Yakamoz

Все живое умирает. Все сущее обращается в прах. В этом мире вечная только тьма, из которой рождается человек и в которую возвращается, закончив свой путь на земле. Феликс с тьмой до следующей встречи и не прощался, передышек не делал. Он не был одним из тех везунчиков, кому удалось избежать ее в этот короткий отрезок времени, называемый жизнью. Феликс сам выбрал прятаться в ней, сделал ее своей комфортной зоной, а она подошла слишком близко, стала верным другом и не позволяла себя отталкивать, обещая, что так будет не больно. Ведь увидевший свет, никогда не захочет добровольно вернуться к тьме, а тот, кто о нем только наслышан, останется с ней. Тьма в жизни людей проявляется по-разному: у кого-то это родители, которые и есть главные палачи мечты и целей, у кого-то их отсутствие, ведущее к вечному желанию получить любовь и одобрение от чужих, у кого-то плачевное социальное положение, проблемы с принятием себя и отсутствие веры в лучшее. У Феликса последнее, и он с рождения в рядах тех, для кого тьма уже родная. Она всегда была с ним, и даже в редкие моменты, когда казалось, что света в нем больше, Феликс знал, что она все там же, сидит под грудиной и ждет своего часа. И он настал. Только в этот раз она не просто поднимается в нем, но и окружает его со всех сторон, закрывает собой даже солнечный свет. Она шепчет, что если Феликс умрет, ничего не изменится, он просто вернется домой, ведь тьма и есть то, в чем он всегда жил. Феликс ей верит, потому что она единственная, кто никогда не подводил и не разжимал когти, крепко держащие его за руку. Феликс умрет, и даже листик с дерева не упадет. Очередная пропащая душа, чье появление в трущобах почти никто не заметил, не заметит и его уход. Дольше всех будет страдать мама, больше всех будет страдать Хенджин. Но время, которое ошибочно принято считать лечащим, ведь ничего по сути оно не лечит, а просто притупляет память, как и всегда сделает свою работу и поможет забыть. Сперва из памяти сотрутся его улыбка, запах, лицо с каждым разом будет все мутнее и мутнее, а когда пропадет его голос, чтобы вспомнить который придется включать записи — тех, кто скорбит, окончательно отпустит. Его смерть разобьет сердце, которое время склеит, должно склеить, ведь теряя любимого — нельзя хоронить и себя. Феликс никогда вслух в этом не признается, но он всегда подсознательно считал, что Хенджин сильнее его, и пусть будет так, ведь тому, кто разбудил в нем жизнь, он страданий не желает. Феликс умрет — ничего не изменится, Феликс убьет — изменится все. Он поднимает голову к небу, словно ищет помощи в нем, но, как и всегда, получает в ответ тишину. Его изодранные ладони покрыты кровью, собственное сердце все еще бьется в горле, а под ногами бездыханное тело того, кого он убил. Хотя сознание информацию пока воспринимать отказывается, Феликс знает, что все именно так. Она теперь не просто близко, он и есть тьма. Феликс слышит свист шин на асфальте, выныривает из поглощающего все вокруг мрака и, повернувшись, смотрит на торопящегося к нему Хенджина. Нужно взять на себя ответственность, дать ответы, понести наказание за содеянное, но Феликс последствий не боится. Все, чего он боится, смотря на идущего к нему Хенджина — это глаза, в которых он может увидеть разочарование. Феликс чувствует себя пятилетним ребенком, потерявшим в песочнице новую игрушку, на которую так долго копила его мама. Хочется плакать в голос, повторять: «я не нарочно», и прижаться к груди, в которой бьется его единственный свет. Он снова жмурится, совсем по-детски надеется, что, открыв глаза, окажется в своей постели, и произошедшее будет всего лишь сном. Феликс бил, унижал, грабил, занимался вандализмом, но он никогда не отнимал ничью жизнь и не хотел быть убийцей. Даже если весь мир в это не поверит, пусть только верит Хенджин. — Ликси. Чужая кровь на руках раздражает кожу, заставляет ее вспениваться и пузыриться, ни на миг не позволяет забыть о произошедшем. — Ликси. Хенджин трясет его за плечи, обнимает, снова трясет, но Феликс ни на что не реагирует, продолжает смотреть стеклянным взглядом, в котором осознанности ноль. — Ты пугаешь меня! — кричит Хенджин, и парень наконец-то промаргивается. В глазах Хенджина неприкрытый страх, его волосы взлохмачены, а судя по рукам, которые все еще на плечах Феликса, он с кем-то дрался. — Я убил его, — еле выдавливает из себя Феликс, горло которому дерут сухие рыдания. — Я его убил. Только сейчас Хенджин оборачивается и смотрит на лежащего на земле ничком Уджина. Когда Хенджин подъехал, он был настолько рад видеть Феликса живым, что не зациклился на лежащем парне, подумав, что тот его просто избил. Хенджин нагибается, поворачивает Уджина, голова которого разбита, судя по всему, лежащим невдалеке булыжником, и проверяет его пульс. У Уджина пульса нет, как уже, кажется, и у Хенджина, осознавшего чудовищную новость. Он поднимается, вслушивается в пока еще издали доносящиеся до них звуки сирен и смотрит на чрезмерно спокойного внешне Феликса. Хенджин подозревает, что истинная буря скрывается глубоко внутри, и долго не может подобрать правильные слова, чтобы не выпустить ее наружу. Он сомневается, что, случись у Феликса срыв, он с ним справится. Кажется, одно неловкое движение, ненароком озвученное слово, и парень перед ним по швам разойдется. Звук сирен все ближе, драгоценное время утекает сквозь пальцы, и Хенджин, который единственная опора Феликса сейчас, снова обхватывает его за плечи и заставляет смотреть на себя. — Слушай меня внимательно, — легонько его встряхивает, потому что Феликс никак не может сфокусировать взгляд. — Это я его убил. Я это сделал. — Что ты говоришь? — сбрасывает оцепенение Феликс и, не понимая, смотрит на парня. — Это я убил ублюдка, мы оба это подтвердим, — второпях объясняет Хенджин. — Меня быстро вытащат, наймут лучшего юриста и все уладят, тем более это была самооборона. А тебе нельзя в тюрьму. Ты там и погибнешь. — Ты несешь бред, — отшатывается к ограждению Феликс и прислоняется к нему, потому что ноги его уже не держат. — Хоть раз в жизни прошу, послушай меня, — закрывает собой солнце Хенджин. — Это самое верное решение. Тебе не о чем переживать, я все решу, но я не переживу, если тебя посадят. Феликс смотрит отрешенно, сам каждое слово сквозь себя пропускает и, осознав их значимость, улыбается. Не вымученной улыбкой, не истеричной, а самой настоящей от всего сердца, смотрит ему в глаза, и веснушки на его лице разбегаются. Ребенок в песочнице получил то, чего не ожидал, значит, все остальное неважно. — Рожденный во тьме в ней и останется, Хенджин, — Феликс берет его за руку и крепко сжимает, не реагирует на подъезжающие полицейские автомобили. — Я не смогу жить с тем, что подставлю тебя и неважно, на час, на год или десять. — Плевать, я выберусь, пойми же, — их пальцы теперь сцеплены в замок. — Я это сделал, я забил его до смерти, притом при свидетеле, но и без него, тебе бы никто не поверил, — утыкается лбом в его плечо Феликс, вбирает тепло, которого может лишиться навсегда. — Я тот, кто на такое способен — это прописанный еще до меня путь тех, кого называют отбросом. Так и должно было случиться, ведь нельзя уйти от своей сущности. — Не говори так, мы все уладим, все будет хорошо, — крепче прижимает его к себе Хенджин, не смотрит на окружающие их тени. — Все не будет хорошо, но будет по-моему, — Феликс не договаривает, потому что его оттаскивают в сторону и заводят руки за спину. Хенджин срывается к нему, но его хватает полицейский и, вжав лицом в капот автомобиля, приказывает подчиниться. — Он не виноват! — кричит Хенджин, пытаясь вырваться, и с ужасом следит за тем, как грубо Феликса пытаются запихнуть в автомобиль. — Он защищался! — Это выяснит суд, — защелкивает наручники и на руках Хенджина полицейский и, несмотря на его попытки оказать сопротивление, усаживает его во второй автомобиль. — Не отчаивайся, Ликси, — не дает закрыть дверцу Хенджин, никак не уберет ногу, хотя железо уже оставляет на ней синяки. — Я тебя вытащу, обещаю, ты выйдешь, и все будет хорошо! Феликс прислоняется лбом к стеклу, одними губами произносит «прости» и думает о том, что хорошо в его мире не бывает, а если и появляется, то за него всегда приходится платить. За то, что полюбил, посмел надеяться и дал надежду, за то, что вопреки разуму и реальной ситуации перестал притворяться, принял свою ориентацию и позволил себе быть честным с окружением. Не растут цветы на усеянной солью почве. Не проникает свет в пропитанную мраком дыру. Таким, как Феликс, исход готовит сама судьба, а она из расписания почти никогда не выбивается. Свои двадцать он должен встретить или в тюрьме, или в притоне наркоманов, или же уже на глубине двух метров под землей. По-другому никак. Не на их улице разбитых надежд, где мечтам свойственно умирать, еще не родившись. Чудовищ порождает среда, место, в котором рождается ребенок, общество, с которого они и берут пример. Феликсу еще два года до двадцати, а за него уже выбор сделан. Он сядет, возможно, даже выберется из тюрьмы живым, но с пустыми глазами, жаждой наживы и несмываемыми пятнами чужой крови на руках. Этот Феликс умрет, а в тюрьме родится другой, тот самый, которого уже заслуженно будут называть чудовищем. Феликс с новым собой пока не знаком, но уже боится. Мало для кого опыт тюрьмы проходит бесследно и не меняет психику, а учитывая, что у Феликса она и так сломана, у него шансов никаких. Неизвестно, сколько лет он в итоге получит, но будь это даже короткий срок, обреченный на существование в четырех стенах, угнетаемый подозрениями и постоянным страхом, лишенный возможности свободы как таковой и свободы выбора, он больше никогда не будет прежним. О том, что на его руках кровь другого человека, он пока даже и не думает, ведь именно это может подкосить его куда сильнее, чем жизнь за решеткой. Все, что отныне Феликсу остается — это жить воспоминаниями о былой свободе и любви, которая даже не отпраздновала свою годовщину. А вспоминать есть что, ведь за несколько месяцев Феликс пережил то, что другие могут не пережить и за всю жизнь. Любовь к Хенджину ворвалась в его жизнь не как ураган, не повернула ее вверх дном, она пробиралась к нему по чуть-чуть, просачивалась сквозь щели в броне, собранной из принципов и чужого влияния, шаг за шагом пленила его и в итоге оказала колоссальное влияние на его личность и ценности. Он становился лучше с Хенджином, он хотел развиваться, расставил приоритеты, а в итоге поглотил своей тьмой весь свет, который привнес в его жизнь Хван. «Не надейся, и больно не будет», повторял вечерами у Подвала парням Феликс, а сам себя не послушался. Он открыл двери, растопил глыбу льда, в которой прятал свое сердце, и сейчас ему очень больно. Но боль эта другая, она с привкусом полыни, пропитанная безысходностью и отчаянием, и в этот раз он вынужден справляться сам, потому что его обезболивающее будет по ту сторону от колючей проволоки. Первый допрос проводят прямо в участке, Феликс, как в прострации, коротко отвечает на вопросы, рассказывает, как его привезли утопить, угрожали ножом, и что парней было двое. По словам Феликса, он смог вырваться, забил Уджина подобранным с земли камнем, а второй парень, поняв, что он не в себе, сбежал и вызвал полицию. Все его слова тщательно записывают и провожают в камеру. Феликс отчаянно не хочет идти, даже спотыкается о собственные ноги, но его толкают в плечо, заставляют двигаться. Феликсу страшно, одиноко, ему кажется, что стоит ему оказаться за решеткой, пусть в данном случае и временной, учитывая, что он пока все еще в участке, то он больше дневного света не увидит. Он даже оборачивается к полицейскому, ведущему его, открывает и закрывает рот, но и слова из себя не выдавливает. Когда это хоть кто-то отвечал на его просьбы и мольбы? Таких, как Феликс, ведь не слушают, а если и пробуют, то каждое слово ставят под сомнение, так что и пытаться не стоит. Всю свою жизнь Феликс добивался всего своими руками и поломанными костями. И тут выход один — он или продержится и выйдет чудовищем, или напорется на чью-ту заточку и закончит свое жалкое существование. Сейчас Феликс не видит, в чем тут разница.

***

К Феликсу Хенджина не подпускают, и хотя они находятся в одном участке, парень его даже не видит. Хенджин сидит за столом потного полицейского, мучительно долго записывающего его показания, стучит нервно пальцами по бутылке с водой, которую ему передали, и горько усмехается. В участке с ним носятся, даже кофе предлагали, успокаивали, просили ни о чем не беспокоиться, а ведь он тоже был на месте убийства, он тоже оказал сопротивление полиции. Феликса, небось, волокли сюда, как уличного пса, не считались и издевались над его и так напуганным мальчиком. А все почему? Просто потому, что Хенджин, который сам еще ничего толком в жизни не добился, родился в уважаемой в городе семье, а Феликс — отброс. Убей Хенджин Уджина прямо в участке, ему бы сошло это с рук, он ни секунды в этом не сомневается, ведь за последствия отвечал бы не он лично, а банковский счет его родителей. Хенджина вымораживает от этой несправедливости, хочется разукрасить лица сюсюкающихся с ним представителей закона и сорваться к Феликсу, который так и не понял его и не принял помощь. Он раздраженно убирает челку с глаз и все ждет, когда ему уже отдадут телефон, чтобы позвонить дяде Тому. План парня не успевает реализоваться, потому что он видит вбежавших в участок Соен и семейного юриста, который на их деньги недавно купил себе особняк на Мальдивах. Хенджин терпеливо стоит в углу и ждет, пока мама решает вопрос с его штрафом за неповиновение полиции и забирает его вещи. Стоит женщине закончить, как парень срывается к ней. — Сынок, как же так, что ты делаешь? — не дает ему открыть рот Соен и, схватив за руку, ведет наружу. — Столькие меня уже видели, начнут задавать вопросы, а мне от стыда и ответить нечего, — причитает женщина и останавливается у автомобиля. — Видит Бог, я уже смирилась с твоей ориентацией, даже с тем, что тебе плевать на свою семью, но сопротивление полиции? Ты с ума сошел? — Ты успеешь меня поругать, и тебе есть за что, но это все потом, — не переставая, оглядывается Хенджин, который пусть и знает, что Феликс снаружи не появится, надежду не теряет. — Мам, он же ребенок, он защищался, а они его арестовали, прошу тебя, помоги ему. — Что ты несешь? — разинув рот, смотрит на него Соен. — Речь о тебе и твоем будущем, которое уже омрачит тот факт, что ты водился с убийцей, а ты еще просишь за него! — У дяди и у тебя есть знакомые, я же знаю, ваши друзья сидят в судах и в правительстве, попроси их, умоляю, поможем ему выйти оттуда, — не слушает ее Хенджин и, схватив женщину за руки, с мольбой смотрит в ее глаза. — Послушай меня, — отбирает руку шокированная его словами Соен и привлекает внимание разгуливающих на парковке представителей закона. — Он убийца. Он убил другого человека, такого же молодого парня, как и он. Почему ты не понимаешь этого? Почему ты настолько слеп, что не видишь, в кого на самом деле ты влюблен! — Это же улицы, — хватается за голову Хенджин, который, кажется, разговаривает со стеной. — Не убил бы он — убили бы его! Я знаю Ликси лучше всех, мама, почему ты не веришь мне? — Я, может, и плохая мать, учитывая, что ты со мной даже не считаешься, но, Джинни, он забил камнем человека до смерти, полиция сказала, у него череп размозжен. Как можешь ты просить за такого монстра? Как можешь ты любить убийцу? — прикрывает рот женщина, не узнающая своего сына. — Не поступай так со мной, молю, не делай этого, — качает головой Хенджин, глаза которого уже блестят. Спазмы парализуют челюсть, он судорожно ловит ртом воздух, с трудом проглатывает дерущий горло комок обиды и отчаяния. — Джинни, дорогой, — обхватывает ладонями его лицо Соен, которую пугает вид сына, но еще больше ее пугает то, как он одержим. — Клянусь, я буду жить, зная, что ты не заведешь нормальную семью, не порадуешь меня внуками, не продолжишь дело семьи, но я не смогу жить, если сама лично толкну тебя в его руки. Он монстр, и когда-то ты меня простишь, поймешь и еще спасибо скажешь, что я этого не допустила. — Это вы монстры, — скидывает с себя ее руки парень и делает шаг назад. Его глаза смотрят на мать, но видят вместо нее врага, а сейчас она им точно является. Ребенок, спасший свою жизнь с помощью камня, не заслуживает такого отношения, и похуй, что скажет весь мир, Хенджина не переубедить, потому что он точно знает, что поступил бы так же. А еще он знает, что тогда Соен бы его защищала, и от этого больнее всего. «Нет чужих детей» — написано на входе благотворительного фонда его семьи, и это просто красивая надпись, потому что иначе того, кто за этой стеной, не лишали бы света. — Вы делаете из него монстра, оставляя за решеткой, — пропитанным ядом голосом говорит Хенджин. — Вы и понятия не имеете, что у него доброе сердце, что у него есть мечты, что он мог бы жить другой жизнью, но ее ему так и не показали, не дали выбора. Отказываясь от него, ты отказываешься и от меня, поэтому продолжай вешать ярлыки, а я ухожу. — Не смей говорить такое и уходить, я тебя не отпускала! — хватает его за руку Соен, но Хенджин грубо вырывает ее и идет к тротуару. Соен еще долго кричит его имя, но парень даже не оборачивается. — Остынешь, все поймешь и вернешься, — берет протянутую шофером салфетку женщина и садится в автомобиль. Хенджин плетется по тротуару вниз, не знает, куда именно идет и зачем и, не переставая, думает о том, как помочь Феликсу. Самый родной человек только что оттолкнул его, об остальных уже и думать не стоит. Голова разрывается от мыслей о дальнейших действиях, а сердце плачет, стоит подумать, что его напуганный мальчик сидит в одиночестве в темной камере. Внимание Хенджина привлекает тормознувший рядом мерседес, и он, подняв глаза, видит спешащих к нему Минхо и Джисона. — Ты был там, что, блять, произошло? — налетает на него Минхо. — Это правда? Он замочил Уджина? Хенджин просто кивает и, прислонившись к стене, просит у Джисона воды. Друг достает ему бутылочку из автомобиля и топчется рядом, не зная, что сказать. Двадцать минут назад ему позвонил Минхо, который узнал о случившемся от парней из банды Уджина, и, не поверив, отчаянно пытался дозвониться до Хенджина и Феликса. — Пойду к нему, мне надо увидеть его, поговорить, — ерошит волосы Минхо, который в шоке из-за произошедшего. — Как так произошло? Что вообще могло случиться? — Не трать свое время, — жадно пьет воду Хенджин. — К нему не пускают, но скоро его перевезут в место заключения до суда, и там уже можно будет увидеться. Эти уебки напали на него, хотели убить, а он защищался. — Ты думаешь, это была самооборона? — чешет голову Джисон и оказывается впечатанным в стену. — А что это было? — рычит Хенджин, не реагируя на пытающегося оттащить его Минхо. — Тоже думаешь, что он монстр? Тоже на их стороне? — кричит в лицо и, отлетев к автомобилю, зло смотрит на прикрывшего собой Джисона Минхо. — Я не то имел в виду, прости, — прячется за Минхо Джисон. — Я же не знаю подробностей. Я правда не сомневаюсь в том, что этот отморозок заслужил. Я сам бы его замочил! — Осталось доказать это в суде и вообще показать им всем, кем именно был Уджин, иначе мы потеряем Ликси, — качает головой Минхо, не сводя глаз с неадекватного сейчас Хенджина. — Из нашего района пацаны часто падают в систему, и, честно, надеяться не на что, потому что итог всегда один. — Не в этот раз, — сжимает зубы Хенджин. — Мы не допустим этого, Ликси выйдет. — Пиздец, как же предки заебали звонить, — достав телефон, смотрит на экран Джисон. — Ладно, увидимся позже и все обсудим, я пока постараюсь с дядей поговорить, так что дай авто, мой на штрафной, — протягивает ладонь Хенджин, и Джисон покорно передает ему ключи. — Такси вызову, подброшу тебя до твоей тачки, а сам домой залечу, родаки что-то совсем разошлись, — открывает приложение на телефоне Джисон, а поглощенный мыслями о друге Минхо закуривает.

***

Хенсона Хенджин находит дома. Мужчина, несмотря на позднее время, не спит и, впустив племянника, сразу же идет к бару. Хенджин и сам бы не отказался выпить, но нужно сохранять трезвость ума, иначе любимого ему не спасти. — Ну что, наконец-то понял, с кем связался? — сделав глоток, поворачивается к парню Хенсон. Хенджин облегченно выдыхает, ведь дядя уже в курсе, и рассказывать, что случилось и заново это все переживать не придется. — Я знаю, я не всегда был хорошим племянником, часто тебя разочаровывал, — осторожно начинает Хенджин и медленно идет к мужчине. — Но сейчас я готов признать все свои ошибки и молить тебя о прощении, только помоги ему. — Вырасти уже, Хенджин, там помогать некому, — устало вздыхает ожидающий именно этого Хенсон. — Его путь пришел к логическому завершению. С ним все кончено. — Он не убийца, никогда им не был, — все еще не гаснет надежда в Хенджине, который, глотая свою гордость по дороге сюда, уже подозревал, что ничего не добьется. — Открой глаза, сынок, — со стуком ставит стакан на стойку Хенсон. — Он был вором, хулиганом, продавал наркотики, но ты все равно был на его стороне, и мы не могли ничего с этим сделать. Но сейчас все по-другому, он перешел черту, и ни один человек в мире не позволит своему ребенку путаться с убийцей. Даже твоя мать со мной согласна. Почему ты сам не можешь этого понять? — Тебе всего лишь нужно сделать пару звонков и спасти его, неужели это так трудно? Неужели я не заслуживаю хоть какой-то помощи от своей семьи в такой тяжелый для меня период? — с трудом уговаривает себя не срываться Хенджин, ведь разнеси он весь дом и даже разбей лицо Хенсона — он ничего не добьется. — Ты сам ему можешь помочь, если забудешь о нем и перестанешь думать, что свобода его спасет, — размеренно говорит Хенсон. — Пусть ответит за свое преступление, пусть отсидит, а там, глядишь, и поумнеет, пожнет плоды своих деяний. — Система губит людей! — все-таки теряет контроль Хенджин. — Она сломает его, сделает абсолютно другим человеком, и он даже может не выжить. Все, что я у тебя прошу — один звонок или сумма, которую ты тратишь на каникулы с семьей. — Я такой грех на душу не возьму, прости, — цокает языком Хенсон. — Убийца должен сидеть! По твоей логике мы должны выпустить наружу всех преступников, ведь у каждого из них явно есть хоть один любящий их человек. Я свои с трудом заработанные деньги на его адвоката тратить не буду. — Ты же богат! — кричит Хенджин, в котором последняя стена, удерживающая его гнев, с грохотом рушится. — У тебя столько денег, что ты при жизни их потратить не успеешь, а сдохнешь, их и передать будет некому. Гроб из золота себе отольешь? Заберешь все свое добро на тот свет, попробуешь им там от своей низкой души откупиться? — Ты переходишь черту, — багровеет Хенсон. — Потому что правду говорю? — криво улыбается Хенджин. — У меня нет доступа к счету пока, и я должен умолять вас, и я готов умолять, но вы настолько глухи к моим мольбам, что теперь я точно знаю, чудовища — это вы. Вы убиваете его мечты и его самого, прикрываете свою жадность заботой обо мне, но на хую я вашу заботу вертел. Катитесь к черту, больше я вас обоих видеть не хочу, — идет к выходу. — Об экзаменах лучше думай! О своем будущем, которое уже замарал этот отброс! — кричит ему вслед Хенсон, который не может скрыть, как он доволен тем, что все именно так сложилось. Хенджин покидает двор особняка, а Хенсон наливает себе второй стакан и чокается с бутылкой.

***

У Хенджина телефон разрывается из-за звонков матери, но он отвечать и не думает. Он не солгал, больше он домой не вернется. У него его и нет, ведь дом — это место, где человеку хорошо, где его понимают и о нем заботятся. В доме Хенджина одни злые языки и взгляды, полные осуждения. Плевать, как себя оправдывают его родные, Хенджин окончательно понял, что в этой войне за свою любовь он один. Хенджин вытащит Феликса из тюрьмы или умрет, пытаясь. Третьего не дано. Он сворачивает на улицу Джисона, собираясь переночевать у него и вернуть ему машину, и замечает у ворот Додж Минхо и самого парня, сидящего на тротуаре. — В чем дело? Ты чего тут торчишь? — идет к нему передумавший заезжать во двор Хенджин и на ходу натягивает на себя кожанку. — Предки мою принцессу не выпускают, — кивает на ворота Минхо. — Чего так? — Новости разлетелись по всему городу, — поднимается на ноги Минхо. — Подросток забил подростка до смерти. Вот и его родители узнали, что он с нами тусуется, и спохватились. — Пиздец, — подпирает плечом ворота Хенджин. — Смысл тогда тебе тут торчать? — Да вот размышляю, брать тараном или сдаться, — смеется Минхо. — А если серьезно, я не знаю, что делать, куда пойти. Не могу быть дома, задыхаюсь, не могу бесцельно слоняться по улицам — этим я Феликсу тоже не помогаю. Короче, заебало нахуй все. — Я понимаю, — тихо говорит Хенджин. — Не-а, нихуя не понимаешь, — цокает языком Минхо. — Он же мне как брат. Он же как часть меня. Блять, мы выросли вместе и сдохнуть должны были вместе в какой-то драке. Такой сценарий я не рассматривал, и, сука, я беспомощный долбоеб, все вокруг хожу, а как помочь не представляю. — Именно что понимаю, особенно то, каким беспомощным ты себя чувствуешь, — кривит рот Хенджин. — Меня официально нахуй все родные послали. О, идет, — кивает в сторону бегущего к ним Джисона. — В тачку мигом, — кричит Джисон и первым залетает в Додж Минхо. Парни вопросов не задают и через десять минут уже несутся по шоссе в сторону района Минхо. — Пиздец, они мне карты заморозили, комендантский час объявили, — машет руками перевозбужденный после скандала с родителями Джисон. — Меня, блять, в клетку можно усадить? Да я любую решетку перегрызу! — Кто их осудит? — вздыхает Минхо, ловко управляясь с рулем. — Иногда мне кажется, что всем взрослым после тридцати раздают особую пилюлю, которая запрещает им думать и заставляет их всех говорить и делать одно и то же, — падает обратно на сидение Джисон. — Я согласен, я сегодня от двоих услышал все то же самое, — кивает Хенджин, и стоит Минхо припарковаться у Подвала, выходит из машины первым. — Ну что с адвокатом? Есть новости? — догоняет его уже у входа Джисон. — Какие новости, если мать и урод Хенсон мне отказали, — смотрит на него Хенджин. — Откуда у меня столько денег на адвоката, учитывая, что хороший будет брать два куска в час? — У меня теперь денег тоже нет, — опускает плечи Джисон. — А тачка на имя маман, как и твоя в принципе. — Даже если я продам все, что у меня есть, я не смогу спасти его просто деньгами, тут нужны еще связи, давление, — ерошит волосы Хенджин. — Особенно учитывая то, откуда он и как относятся к таким парням, плюс еще сколько внимания привлекает это дело. — Дохуя, — согласен с ним Минхо. — Все на ушах стоят, в школу журналисты приезжали, в районе постоянно люди в костюмах. Короче, тут ад творится. Я к маме Феликса заезжал, поддержать, узнать, что надо, там тоже пресса пасется. — Бедная женщина, а я ведь о ней еще подумать и не успел, — корит себя Хенджин. — Она разбита, но надежду не теряет, — заверяет его Минхо. — Пацаны, вы не кипятитесь, чисто для интереса спрошу, — прокашливается Джисон. — Вас совсем не беспокоит, что он замочил другого чела? — Нет, потому что иначе этот отморозок замочил бы его, — отрезает Хенджин. — Я с ним согласен, — подтверждает его слова Минхо. — А я вот немного испугался, — бурчит Джисон. — Вот дружишь с челом и не подозреваешь, на что он способен в минуту отчаяния. Я его теперь боюсь чуток. Тут еще говорят, что его будут судить как взрослого плюс убийство с особой жестокостью. — Суки, — выругивается Хенджин. — Это была самооборона! — Госзащите насрать на очередного подростка из неблагополучного района, который попадет за решетку, они даже стараться не будут, — пинает пустую банку на тротуаре Минхо. — Нам нужен самый крутой адвокат в городе и все наши доказательства деяний Уджина. — Вот это отличная идея, — воодушевляется Хенджин. — Мы ведь можем показать всем, кто такой Уджин, и люди поймут, что Феликс защищался. — Я займусь тем, что мы уже собрали, — кивает Минхо и хмурится, заметив вышедших наружу Чанбина и парней. — Вас, блять, только не хватало. Хенджин и Джисон сразу напрягаются, мысленно готовятся к бою, а Минхо разминает шею. — Спокойно, мы с миром, — выставляет руки вперед Чанбин. — Мы хотим знать, чем мы можем помочь Феликсу. — С хуя вам это делать? — прищурившись, смотрит на них Минхо. — Он замочил уебка, которого боялись все, и заслуживает наше уважение, — отвечает Чанбин. — То, что вы пидорасы, все так же мерзко и нами принято не будет, но Феликс поступил, как мужик, избавил район от зла, и мы на его стороне. Хенджин, который в таком отчаянии, что готов принять любую помощь, тянет Минхо назад, а сам, выйдя вперед, рассказывает парням об идее вывести Уджина на чистую воду.

***

Сегодня Феликса переведут в следственный изолятор, в котором он будет сидеть до суда, и Хенджину не верится, что Том, в отличие от родных, прислушался к его мольбам и, несмотря на то, что он не член семьи Ли, разрешил увидеть парня до перемещения. Хенджин снова забирает мерседес Джисона и несется к участку на всех скоростях. Кое-как протиснувшись между двумя полицейскими автомобилями, он срывается ко входу, но внутрь не заходит, заметив идущую к остановке Чжинри. — Миссис Ли, — догоняет женщину Хван, и стоит ей поднять на него мокрые глаза, как у него самого под веки песок забивается. — Он хороший мальчик, я им сказала, объяснила, что мой Ликси и муху не обидит, — опирается о него еле стоящая на ногах Чжинри, а Хенджин смотрит на ее растрепавшиеся волосы, с которыми играет ветер. Лучше так, чем в глаза убитой горем матери. — Он взрывной, непослушный, но он бы никогда… — голос женщины срывается, и Хенджин, притянув ее к себе, крепко обнимает. — Я столько плохого ему сказала, из-за тебя я его ругала, моего малыша, — всхлипывает ему в грудь Чжинри, — а теперь он там, за решетками, одинокий и напуганный. У Хенджина язык липнет к небу, он борется с затапливающей его с головой обидой на судьбу и не может выдавить из себя и слово. А смысл разговаривать, если все его слова — пустой звук. Он фактически ничего не может сделать, и хотя кормить Чжинри пустыми обещаниями — низко, понимает, что без них она совсем рассыпется. — Ты поможешь ему? — отпускает парня Чжинри и всматривается в его лицо. — Можешь убедить их, что он не убийца, он хороший мальчик, он очень хороший, — как в исступлении повторяет. — Я знаю, — прячет глаза Хенджин, для которого эта женщина внезапно самая родная в мире, ведь никто не бывает так близок человеку, как тот, кто разделяет его боль. — Все, что могу — сделаю. — Мы бедные люди, ничего у нас нет, но я продам дом, я уже позвонила знакомому риэлтору, — достает из сумки измятый сырой платок Чжинри. — Он говорит, что в нашем районе никто дом покупать не будет, но я все равно продаю, вдруг кто-то захочет, и я смогу нанять адвоката. — Где вы потом жить будете? У вас же ничего кроме этого дома нет, — с болью смотрит на нее Хенджин. — Идите домой, миссис Ли, постарайтесь успокоиться, — просит ее парень, в котором злость на собственную семью пробивает потолок. Несчастная женщина лишится единственного сына, только потому что системе насрать на смягчающие обстоятельства, а его семье насрать на всех, кроме себя. — Я сделаю все возможное и невозможное, я вам обещаю, — крепко сжимает ее руку. — Сделай, умоляю, но вытащи его оттуда, — выравнивает дыхание Чжинри. — Ваши отношения — грех, но вы сами будете за него отвечать, и я не права, что оттолкнула моего сына из-за них. Помоги ему, я в долгу не останусь, полы у вас мыть буду, до конца жизни буду таскать… — Миссис Ли, пожалуйста, — останавливает ее Хенджин, чью и так израненную душу режут ее слова. — Его свобода важна мне не меньше, чем вам. Хенджин вызывает не перестающей его благодарить женщине такси и, проводив ее, идет в участок. Время словно застыло, и сколько бы он ни гипнотизировал глазами часы на стене, стрелка на них не двигается. Хенджин сидит в приемной, раздирает свои пальцы и не может унять заходящееся от мыслей о предстоящей встрече сердце. С годами Хенджин прекрасно научился прятать свои чувства и эмоции, он профессионально убеждал людей в своей отрешенности и равнодушии, и только одному человеку на этой планете удалось увидеть его настоящего без масок. Сейчас Хенджин снял их и для всех остальных, только его образ непробиваемого настолько укрепился в голове окружающих, что они не видят, как на, казалось бы, стальной броне дыры расширяются, из каждой отчаяние так и сочится, еще немного и его всего поглотит. Наконец-то к нему подходит полицейский, и Хенджин, сделав глубокий вдох, следует за ним. Полицейский отходит на несколько шагов, а Хенджин подходит к камере и с болью смотрит на сгорбившуюся на койке в углу маленькую фигуру. — Ликси, — зовет Хван, и стоит парню поднять голову, как шумно сглатывает. Лицо Феликса сильно осунулось, его плечи опущены, словно на них невидимый глазу тяжелый груз и еще немного, и он придавит его к земле. Феликс останавливается напротив, смотрит на него пустым взглядом, в котором нет и намека на былой свет, и Хенджину хочется сломать эти чертовы решетки, убрать препятствие между ними и прижать его к груди. Его, такого маленького, беззащитного, отвергнутого всеми и все так же горячо любимого им. — Ликси, — что еще сказать, Хенджин не знает, ведь хороших новостей он не принес, всего лишь пошел на поводу своего эгоизма и уступил жажде увидеть того, без кого последние часы почти не живет. — Ты чего такой расстроенный? Похоронил кого-то? — пытается шутить Феликс, его хрипловатый голос пробуждает в душе теплые воспоминания, которые не заменит ни одно другое. — С мамой твоей столкнулся, — тихо говорит Хван, косясь на полицейского, который их подслушивает. — Пиздец как мне стыдно перед ней, — прикрывает веки Феликс. — Он хотел меня убить, у него был нож, который упал в реку, когда я замахнулся. Я испугался, схватил камень, а дальше все как в тумане. — Я знаю, ты можешь мне не объяснять, — Хенджин поглаживает охватившие решетки пальцы, не понимает, как он может быть так близко и одновременно так далеко от него. — Я не хотел умирать, а теперь думаю, лучше бы умер, — нервно усмехается Феликс, бормочет словно в пустоту, во всяком случае хочет так думать, потому что казаться слабым перед тем, кто еще немного и по швам разойдется, неправильно. — Если бы, приехав, я нашел твое тело, то за решеткой был бы я, — нет в голосе Хенджина сомнений. — Только мне бы предъявили преднамеренное и несколько убийств. — Ты же взрывной. — Нет, мне просто плевать на все, кроме тебя, и именно поэтому, увидев, что ты жив, я забил на остальное. Устрой ты там резню, Ликси, я был бы на твоей стороне, поэтому не смей даже пытаться оправдываться, — прислоняется лбом к решетке Хван. — Ты же у меня сумасшедший, — наконец-то с нежностью улыбается ему Феликс. — Но я понимаю, о чем ты, я бы тоже не задавал вопросов, главное, чтобы ты был в порядке. Я просто хочу, чтобы и остальные это поняли, он собирался меня пырнуть и скинуть в реку. Он сам мне это сказал и даже начал нападать, и мне пришлось защищаться. — Я вытащу тебя отсюда, не сомневайся. — Я хочу тебе верить, но все против меня, и даже если нож из реки достанут, мой адвокат сказал, что это вряд ли поможет, учитывая, что его не применяли, — выдыхает Феликс, и снова перед глазами картина произошедшего. Уджин, который по своей природе трус, думал, что его пацан удержит Феликса, и он легко его пырнет, но ошибся. Феликс ударил стоящего позади парня в пах, и успел согнуться, не дав ножу оказаться в его животе. Он чуть не расстелился по земле в тот момент, а поднимаясь, уже держал в руке камень. — Твой адвокат получает гроши от государства и ему похуй, сядешь ты или нет, поэтому не слушай его, — требует Хенджин. — Слушай только меня. — Давай будем реалистами, пожалуйста, хотя бы сейчас не будем усугублять свое положение, — просит Феликс. — Не будем кормить себя ложными надеждами, а потом давиться ими, когда не реализуются. Еще раз я этого не вынесу. Мы с тобой одни против всех, и только нашей любви тут недостаточно. — Не говори так, твоя вера в меня очень важна, — мрачнеет Хенджин, которому совсем не нравится настроение парня. — Ты будто смирился, и я тебя не узнаю. Где мой Ликси, которому все нипочем? Где тот, кто борется до последнего? — Может, он был видимостью, — трет нос Феликс. — Может, его никогда и не было, учитывая, что смирился я с колыбели, но сделал ошибку, позволил себе мечтать и теперь пожинаю плоды. — Нельзя терять надежду! — Надо ее потерять, заколотить гроб и похоронить! — восклицает Феликс и раздраженно бьет ладонями по решеткам. — Ты будто бы уже попрощался со свободой, — разбито говорит Хенджин. — Будто бы принял свою участь и забил на меня. А мне что делать? Как мне быть, если мой мир крутится вокруг тебя? Если ты и есть мой мир. Я вытащу тебя отсюда, и мне плевать, что ты ради этого стараться не будешь. — Какой же ты у меня мечтатель, — прикусывает губу Феликс, любуется любимыми чертами, запоминает, ведь неизвестно, когда он еще его увидит. — Гроза Лейксвилля, самый желанный парень города, красивый, умный, богатый, торчишь в воняющей мочой дыре и успокаиваешь такого конченого, как я. Умом ты ведь понимаешь, что все изменилось, что нам с тобой больше не по пути. — Да, я мечтатель, потому что этому меня научил ты, — отказывается его слушать Хенджин. — У нас есть Северное сияние, есть планы, у нас есть мы, а ты рубишь все на корню. — Дослушай, — перебивает его Феликс, не хочет, чтобы он продолжал, чтобы снова вселил в него сомнения, с которыми он боролся эти часы в камере. — Я люблю тебя. Я твердо знаю, что никогда больше никого не полюблю, и ты останешься моей первой и последней любовью, и именно потому, что я тебя люблю, я на такую жизнь тебя обрекать не стану. Ты парень из высшего общества, у тебя грандиозное будущее, а я отброс, который абсолютно логично закончил первую часть своего пути. Даже когда я выйду, по-прежнему больше не будет. Ты понимаешь, что теперь все по-другому, что случившееся откинуло нас по разные стороны, и мы друг другу больше не подходим, но не хочешь это принять. Сама жизнь все расставила, все показала и доказала нам, что не нужно было и пытаться. Месяцы с тобой были лучшими в моей жизни, но им не стать годами и уж точно не стать теми самыми «и в горе, и в радости», «и на суше, и на море», — голос дрожит, но он продолжает. — Пора нам повзрослеть, Хенджин, и принять реальность, в которой я остаюсь по эту сторону решеток, а ты по ту. Обрекать тебя на жизнь в ожидании я отказываюсь. Наказывать себя тем, что я уничтожил все — я тоже не буду. Ты не виноват, я тоже не виноват, просто так бывает, это жизнь, и мы порой встречаем правильного человека, но не в правильное время. Поэтому последний раз тебя прошу, не трать время и перестань надеяться. Отступи. Сколько раз за эти часы Феликс повторял себе эти слова, сколько раз, вслушиваясь в них, прорыдал — знает только он сам. — Даже если ты не веришь в меня, я верю в нашу любовь, — не соглашается с ним Хенджин, в котором бурлит негодование. Как он смеет говорить ему такое, когда Хенджин уже готов жизнь ради его свободы отдать. Как он может терять последнее, что у них есть — надежду, если только ради нее Хенджин и держится. — У любви нет силы, что мы с тобой и доказали. Живи дальше, не трави себя чувствами, которые спасти нам обоим было не под силу, не наказывай меня своей болью, мне и так очень плохо, — уводит взгляд Феликс, не в силах видеть разочарование в чужих глазах. — Оставь меня. — В жалости к себе? — кривит рот Хенджин, которого душит отчаяние. — Нет, в смирении. Я отравил твою жизнь, как травил свою, но достаточно, — он идет к кушетке и, тяжело опустившись на нее, больше не смотрит на парня. — Не смиряйся, Ликси, не смей! — бьет по решетке Хенджин, украшает новыми ранами так никогда и не заживающие костяшки, а подбежавший полицейский требует покинуть помещение. — Я еще вернусь, я все решу. Ты пожалеешь о том, что сказал мне! Хенджина нет уже как пару минут, а Феликс все еще слышит эхо его голоса и смотрит в болото, расползающееся под ногами. Это его и только его болото, собственноручно он в него Хенджина не потащит, потому что любимого Феликс хочет защищать. Даже если защищать его приходится от себя самого. Феликс привык смотреть в эту зияющую пропасть, привык в нее падать и пару раз даже выбирался, вплоть до следующего момента, когда жизнь одним четким ударом вновь отправляла его еще ниже, в объятия собственной разрушающей боли. Хенджину там не место. С момента как он оказался в полицейской машине, Феликс ждал его каждую минуту каждого часа, жаждал увидеть, услышать, и получил. Он запаниковал, решив, что та встреча на мосту была последней, и все, что ему останется — это испуганный взгляд парня, обнаружившего его с кровью на руках и его крики, пока его волокли к полицейской машине. Стоя напротив него пару минут назад, Феликса разрывало от желания обнять его, вжаться всем телом, вдохнуть так горячо любимый запах его парфюма, и даже если бы у него это получилось, он уже знает, что это как надышаться перед смертью. Что отныне все, что ему останется — это воспоминания, и их сегодняшняя встреча здесь — тоже останется ими. Феликс только кажется похуистом, но ему и правда страшно, что он может никогда не выйти, а еще ему страшнее, когда он думает о том, что все реально кончено, что им вместе не быть, не лежать на траве, не считать звезд, не кататься, не пить из одной бутылки и не целоваться. Рядом с Хенджином ему всегда было хорошо и спокойно, а теперь их будут разделять толстые стены и колючая проволока, по ту сторону которой нормальное общество, к которому принадлежит Хван Хенджин. И именно осознание того, как может сложиться их дальнейшая судьба, заставило его пойти на такой болезненный шаг. Феликс говорил ему обидные слова, отталкивал, сам свое сердце разбивал и продолжал. Потому что Хенджин не должен платить за его ошибки, а что еще страшнее, он не должен жить, надеясь, что все чудесным образом забудется, что они вернутся к друг другу, ведь это пустая трата лет. Хенджин заслуживает лучшего и точно не Феликса. Правильный человек — неправильное время. Как иронично, что в жизни Феликса никогда не будет правильного времени, а правильного человека он потерял. Феликс верит в любовь и знает, что его любовь к Хенджину никогда не умрет, но он должен заставить ее умолкнуть, должен завалить ее реальностью, в которой он ближайшие годы будет видеть небо в разрешенные ему часы. Иначе им обоим не выжить, ведь любовь пытает жестоко. То, как он скучал по нему все последние часы, это доказывает. Говорят, что многих заключенных спасала и заставляла держаться именно надежда на тех, кто ждал их за воротами тюрьмы. Феликс с этим не согласен, он, скорее всего, не настолько мужественен, ведь он не представляет, как можно каждый день проходить через мясорубку из чувств, зная, что и сегодня его не увидишь. Он будет сидеть и убивать себя мечтами о нем, а Хенджин перестанет идти дальше и застынет в режиме ожидания. Это несправедливо по отношению к ним обоим, и пора Феликсу проглотить свой эгоизм и сделать то, что он должен был сделать еще после визита Хенсона — отпустить Хенджина. Его любовь должна умолкнуть, а любовь Хенджина должна уснуть. Если она никогда не проснется — Феликс поймет. В конце концов, настоящая любовь — это когда жертвуешь всем ради нее. Феликс пожертвует своим сердцем, но Хенджин научится улыбаться и перестанет ждать того, кто, скорее всего, никогда не вернется.

***

— Мне страшно за Феликса, не могу найти покоя, — собирает ноги под себя сидящий в авто у дома Джисон и отключает телефон, на который без остановки звонит мама. — Как представлю, что он там один, сидит в неведении, у меня сердце болит. — Мне тоже страшно, — тянет его на себя Минхо и обнимает за плечи. — Ликси, как и мы, ребенок, и я не представляю, как ему тяжело. Знал бы он, что в школе он сейчас герой. Да весь район только о нем говорит и превозносит, а он сидит за то, что спас жизни десяткам других парней. — Какой ценой его стали уважать? — кривит рот Джисон, удобнее располагаясь в любимых руках. — Его не уважали за ориентацию, смешивали с грязью, а теперь уважают за убийство мудака. Циничное двуличное общество, которое тоже виновато в том, что Уджин ахуел настолько, что так спокойно решил убить ни в чем не повинного парня. — Феликса уважают за мужество, — тихо говорит Минхо. — Тут таких, как мы, называют тряпками, ведь геи — трусы, а любовь к своему полу — признак слабости. Пусть поперхнутся теперь своими словами, мрази. — Мне все равно очень страшно, — зарывается лицом в его плечо Джисон. — Страшно за него. Страшно за себя. — Тебе нечего бояться, — целует его в макушку Минхо. — Цитируя тебя, скажу — пропасть между нами стала шире. — Пропасть между нами была всегда, но мы научились прыгать через нее, — улыбается Минхо и помогает парню сесть на себя. Он прижимает его к себе, утыкается лицом в его плечо и, зарывшись ладонями под его футболку, нежно поглаживает по спине. Случившееся с Феликсом в очередной раз напомнило им всем о том, как важно ценить каждое мгновенье вместе, ведь никто не застрахован от потерь. Минхо шепчет ему, что любит, просит прощения за прошлые обидные слова и обещает, что больше их руки не разожмет, его не отпустит. — Ты меня успокаиваешь, хотя обычно было наоборот, — обвивает руками его шею Джисон. — Это ты вечно искал причины, а я долбился головой о стену, которую в итоге пробил. — Времена меняются, — ловит его губы Минхо. — Больше никаких препятствий между нами не будет, теперь моя очередь разбивать голову. — Мне плевать, что за шарманку снова заведут предки, я от тебя не откажусь, — отвечает на его короткие поцелуи Джисон. — Я буду, как Хенджин, хотя нет, я же хуже — я истеричка. Я через всех пройду, но тебя не потеряю. — Поэтому я тебя и люблю, — щелкает его по носу Минхо. — Сейчас главное вытащить Ликси, потом всем нам сдать экзамены, и мы начнем новую жизнь. Ликси нам еще про дни в тюрьме расскажет, а мы над ним издеваться будем. — Ты передал все, что мы собрали на Уджина, адвокату Феликса? — внезапно спрашивает Джисон. — Я собирался, даже копии того, что полиции отправляли с Чанбином сделали, но Хенджин запретил, — говорит Минхо. — Он сказал, что утром выйдет на связь, а этому чтобы ничего не отправляли. — У него всегда есть план Б, — улыбается Джисон, — в этом весь Хенджин.

***

Хенджин долго колесил по городу после свидания с Феликсом. Он даже заехал в сервисный центр BMW, проверил Беззубика, лишь бы немного развеяться и успокоить себя в преддверии шага, который он собирается сделать. Феликс, может, и смирился, но Хенджин не смирится с несправедливостью. У Хенджина впереди другое смирение, которое он будет глотать вместе с осколками собственного сердца, и ради Феликса забудет, что он эгоист. Феликс не должен потерять свободу, отсидеть и вернуться другим человеком. Он не должен стать еще больше изгоем после тюрьмы и перечеркнуть свое будущее. Пусть у Хенджина нет денег и власти, у него есть он сам, и он отвоюет свободу своему мальчику, отдав взамен свое сердце. Решение пришло к нему не сразу, он даже сейчас сомневается, что у него получится, но он попробует, потому что больше ждать нечего. Хенджин обратился за помощью к семье, к Тому, мысленно подсчитал сумму, которую может набрать, если продаст свои вещи, и окончательно убедился в том, что выбора не осталось. Он может сколько угодно корить себя, что он ничтожество, что не работал, не готовился к такому дню и ничего не добился, но что это меняет? По факту у него ничего нет, помощи ждать неоткуда, а Феликс попрощался с надеждой. Феликса надо спасать, и какая бы боль ни ждала их впереди, нынешнюю ей будет сложно переплюнуть, потому что Хенджин убежден: нет ничего страшнее, чем наблюдать за тем, как разрушается жизнь любимого человека. Хенджин видит мерседес Хенсона во дворе своего дома, как только поднимаются ворота, и впервые в жизни радуется тому, что дядя у них в гостях. Он не сразу идет в дом, закуривает еще одну, хотя во рту после сегодняшней пачки отвратно горько, и набирается смелости. «Прости меня за грядущую боль, Ликси, но даже если все сработает, и я буду ее источником для тебя, она не сравнится с той, которую ты бы получил в тюрьме», — шепчет Хенджин своему браслету и, покрутив бусинки, выбирается из автомобиля. — Сынок, как я рада, что ты одумался, что пришел, — сразу же идет к парню удивленная и счастливая Соен, стоит тому появиться на пороге. — Я же не камень, Джинни, и понимаю, что нужно время, и ты поймешь. Соен обнимает не двигающегося сына, а Хенджин смотрит на сидящего на диване Хенсона и мысленно повторяет сценарий, который вызубрил, колеся по городу. Лишь бы сработало. — Я разогрею тебе поесть, а ты сходи в душ, освежись, — суетится Соен. — И вообще, — оборачивается собравшаяся на кухню женщина, — ты слишком многое пережил за эти месяцы, может, на недельку до экзаменов отдыхать полетишь? — Тебе это нужно, — согласен с сестрой Хенсон. — Выбери, куда хочешь, с кем, все сделаем. Слетаешь, развеешься, с новыми силами вернешься. Хенджин бегает взглядом то по нему, то по матери, не понимает, как они могут спокойно предлагать ему такое, если весь смысл его жизни сейчас сидит в тюрьме. Хенджин никогда не перестанет поражаться чужому цинизму, но сейчас не время для очередного скандала и отстаивания своей правоты, сперва он должен сменить тактику и получить желаемое. Он делает три коротких шага к дяде и матери и, собравшись с силами, становится сперва на правое колено, а потом опускается на оба. — Что ты делаешь? — шокированно смотрит на него Хенсон. — Сынок! — прикрыв рот, восклицает Соен. — Прошу вас, выслушайте меня, я даже на колени ради этого встал, — пытается надышаться кислородом, который выжимается в отсутствие любимого, Хенджин, в глаза никому не смотрит. Он повторяет себе, что проглотит унижение, что надо будет, с колен и не встанет, пихает свою гордость глубже, за любовь цепляется. — Я умоляю вас обоих, я прошу вас помочь Феликсу и вытащить его из тюрьмы, — начинает Хенджин, борясь со спазмами в горле. — Я знаю, что вам это под силу, и знаю, что дело легкое, потому что это самооборона, потому что есть оружие, которое искать даже никто не начал, и, более того, тот подонок, которого он убил — не был святым. — Я в сотый раз слушать одно и то же не стану! — рычит Хенсон и подскакивает на ноги. Хенджин смотрит на него и представляет, как монотонно прикладывает его холеное лицо о стойку, вот только не знает, зачем ему это — причинить ему боль или попробовать избавиться от своей. — Я не закончил, — по слогам выговаривает Хенджин, и мужчина под его взглядом тушуется. — Вы сделаете это, с него снимут обвинения, он выйдет на свободу в кратчайшие сроки, а я взамен сделаю все, что вы захотите. Хенсон снова опускается на диван, Соен подходит ближе. — Хочешь, чтобы я пошел учиться на MBA в Англию? — смотрит на маму парень. — Я пойду. Хочешь, чтобы я продолжил дело семьи? — поворачивается к Хенсону. — Продолжу. Я буду тем самым племянником, о котором ты мечтал, сыном, которого ты заслуживаешь. Я стану другим, найду себе девушку, приму любую, которую выберете вы. Клянусь, отныне ваше слово — закон, но вытащите его из тюрьмы, не ломайте жизнь парню, который ни в чем не виноват. — Хенджин, все не так просто, — массирует лоб Хенсон, а Соен падает в кресло и незаметно утирает слезы, потому что сердце матери не в состоянии видеть своего ребенка настолько одержимым, что он стоит на коленях. — Для тебя просто, — обращается к нему парень. — Ты пьешь с судьями, играешь в гольф с депутатами и министрами! Найми ему лучшего адвоката, надави на всех, кто в этом деле замешан, и вытащи его. Сделай это, и я буду твоей гордостью, тем самым сыном, которого у тебя никогда не было, но о котором ты мечтал. У вас и выбора нет, ведь это единственный вариант, по которому я перестану встречаться с, как вы его называете, «убийцей». Иначе, обещаю, я поставлю палатку перед его тюрьмой, и сколько бы ему ни дали, буду ждать его там. Пауза длится мучительно долго, и прерывают ее только всхлипы Соен. — Где гарантия, что после того, как он выйдет, ты сдержишь свое слово? — наконец-то спрашивает Хенсон, и на руинах в Хенджине просыпается первый проблеск надежды. — Хенсон! Не смей, — подрывается к нему Соен. — Гарантия — мое слово, — поднимается на ноги Хенджин. — Если я нарушу его, вы можете лишить меня наследства, я откажусь от фонда. — Нет, без денег ты проживешь, — качает головой прищурившийся Хенсон, — а делать из себя идиота я больше не позволю. Если ты нарушишь слово, он вернется в тюрьму, ты ведь сам сказал у меня есть и связи, и деньги, а значит, я всегда могу надавить и заставить пересмотреть дело. — Как скажешь, — цедит сквозь зубы Хенджин. — Прекратите! Что за цирк вы устраиваете? — восклицает Соен. — Мама, ты же была против того, что я влюблен в убийцу, — усмехается Хенджин. — А я даю тебе возможность получить желаемое. Только так и никак иначе. Я выкупил ему свободу, пожертвовав своей. Феликс выйдет, и я вернусь в семью, сдам вступительный экзамен и уеду, куда ваша душа пожелает, а пока ваша очередь выполнять условия сделки. Хенсон просто кивает, Хенджину этого достаточно. Он плетется к двери и, несмотря на просьбы матери остаться и поговорить, выходит наружу. Хенджин останавливается на ступеньках, вдыхает полной грудью воздух и мысленно запоминает эту ночь. Возможно, она последняя, когда они все еще вместе. Небо сегодня без звезд, и Хенджин знает, что на его личном небе отныне и солнце не проснется. Он заводит автомобиль и, покинув свою улицу, тормозит у круглосуточного киоска. Хенджин берет пять банок редбулла, две пачки сигарет и, закурив там же первую, садится в порше и направляется к Джисону. Возможно, Феликс ему сегодняшнее никогда не простит. Возможно, Хенджин сам себя не простит. Но все это блекнет перед тем, что его любовь будет свободна. И пусть не только от решеток, но и от него самого. Феликс не прав, говоря, что одной любви недостаточно. Достаточно, чтобы принести ее в жертву, и Хенджин свой выбор сделал. Умрет любовь — со временем все уляжется, чувства притупятся, новыми заменятся. Убьешь любовь — покоя не будет. Умирает она тихо, понемногу сигналит о том, что ей пора, остывает, готовит к своему уходу. Убиваешь ее отчаянно вопящую, все еще живую, бьющуюся о доски, в гроб заколачиваешь, и до конца дней ее крик в ушах слышишь. В случае с Хенджином все еще хуже, ведь он будет убивать ее каждую ночь и, учитывая силу их любви, она будет просыпаться каждое новое утро, чтобы к вечеру погибнуть. Он обрек себя на самую страшную пытку и должен сделать все, чтобы мясорубка внутри не всплывала наружу, иначе ее казнь была бессмысленна. Пусть эта боль сломает и перетрет его внутренности, выплюнет оплетенные разочарованием и кровью ошметки, он выстоит. Феликс может не выйти из тюрьмы, а может выйти совсем другим человеком, поэтому сегодня ночью он вобьет в ее гроб первый гвоздь, но вытащит из тьмы того, кого будет любить вечно. Тьма не приговор, особенно когда против нее борются двое.