Innamorato

      — Входи, дорогуша, — обманчиво ласково зовёт Арлеккино, подпирая длиннопалой рукой щеку. Ногти — черный, перемежающийся с кроваво-алым, глаза невозмутимо-добрые, поза расслабленная. Лини считывает всю нужную информацию за один беглый взгляд, прежде чем затворить за собой дверь, не позволяя аппетитному сладкому аромату пирога с ламповым колокольчиком просочиться наружу. И вот удивительно — аппетита у него нет и в помине, вид и запах еды скручивают желудок в узел как после долгого голодания. Он сам — лягушка под ножом препарирующего её ученого, он уже ничто и его дело лишь вникать в то, каким будет конец, вот и все дела. Еще когда он проходил по солнечной улице мимо кафе «Люцерна», здороваясь с владельцем и взяв себе чашечку покрепче, ему казалось, что злой рок уже наблюдает за ним. Что-то должно случиться. Занавес поднялся, представление началось. Любви и прощения достоин лишь тот, кто вовремя запросит пощады.       Хотя за что бы, собственно? Он сам не знает. Тревога часто сжирает его по кусочкам без особой причины, однако он научился умело скрывать собственный обглоданный труп даже от внимания сестры и брата. Он превращает воду в вино, слёзы высыхают у него на лице, не оставляя ни следа, и искривленные губы исправятся в идеальную улыбку, не дрогнув. Его страх будет прятаться за бравадой, и его отчаянная проницательность выступит на сцену, проявив себя во всей красе. В конце концов, всегда нужно быть готовым гореть, и он уже горит, но по другим причинам.       — Чай? Кофе? Что предпочитаешь?       — Я буду пить то же, что и вы, Отец.       — Ах, Лини, твоя верность меня так трогает.       — Мне жаль, что я не мог зайти раньше.       Ночная встреча на Пассаже Вазари не на шутку испугала его — и не на шутку возбудила, сердце ухнуло куда-то в подреберье и билось там горячо-горячо, пока он прижимался спиной к своей двери, восстанавливая дыхание. Он думал, что все эти ощущения, наверное, то же самое, что испытывают немощные старики в час последнего вздоха — в постели, посреди оживленной толпы, в уединении или в окружении родных. Они тоже хватаются за сердце, но им больно. Было ли больно ли ему? Разве что от того, как бессовестно прервали их молчаливую беседу. Их теплый и мокрый поцелуй, их разговор по душам.       — Я ведь не требовала от тебя сиюминутного появления. Присядь, Лини. Выпей со мной чаю.       Пить чай с Отцом — то, о чем он и мечтать не смел до недавнего времени, то, о чем нельзя было помыслить до того момента, пока перед ними не распахнулись двери будущего «Буфф д’Эте», приманивая уютом и светом. Лини и сейчас на свету, Лини в узком золотистом круге, прямо под шаром-люстрой, Лини берёт чашку в ладони, будто священный грааль с древнего алтаря, пробует на сладость — и ловит себя на мысли о том, что крепкий чай Линетт по сравнению со здешним покажется лишь мутной терпковатой водичкой.       — Я хочу познакомить тебя с кое кем весьма любопытным, — невзначай продолжает Отец, заботливо придвигая к нему тарелку с десертом. — Но пока он явно готовится ко встрече, имея в запасе еще полчаса, мы вольны поболтать как родитель с милым чадом. В конце концов, мы так давно этого не делали, дорогой мой Лини.       Моё любимое дитя. Мой преемник.       Он читает эти невысказанные слова в её взгляде и медленно подхватывает на кончик десертной вилки кусочек пирога. Начинка из лампового колокольчика, вымоченного в сахаре, смотрит из-под слоёв песочного теста лиловыми клочьями, как причудливое сладкое мясо, и почему-то хочется ударить кулаком прямо в середину пирога, точно внутри поселилось жуткое чудовище.       — Вас что-то беспокоит, Отец?       — Может быть, да, — Арлеккино смотрит в окно, смотрит на сияющие струи фонтанов, на носящихся туда-сюда детишек в компании родителей, на привычную всем суетливую жизнь столицы. — А может, нет. Ты же знаешь, в беспокойстве как в таковом нет прока. В бессмысленном ожидании конца, впрочем, тоже. Знаешь, Лини, я была бы очень рада, если бы не пришлось беспокоиться вовсе.       Он не может смотреть на пирог. Не может смотреть на неё. Он всё еще там, у собственного дома, окруженный темнотой, несмотря на десятки фонарей, и он всё еще в объятиях Ризли. Не в работе, как должен бы.       Вот к чему приводят ненужные сантименты, вот к чему приводит недопустимая жажда близости. Он не спит ночами, прячась в воспоминаниях — там, где не больно.       — Линетт очень беспокоится о тебе.       — Мы с сестрой стараемся держаться вместе.       — Но позавчера вы вместе были не до конца, верно? — дергает бровью Отец. — Ты бываешь груб с ней. В Семье подобное недопустимо.       — Я уже не ребёнок… — пытается оправдаться Лини. Получается как всегда.       — Для меня вы всегда будете детьми, — говорит Арлеккино — и лицо у неё такое, что иных возражений просто не находится. Она улыбается, будто говорит «вот и хорошо». А Лини лишь соглашается: да, хорошо. Хорошо.       Для неё они были, есть и останутся любимыми воспитанниками, которым было даровано всё. Её детишки, её сладкие конфетки в нарядных оберточках, какую ни разверни — по языку растечётся сладость. Загадочные, скрытные юркие зверёчки, готовые ради Семьи крутить колесо, пока не откажут лапки. В Доме Очага платят за оказанную милость и доброту — платят так, как сами того не ожидают и не осознают, а осознав, свыкаются и не видят противоречий.       — Я не была здесь слишком давно, — продолжает Отец, поднося чашку к губам. — Некоторые вещи не забываются. Некоторые вещи уже совсем не такие, какими ты их запомнил.       — С пристани в порту Ромарин открывается вид на холм, где мы когда-то играли с Линетт, — он перебегает из одного воспоминания в другое, точно страницу книги переворачивает, на мгновение жмурясь. — Он уже давно скрыт под водой. Так темно, так глубоко. Фремине мог бы добраться туда, но для него это место ничего не значит. Для нас же…       Он предпочитает не договаривать. Арлеккино тактично молчит, позволяя ему закончить свою мысль в уме.       — Шторм грядет, Лини, моё сокровище, — глаза её сверкают в вечернем полумраке совсем недобро. — Тысячи жизней скоро будут висеть на волоске — и он очень тонок. Знаю, что вряд ли выйдет удержать всех, но большую часть — вероятно.       — Вы о пророчестве? — растерзанный пирог на его тарелке напоминает отталкивающее месиво.       В последнюю их встречу Арлеккино обещала ему задание, выходившее далеко за рамки всего того, что приходилось выполнять ранее.       — Да, — вздыхает она, ковыряя ноготком изукрашенный край блюдца. — И мне понадобится вся твоя ловкость, вся наблюдательность Линетт и вся исполнительность Фремине. Меня интересует устройство машины-судьи, стоящей в оперном театре, этой Оратрис. Всё, что только можно о ней почерпнуть. Мне важно, чтобы твой подход был максимально мягким, не затрагивающим и не вовлекающим организацию в конфликт. Ситуация на политической арене нестабильна и Снежная не должна иметь никакого отношения к вероятным последствиям. Заметайте следы надёжно.       — Но… — шумно выдыхает он, покраснев и сцепляя пальцы на коленях.       Не сейчас, нет, что вы, я не готов, я не чувствую себя так, как должен.       Я был… неосторожным в своих привязанностях.       — Не смотри так удивленно.       Её темные глаза, эти два кусочка оникса, гипнотизируют его, влекут, будоражат, порождая внутри какое-то неясное желание беспомощно плюхнуться в ноги, прямо под украшенные рубинами шпильки, острые как бритва.       — Есть вещи, которые я поручаю контролировать и совершать тебе лично. И я полагаю, что моё доверие полностью оправдано.       Её доверие.       Моё доверие? Где же моё доверие? Кому я могу доверять безоговорочно?       — Оратрис — лишь первая часть скорого спектакля. Ну а со второй…       Лини не оборачивается, но слышит за дверью приближающиеся шаги — и находит себя барахтающимся в море невидимых мурашек по всему телу, с зашевелившимися на голове волосами, с комом в горле, со сдавливающей грудь тяжестью, со всем тем, что настигает в момент сильнейшего волнения, волнения, которому он не может найти оправдания. Руки ему не принадлежат, ноги тоже, даже глаза двигаются сами по себе, сама по себе поворачивается на скрип петель голова, и ухо ловит невозмутимое:       — Добрый вечер.       Бархатное, теплое, исполненное вежливости.       Добрый вечер.       Допустимо ли называть его добрым? Допустимо ли вообще как-то его называть? Ведь всё, что он получил за этот день, за этот час — задание, от которого зависит слишком многое. Задание, косвенно связанное с пророчеством. У него путаются мысли. Он думает о затопленном холме, он думает о холодной и всё-таки живой улыбке Арлеккино и он ловит взгляд Ризли, застывшего в дверях, ловит даже его секундную хмуринку, как крошечного светлячка в кулак. И кажется, что что-то звенит, разбиваясь на осколки, ломается, мнётся под его стиснутыми пальцами. Его трещащее по швам самообладание.       Отец встречает гостя с подобающими жестами. Отец как назло позволяет ему присесть рядом, на соседнее кресло с мягкими подушками, которых сам Лини не ощущает вовсе — лишь невидимые колючие иглы. Несколько раз они обмениваются взглядами, какими-то точечными, то вверх, то вниз, то к глазам, то к сжатым коленям, то к животам, как будто бы совершенно неосознанно.       — Ваше радушие не может быть не приятным.       — Титул герцога в Фонтейне способен заслужить не каждый. Я подумала, что вы привыкли к определенному… обхождению.       Переброска осторожными фразами, всё заучено годы назад, всё как по инструкции. Разговор, не живой и не мертвый. Стол устроен так, что они не могут соприкоснуться незаметно даже кончиками пальцев. Они словно в темноте или с повязками на лицах — никак не дойдут друг к другу, никак не воссоединятся.       И всё, что я слышал или знал о нём…       — Мой воспитанник, Лини. Мы в Доме Очага выстраиваем прочные связи и учимся доверять друг другу. Уверяю, в его присутствии можно быть откровенными.       Его обманчиво спокойный голубой взор не выдаёт и тени лишней мысли, лишь прижатая к сердцу ладонь призвана говорить о чем-то, что ведомо лишь им одним.       …ложь.       — Я прошу прощения, — Лини привстаёт, чтобы выйти из-за стола. — Наверное, мне стоит…       Арлеккино взглядом пригвождает его к прежнему месту. Он же попросту не готов и не смеет ей противостоять.       — Останься.       Она не объясняет причин ни ему, ни Ризли. Она продолжает говорить, и слова эти кажутся такими же тяжелыми, как брошенные камни, почти убийственными, чудом не задевающими ни его, ни высокопоставленного гостя. Их негласное молчание до сих пор не нарушено напрямую. Они общаются быстрыми смазанными взглядами, мимолетными, когда один передаёт другому сахарницу или по немой просьбе Отца разливает чай по чашкам.       — Хочешь уйти?       Лини бросает на дно его чашки два кусочка сахара.       — Нет. А ты?       — Я не знал, что ты — один из них.       Один из них. Так коротко и так исчерпывающе, что ему даже стыдно. Это не тайна, многие видели их за воротами «Буфф д’Эте», этого было довольно, но память рядовых граждан необычайно коротка, а «Паровая Птица» выпускает сразу несколько номеров в день, новости сменяются одна за другой, некоторые скандалы не успевают раздуться до того, чтобы иметь какие-то последствия. Да и что им за дело до того, какие дела проворачиваются под их носом, пока существуют фокусы, которые тяжело раскрыть, пока есть трюки, на которые смотрят с открытым ртом, пока есть собирающиеся вокруг них детишки на улицах, пока…       — Твоя госпожа нарушила наше молчание за нас.       — Она не моя госпожа. Она — Отец.       Дети подчиняются Отцу. Дети — преданные мышки, шныряющие по городу и за его пределами, собирающие сведения по крупинкам, шустрыми тенями приходящие и уходящие, шурша украденными бумагами и компроматом. И в моменте, когда от них ничто не требуется, они сидят дома, каждый в своей комнате и каждый от чего-то да страдающий.       Твоя госпожа нарушила молчание за нас.       Они беседуют о каком-то соглашении. Ухо, наученное игнорировать то, что не касается ни его, ни Линетт, ни Фремине, не воспринимает ни условия, ни сроки, ни мельчайшие нюансы. Он подкладывает себе еще один кусок пирога с ламповым колокольчиком, когда чувствует мягкое прикосновение дорогой ткани к острому колену. Чувствует его ногу, чувствует его прижавшееся теплое бедро, близко-близко, можно как будто бы дотянуться рукой. Но не при Отце. Не при Отце ему надлежит краснеть и ловить ртом воздух. Эти эмоции и эти чувства для Отца не предназначены.       — Я боюсь, что не смогу принять ваше предложение, — говорит он, качнув головой. — Потому как, несмотря на описанные вами возможные выгоды, не нахожу его привлекательным. Или хотя бы достойным.       — Цель, мне думается, весьма достойная, — Отец улыбается, однако Лини слишком хорошо знакома эта улыбка. — Вы ведь осведомлены не хуже меня, Ваша Светлость.       — Тебя и впрямь называют Вашей Светлостью?       — Часто. Это лишь формальность. И щепотка вежливости. Я буду рад, если и ты меня так назовешь.       — Что вас смущает, герцог? Мне казалось, вы так же по-своему хотите заботиться о благополучии Фонтейна, разве нет?       — Вы не ошибаетесь. Однако при этом я полагаю, что Фонтейн и его Архонт достаточно самостоятельны, чтобы найти решение проблемы, если вдруг таковая возникнет. Я также полагаю, что череда совпадений, связанных с пророчеством, является именно совпадениями. Эта мысль вселяет в меня… спокойствие. И даже если бы всё было в порядке, мы с вами вряд ли пришли бы к общему знаменателю. Крепость Меропид — автономия. Снежнийцам нечего там делать. И нечего делать на поверхности в том числе.       Отпуская его бродить по ночному Кур-де-Фонтейну в одиночестве, Линетт сказала: Отец будет в ярости. Пожалуй, Лини лишь сейчас успевает в полной мере понять одно — ярость вот-вот хлынет на гостя бешеным потоком, погребая его под собой.       Значит ли это, что мы враги? Имеем ли мы еще какое-то право на сближение?       Имею ли я вообще право хоть на что-то?       Жар тела Ризли, сосредоточенный в одной конкретной части, в прижатом к его бедру колене, сводит Лини с ума. Когда Арлеккино, не став тратить время впустую, холодно прощается с неудавшимся партнером, он молча вызывается проводить гостя. И неожиданно получает согласие.