больно от своих же мыслей и страхов, так гадко на душе от собственного недоверия, так противно от самого себя.       — Смешной, — растянулся в слегка ленивой в своей манере улыбке Мин, точно кот. — У тебя сейчас такое опухшее лицо, что щёчки напоминают маленького и милого бельчонка.       Хосок заворожённо смотрел на Юнги и не мог отвести своего взгляда прочь. Какой же он:       — Хён, ты невероятно прекрасный!       — Ты намного больше, — тихо посмеялся Юнги, и нежно поцеловав парня в лоб, помог тому привстать. — Я купил нам билеты.       До прибытия поезда на станцию оставалось десять минут.       — Юнги~я, — протянул Чон с улыбающимся и сияющим лицом.       — Да? — держа в одной руке ладонь Хосока, а в другой собственный успевший опустошиться за ночь чемодан, с такой же весёлой улыбкой отозвался мужчина.       — Мои наклейки всё ещё на твоём лице, — и, согнувшись пополам, зашёлся в безудержном смехе.