The moon will sing

Зельде хочется плакать, кричать и свалиться в апатию одновременно. Ещё какое-то время она смотрит на дверь, а потом быстро-быстро моргает, то ли пытаясь заплакать, то ли желая избавиться от неприятных ощущений. В сердце ноет. Так сильно что даже невыносимо. Почти уже привычная апатия превращается во что-то ещё, чёрное и липкое, поднимающееся и цепляющееся за кости и внутренности густой слизью. Ещё некоторое время она ходит из одного конца комнаты в другой, гневаясь на Линка, на его безрассудность и глупость, на то, что он поступил так опрометчиво и необдуманно. Но потом это уходит. Зельда пытается заставить себя злиться, продолжает ходить из стороны в сторону, намеренно делая каждый шаг чётче и тяжелее. Не помогает. Она опускается на кресло, недолго слушает, как бьётся сердце, а потом закрывает ладонями лицо. Плакать не очень получается, хотя глаза становятся влажными. Просто перекрывает горло, и вместо всхлипов получается хриплый кашель. Всё, что только может — идёт не так. Из этой ловушки не будет никакого выхода, и всё вокруг продолжает рассыпаться у Зельды в руках. Что бы она не пыталась придумать, оно обязательно рухнет при малейшем изменении. Может, всё же окружающие были правы? Зельда поджимает ноги, утыкается взглядом в переплетение узоров на ковре. Она действительно ни на что не способна. Она просто разочарование. Везде, где она могла подвести — она это сделала. И поэтому теперь она совсем одна — потому что на самом деле никому не нужна, являясь просто обузой, и ещё потому, что когда остальные нуждались в ней, она сама не смогла ничего сделать. Если бы только она могла быть как мать. Если бы только в ней, в Зельде, было же столько света, тепла и силы. Если бы она сама была… если бы она сама была кем-то, кто не она. Каждый раз, поднимая голову, она утыкается взглядом в зеркало. Оно ей ненавистно, как ненавистна любая отражающая поверхность, ведь в ней отражается кто-то, кем она не должна быть. А возможно — наоборот, оно отражает именно Зельду, а не того, кем она является. Там должен был быть кто-то, кто не разочаровывает. Талантливый, способный, яркий. Принцесса и королева, в сияющем присутствии которой все нуждались и в опаляющем свете которой сгорали бы все враги. Эти мысли преследуют её всё чаще, забиваются иглой в голову и не могут никак выйти. Накатывает стыд за все те эмоции, которые она позволила себе выплеснуть при разговоре с Линком. Она не должна была злиться, и тем более — почти кричать. Линк просто хочет её защитить, а она позволила себе такое. Как же мерзко, наверное, она выглядела со стороны в тот момент, и как же противно от себя самой. Заместо пустоты внутри теперь растекается жгучий яд. Пожалуйста, пусть всё будет как раньше. Зельда позлится совсем немного, а потом выдохнет, и всё будет нормально. Что она вообще имела в виду, говоря «найди что угодно»? Словно бы некое божественное провидение может вручить в руки рыцаря оружие, способное не только сокрушить зло, но и решить разом все другие проблемы. Конечно, Зельда сама сказала — её приказ был лишь попыткой держать Линка подальше от опасности, которая ему будет грозить если Ганондорф — или её супруг — узнают о том, где именно сейчас её рыцарь. Об этом ей никто не говорит, но все вокруг постоянно оговариваются и оставляют намёки, слухи и шёпоты впитываются в камень с жарой — о том, что повелители ищут «мальчишку», и что только его им не хватает для какого-то плана. Определённо одного из тех, который включает в себя необходимость завладеть Триединством. И если они поймут, что Линк тут, под самым их носом — Зельда не знает, что именно произойдёт, но в голове уже вертится столько разных вариантов, что ещё немного и внутри станет слишком мало места от переполняющей тревоги. Главное — не произойдёт ничего хорошего. Тыльная сторона правой ладони неприятно зудит. Там, на самом деле, нет ничего — это всё не больше чем проекция её собственного напряжения. Если бы только сейчас в отражении зеркала был кто-то ещё, кроме неё, стало бы сразу так проще — она бы знала, что делать и что искать, как сделать всё так, чтобы вернуть мир и процветание. А так — Зельда лишь потерянная девчонка, которая вслепую пытается нащупать выход. Но — заставить себя встать — нельзя себя жалеть. Пустота расползается и схлопывается в саму себя. Полдень уже прошёл. Не хватает часов — с момента прибытия сюда есть ощущение, что время стало аморфным и словно бы незначительным. Оно течёт не за тонкими стрелками, разделяя дни на часы и далее на минуты, а за солнцем — медленно переваливаясь с востока на запад. Герудо, всё это время окружавшие Зельду, различали время по оттенкам неба. И всё же странная у них культура. Интересно, что случилось с той женщиной, которая приходила — у которой был громовой голос и уверенность в каждом движении, которая пахла дальним путём и специями. Жива ли она сейчас? Мысли опять расползаются, оказываются не там, где надо. Зельда пытается уцепиться за ускользающее — про Линка, про всё то, что можно и нельзя было сделать — но каждый раз удержать это становится всё больнее и больнее. Может, она заболевает? Голова тяжёлая, сил нет, и всё это такое неправильное. Ощущения пропадают и появляются, замедляются и ускоряются, и во всём этом уже давно нет смысла. Кажется, что в этом дворце она провела месяцы — или целую жизнь — только чтобы потом проснуться с ощущением, что ещё вчера она словно была дома. Идея провалиться в очередную дрёму кажется не такой уж и плохой — и ещё несколько часов тревоги окружающего мира не будут её касаться, даже если потом всё равно будет необходимо предстать перед ними. Если на то будет необходимость — её разбудят к обеду, хотя и от него можно будет отказаться, сославшись на слабое здоровье. При мыслях о том, что придётся находиться в комнате с кем-то кроме собственного отражения, становится тяготно. Попытка встать была ошибкой. Зельда ложится обратно в постель, закрывает глаза. Кажется, за каменной кладкой стены что-то журчит. Огромная мягкая перина начинает движение — повторяя за тем, как поднимается и опускается грудь, в которую набирают воздуха. Вверх — и вниз. Вверх — и вниз, постепенно чуть толкаясь вперёд. Соль оседает на губах, сушит кожу, запах мокрого дерева въедается всё глубже и глубже. Это хороший сон. Где-то там кричат чайки. Скрипит мачта. Слышно, как кто-то спрыгивает на борт корабля босыми ногами. Судя по всему, она теперь не одна. Действительно — затем слышатся шаги — словно идёт кто-то очень лёгкий или маленький. Перекатывается с пятки на носок, напевает от чего-то знакомый мотив. Точно, это была одна из тех песен, которые девушки порой пели во время празднеств, танцуя на площадях. «Довелось любить мне портного, что страстно опекал меня, Вместе сшив распущенные концы стежками ровными и чистыми, Но теперь — любви моей больше нет, И так я и осталась распутанной.» распутанной, как и её неаккуратно-длинные волосы. Когда Зельда открывает глаза, свет и соль на секунду заливают весь мир вокруг, пока из них не формируется палуба, мачта — всё что составляет корабль, и кроме прочего ещё — того самого (ту самую) — что по кораблю босыми ногами ходит. Смуглой девочке, наверное, лет двенадцать — она кажется забавно по-подростковому длинной, а на плечах, шее и кончике носа — тёмные пятна солнечных ожогов да чешуйки сползающей кожи. Выгоревшие волосы собраны в пучок и всё в ней — словно само неостановимое движение. Поймав взгляд — в ответ кидает один из концов верёвки, усмехается и кивает в сторону мачты. Ну, знаешь. Если ничего не сделать, они так и останутся на месте, посреди тихих вод. И в море — уж поверь — нет судьбы хуже чем стоячая вода. Зельда не умеет вязать узлы. Канат кажется большим и тяжёлым — он царапает ладони стоит только его покрепче ухватить. Да и что делать дальше? Никто ведь и никогда не учил её править кораблём. Никто и никогда, наверное, даже не считал её способной на что-то такое. На это ей тоже не отвечают — потому что смуглая девчонка занята чем-то поважнее и проверяет все остальные крепления, и потому что стоя и думая они не решат проблему. Пора поднимать паруса. Куда? Их взгляды пересекаются, и что-то опять в этом подразумевается про ответ на поверхности — принцесса к нему чуть ли не руку протягивает и всё равно. Они плывут именно туда, куда надо, даже если их не будут там ждать и даже если они не готовы. И она сама должна знать — но почему-то забыла, пропустила — а может быть ей просто никто не сказал. Вперёд — и Зельде самой стоит уже подняться, и шаг за шагом — между двумя остриями воткнутых в палубу клинков — на лодыжках они оставляют зудящие царапины, и дальше проскользнуть между ещё четырьмя (они уже не препятствие — а просто предзнаменование) а доски под ногами скрипят и продавливаются. Надо бы быстрее, наверное, действительно — если они хотят доплыть, и если она сама — устала ничего совсем не хотеть. Чайки кричат, галдят — в голове такой хаос от этого. Шершавое переплетение каната продолжает сдирать кожу ладоней. Её ведь тоже не спрашивали никогда, а умеет ли она управлять кораблём. Это просто было необходимостью. А теперь — вместо того чтобы смотреть на свои ободранные руки в растерянности — возможно полезнее будет попытаться сделать хоть что-то. Маленький шаг и не крепкий узел — нет, не так а вот так, и пусть что ворс окропляется кровью, потому что кожа всё равно имеет свойство заживать, а всё остальное пройдёт. Ты ведь знаешь где та точка, где всё закончится? Зельда не знает. Может, найдёт её позже. Может — после того, как канат выскальзывает из её рук, а сама она чувствует спиной удар об поверхность воды, которая превращается в поверхность кровати. Сон ушёл. В голове удивительно-чисто. Окно в комнате чуть открыто, и почему-то принцесса с надеждой смотрит на столик рядом с кроватью, но грозоцветы уже завяли. Эти цветы не очень приспособлены к тому, чтобы долгое время жить после того, как их сорвали. Вот, что значит быть оторванными от корней. Наверное, эти цветы оставил Линк — Зельде кажется милым этот маленький, юношеский жест, и она может злиться сколько угодно, может сколько угодно болтать в себе эти чувства, но всё же она благодарна. И за статуэтку — тоже. В целом — за всё, что он предпочитает делать, а не говорить, и возможно даже — за это отчаянное непокорство. В Линке, как в настоящем герое, не в пример больше смелости и уверенности. Есть вероятность, что Линк сможет как-то изменить ход ситуации, а Зельда просто боится того, что остатки контроля над ситуацией выскальзывают из её рук. И может, вместо того чтобы злиться или ждать, когда её рыцарь вернётся, стоит хоть что-то попытаться сделать самой. Найти что-то, что даст минимальный контроль. Всё, что может сейчас ей дать чувство хоть какой-то стабильности и защищённости это знания и понимание, с чем она вообще имеет дело. Пока Линка нет — и она не знает, как долго его не будет — нужно попытаться что-то сделать самой. Узнать, понять, собрать. Ещё бы просто понять, в какую сторону двигаться. Думать об этом будет легче сидя за столом, и поэтому Зельда всё же поднимает себя с кровати, перекладывает книги и свитки чтобы освободить немного пространства и садится. Много мыслей — и их нужно систематизировать. Держать всё это в голове становится сложно, каждая мелочь так и норовит вывалиться из общей конструкции. Зельда уже тянется к своему дневнику, но открыв его на новой чистой странице застывает, поймав себя на тревоге о том что всё, написанное на бумаге, можно будет прочитать. То ли нельзя быть настолько наивной, а может — где-то там свои корни пустила паранойя. Тут, где множество безликих соглядатаев сопровождают каждый твой шаг, вряд ли будет удивительным и то, что один из тысячи глаз осмотрит и те мысли, что окажутся выложены на бумаге. Осторожность не повредит — и Зельда вырывает чистую страницу дневника, расправляет её перед собой и окунает перо в чернила. После всего она просто порвёт её на множество кусков и сожжёт — не смотря на то, что там может не оказаться по итогу ничего важного. Даже если вряд ли кто-то будет действительно подозревать её в каких-либо заговорах. За спиной шепчутся уже не только тени. Вопрос первый. Что Зельда вообще знает? Подумав немного можно сказать, что она знает крайне мало. Есть Ганондорф. Есть Ганон. Ганондорф пытался захватить Хайрул, но, кажется, что земли на самом деле не были его главной целью — потому что главным его требованием был политический брак, а потом уже всё, что касается выгодной торговли и многого другого. Но при этом её отдали в жёны именно Ганону. Спекуляции на тему его участия в этом всём и положении стоит оставить на пункты дальше, но что совершенно ясно — между ним и его так называемым отцом не всё гладко. Конечно, они ищут Линка. Значит, главная задача самого Ганондорфа — собрать Триединство. Но всё же… Так. Факты. Пока что — только факты. В них правда больше и нечего пока добавить, потому что остальное, так или иначе, будет уже являться домыслами. Зельда проводит черту, смотрит на то, насколько коротким получился этот раздел и массирует виски. С таким далеко уйти не получится. Значит, стоит перейти к домыслам и теориям. Черта отделяет один столбец от другого. Самое главное тут уже есть. Главная причина, по которой Зельда находится в этом дворце — желание Ганондорфа заполучить власть над артефактом. Вся схема, правда, слишком сложная — ведь он мог просто ворваться во дворец и попытаться забрать её силой. Но она тут — и ведь никто даже точно не знает, а унаследовала ли она свою часть Триединства, да и не смотря на это — королевская кровная линия достаточно обширная, чтобы избранной могла оказаться любая другая девушка из ответвления родословной. Наверное. Однако, именно она находится тут. В этом всё ещё есть своя логика — она принцесса, и всё это даёт возможность Ганондорфу не растрачивать свои силы и на войну, и на поиски. Именно поэтому она всё ещё жива. А кроме этого — именно Линк, как Герой, пойдёт её спасать, и если его действия будут слишком поспешными, он ошибётся достаточно быстро, чтобы его можно было пленить до того, как он станет настоящей опасностью. Но почему он не женился на ней самолично? Возможно, не в каждом действии есть свой подтекст, но всё же — неужели он боится, что в ней действительно заключена какая-то сила? Нет, вряд ли Ганондорф будет бояться девушки, которую он может просто переломать пополам. Это просто не имеет смысла. Перо чуть надламывается с неприятным скрипом, чернила растекаются по бумаге и Зельда досадливо морщится. Ну вот, теперь ещё и это. Каждый раз когда разум заходит в тупик становится почти что физически-больно, и лучше отступиться, пока она полностью не потеряла фокус на стоящей перед ней задачей. Ещё один момент. Её супруг — то есть тот, кого называют Ганоном — тот, который из двоих повелитель «младший», и про которого даже все вокруг знают словно бы только самые поверхностные факты. То, что он существует и то, что он слабее Ганондорфа. Вряд ли между двумя повелителями действительно есть родственная связь — по крайней мере точно не настолько близкая, как у отца с сыном. Да и не стоит забывать о всех тех слухах, что ходят — о том, что он совсем не эивое. Стоит относиться к ним скептично, но — Зельда ведь видела его достаточно близко чтобы подметить, что действительно в нём есть что-то жуткое и поддельное, словно бы неправильное, и хорошо было бы узнать что-то про это тоже. С таким соотношением информации и вопросов не получится сделать никаких выводов. Значит, нужно действовать, с чего-то начать, найти нужное направление. В голове появляется идея. Зельда поднимается, комкает листы, бумагу складывает в курильницу. Бьёт огнивом, сосредоточенно высекает искру и ждёт, пока пламя разгорится. Так не останется ни одной улики, даже самой незначительной. И, когда в курильнице не остаётся ничего, кроме пепельных хлопьев, она наконец выходит из своей опочивальни. Коридоры почти пусты, и только стражницы стоят на своих постах. Зельда всё ещё чувствует себя странно, думая об этом. Всё то, что она запланировала, было настолько простым, что раскрыть все эти бесхитростные попытки узнать хоть что-то не составит особого труда. Но если бы план был детальным и сложным, скорее всего она бы запуталась в нём, не совершив ещё и первый шаг. Как хорошо было бы, если бы сейчас она придумывала, как скрыть от бесконечных воспитательниц и гувернанток в своей комнате очередное лакомство, а не свои попытки противопоставить хоть что-то чудовищу, в чьём логове она сейчас и находится. Ещё немного — и одна из этих глазастых теней что-то учует, донесёт своему господину. Тот определённо решит, что она пытается сопротивляться — даже если это не так — и сделает так, чтобы о подобном ей не хотелось думать. В лучшем варианте её просто запрут. О худшем она просто думать не хочет. Это даже не сопротивление. Она просто хочет понять хоть что-то. Вырваться из этой бесконечной чёрной апатии хоть бы и зафиксировавшись на абсурдном и бесполезном занятии. Ну ведь действительно это больше похоже на какую-то нелепую игру в шпиона, и даже если ей удастся что-то узнать — это ни на что не повлияет. Но всё равно — паранойя чёрными корнями уходит всё глубже и глубже, подсказывая что всё будет именно так каким представляется худший вариант. Но она уже вышла из комнаты. Куда бы это всё не шло, движение уже начато. И раз уж так — где, интересно, сейчас её супруг? Даже живя в одном крыле они почти не виделись, за исключением приёмов пищи и коротких пересечений у купален, и — стыдно признать — Зельда совсем плохо представляет, чем коротает свой досуг Ганон между этими встречами. Возможно, он сидит, запершись в своих покоях — так же, как сидел её отец, когда ему не нужно было проводить совещания или выступать перед народом. И так же, как и её отец, Ганон остаётся для неё книгой, которую она не то, что прочесть — но даже не может открыть. Книга. Зельда останавливается у библиотечной двери, затаивает дыхание и чуть-чуть вытягивается, вслушиваясь в то, что происходит за дверью. Тишина тянется несколько секунд — но потом из неё вылавливается скрип кресла, шаги, уставший выдох. Звякает чашка, которую ставят на блюдце. Зельде кажется, что кроме этого в ушах ещё стоит её собственное сердцебиение — и чтобы не думать об этом дольше положенного она резко толкает дверь, заставляя себя столкнуться с тем, что бы её не ждало. Догадка оказывается верна — у одной из книжных полок удивлённо застывает Ганон. — Извините, — и принцесса делает шаг внутрь, призакрывает дверь. — Я думала, что сейчас тут никого нет, и, — главное сейчас не потерять самообладания. Возможно, даже хорошо что последние пару дней её так истощили что ей сейчас не хватит сил выкинуть какую-то глупость, — И я хотела взять ещё несколько книг. Отсутствие реакции начинает даже фрустрировать — если Линк с его вечной полуотчуждённостью казался холодным, то Ганон чувствуется просто-напросто словно даже не настоящим. За всё это время она ни разу не заставала его в ярости или кричащим, лицо её супруга всегда сохраняло странное спокойствие, и он словно намеренно продолжал избегать смотреть в её сторону. Посмотри на меня, посмотри на меня Посмотри на… Взгляд Ганона становится сфокусированным. Молодой повелитель поворачивается, смотрит на Зельду. Долго. Пристально. Меня. Это ощущается в противоречие всем нормам этикета неприлично-долго. Его глаза остаются недвижимы и Зельда непроизвольно разглядывает то, как светло-карее кольцо ближе к зрачку наполняется золотом. Прямо так — и сейчас стоит что-то сказать, пока это всё стоит на грани — чтобы не упало обратно в то бесконечно-тягучее, как было до. Взгляд это тоже своего рода ответ — но прочесть лежащую между ними тишину кажется просто невозможным. — Я потревожила вас? Если нужно, я могу уйти и вернуться позже. И поворачивается к уже закрывшейся двери, подтверждая свои намерения. Ганон в ответ шевелит губами — и внезапно это становится обращёнными к ней словами. — Нет, ваше высочество. Вы не мешаете. Берите любые книги, которые вам интересны. Зельда останавливается, выдерживает некоторую паузу прежде чем вернуться. Ганон переводит взгляд обратно — куда-то в пустоту за её спиной, вслепую пытается потянуть одну из книг за корешок к себе — пальцы проходят на несколько миллиметров мимо. Первая мысль — он всё же не похож на совершенное зло. Если отойти на три шага — он камень или дерево, холодный и отчуждённый, а если подойти на один шаг ближе — внезапно это превращается в пустую — но скорее растерянность. Конечно, это совсем не значит, что он внушает ощущение безопасности. Просто — как-то уже не верится в идею с тем, что он не-настоящий в плане того, что не сделан из плоти и костей. Зельда подходит — за шагом назад должно следовать хоть сколько-то вперёд — тянет руку к первому корешку. Забавно — кажется, это словарь языка Герудо. — А какие книги интересны вам, младший повелитель? — Тут много трудов по алхимии. Немного культурных исследований, травничество. Магия. Действительно — принцесса кивает. Она заметила это ещё в первый раз. И хотя это не прямой ответ, он достаточно понятен — наверное, впервые за все их разговоры. Это личное собрание самого Ганона, и оно репрезентует весь набор его интересов. — Весьма разносторонняя коллекция. Книгу всё же берёт. Странно стоять вот так — и долго. Взглядом Зельда проходится ещё в поисках хоть какой-то темы для разговора. На рабочем столе сейчас навалено много карт, записей, лежит книга и стоит небольшая чашка. Вероятно, Ганон обустроил себе рабочее место. — Вы предпочитаете работать тут? «Ах, да. Это,» — читается в выражении лица её супруга. Он коротко кивает и отходит к столу, перекладывая часть свитков, раскладывая некоторые книжечки и письменные принадлежности. — Если вы думаете, что сможете узнать что-то о неких зловещих планах — смею вас разочаровать. Тут лишь проекты дорог и предположения, где ещё могут быть доступные источники воды. Ганон, конечно, ошибается. Здесь есть то, что ей интересно — он сам. И если до этого решение узнать его было каким-то импульсивным отчаянием, то сейчас Зельда понимает — возможно, она зацепила во всём этом мотке нить, которая выведет либо к началу, либо к концу пряжи. А это «всего лишь» — выглядит как огромная работа, которая длится уже достаточно долго, чтобы Ганон успел выпить несколько чашек крепкого кофе. Зельда никогда не пробовала этот напиток — но запах у него был достаточно специфичный, чтобы не спутать с чем-то ещё. — Не думаю, что кто-либо вообще занимался бы продумыванием своих зловещих планов там, где легко можно быть потревоженным, — лёгкий укол в ответ. За долгое время улыбка — пусть и горьковатая — не натягивается с трудом. — Верно, — и он опять отстраняется, перекладывая бумаги с одного края стола на другой. — Так или иначе, ваше высочество, вы пришли сюда ещё по какой-то причине кроме литературы? Звучит как попытка избавиться от её общества как можно скорее, и концы губ дёргаются в нервной улыбке. — Нет, молодой повелитель. Только книги. Как биться об каменную стену — и только ведь кажется что она смогла нащупать где-то там похожее на человека но вот оно опять. Вернулось в старое состояние и ему хочется выкричать прямо в лицо то, что её так неимоверно злит — и то, что она тут, и этот тупой брак, и сам Ганон, и то что ей пришлось стать разменной монетой, и проигранная война, и… — Я приношу извинения, если прозвучал грубо, — и всё же есть ощущение, что Ганон смог прочитать в её тоне лёгкую раздражённость и пытается её немного сгладить. — У меня нет права запрещать вам находиться где-либо в пределах этого крыла, и (да как он не понимает, тьма его побери, что проблема _совсем не в этом_?) — Ваши слова меня не обижают совсем, — начинает Зельда, «Но вы выглядите так, словно я сказал что-то не так,» — читается в его взгляде. — Мои слова не были попыткой выгнать вас отсюда. Я просто не привык, чтобы кто-то составлял мне общество, — края его глаз чуть горько щурятся, Ганон даже не смотрит на неё — циркуль под его пальцами делает два широких шага-полуоборота и он поджимает губы до посерения — кажется шепчет ругательство, когда инструмент вновь начинает свой ход от начальной точки. Зельда, честно, не знает, что с этим делать и рассеянно кивает. Разговор словно бы закончен — а он почти не проявил ничего похожего на эмоции. Там под кожей вообще есть кровь? Молчание вместе с горячим полуденным воздухом заполняет помещение. Звенит маленькая чашечка с насыщенно-чёрным напитком, и на почему-то освобождённой части стола появляется ещё одна такая. Разрешение занять уже-свободное место, приглашение остаться. — Благодарю, — принцесса его принимает. Садится, откладывает словарь — украдкой вновь бросает взгляд на Ганона и то, над чем он работает. — Вас что-то тревожит? — потому что это достаточно очевидно. — Спасибо за беспокойство об этом — но сомневаюсь, что это что-то, на что бы вы могли повлиять, ваше высочество. Тут, — палец чертит линию, — охотничьи угодья молодой молдуги, которые пролегают у дороги для караванов, а здесь, — «здесь» ещё множество других вопросов, с которыми каждый день должны разбираться правители. Да, никаких зловещих планов по захвату мира. У отца для такого обычно была толпа советников — потому что, конечно, при всём — одной головы не будет достаточно чтобы решать вопросы целой страны. — И вы решаете всё сами? — странно было бы если бы он и правда работал один. Ганона, правда, такой вопрос застаёт врасплох. Он молча тянется к чашечке и поднимает её к губам. — Конечно нет. Полагаю, с такой задачей не справился бы никто — по крайней мере не тронувшись рассудком. Мой Отец занимается вопросами, связанными с войной и взаимодействием с другими народами, а на мне остаётся всё, что касается моего народа, принцесса. Зельде же кажется что всё, чем на самом деле занят Ганондорф — так это скорее исполнением своего плана, а не внешней политикой. И значит, по какой-то причине, он явно не доверяет детали и исполнение хоть какой-то видимой части этого плана своему «сыну». — Это всё ещё очень большая работа. — Мне… приятно, если вы так считаете. В голосе Ганона словно бы проскальзывает небольшая трещина — те самые несколько секунд во время которых он подбирает самую правильную реакцию на что-то, чего он кажется не ожидал. — А мне не хочется прерывать вашу милую беседу, однако повелитель Ганондорф хочет видеть вас. Голос — смешливый и вкрадчивый — просачивается из угла чуть прежде, чем говорящий выходит из тени. Кто-то из клана Ига — молодо выглядящий мужчина с блуждающей улыбкой и застывшими в уголках глаз искрами. Он проскальзывает, перекатываясь с пятки на носок, и останавливается у противоположного края стола. — Благодарю, Сонам, что ты передал волю Отца. Могу ли я уточнить, он посылал только за мной — или за мной и её высочеством тоже? Любая другая эмоция исчезает с лица Ганона, превращаясь опять в устало-умиротворённую маску. Слова являются формальностью — конечно, Ганондорф хочет видеть своего «отпрыска», и конечно это всё будет скорее попыткой оттянуть неприятное неизбежное. — Её высочество не стоит тревожить такими вопросами. Кажется, ей до сих пор тяжело адаптироваться, — словно Зельда и не стоит тут, и не слышит ничего. Словно она вновь оказывается невидимкой. Она знает — «её высочеству» просто не доверяют, и «её высочество» тут только потому, что так необходимо. Принцесса лишь поджимает губы и сдерживает ядовитый комментарий. — Кажется, если вы так обеспокоены состоянием её высочества, мастер Сонам, вы могли бы спросить её напрямую. Сомневаюсь, что у вас какие-либо проблемы со зрением, чтобы не заметить её тут. Ничего себе. Зельда смотрит на Ганона удивлённо — не ожидая хоть чего-то подобного с его стороны. Тот лишь прячет ладони в широкие рукава и выдерживает зрительный контакт с Сонамом — долгий и колкий, а затем выдыхает. — Благодарю за беспокойство. Я достаточно в порядке, но, — как противно из себя это доставать, — ценю такую заботу о моём состоянии. — Тем временем я вынужден покинуть вас. Хорошего дня. Ганон оборачивается чтобы кивнуть ей, прежде чем выйти. Зельда остаётся одна в пустой библиотеке. Вот как. На столе остаются две чашки — одна нетронутая и вторая почти допитая. Зельда тянется к своей, делает глоток — и сразу же кривится — напиток ощущается горьким и кислым одновременно. Как такое только можно пить? Решительно непонятно. Все говорят, что этот напиток должен бодрить, но пока принцесса не чувствует ничего кроме подступающего разочарования — но оно оказывается мимолётным когда наконец доходит мысль: она наконец поговорила со своим супругом. Впервые это не было похоже на разговор со стеной. Наконец он посмотрел на неё. Ощущение реальности окружающего сбивает как поток воды. Слишком чётко. Вблизи Ганон оказывается не похож на куклу или подобие — таким, что вряд ли можно сделать настолько хорошую подделку. Вблизи — приходит резкое осознание — он выглядит как просто человек. Зельда впивается взглядом в собственные дрожащие от волнения руки. И у него такая же кожа. А Зельда впервые за эту мучительную неделю чувствует себя по-настоящему живой настолько, что в висках отдаётся сейчас сердцебиение. Ещё немного времени — теперь можно точно убедиться, что на столе лежат только всякие распоряжения о патрулях, и об отрядах, о раздаче продовольствия и археологических раскопках. Всё, кроме последнего — не подозрительно вовсе, а последнее — немного, но вчитавшись можно понять, что скорее всего Ганон просто ищет храмы, посвящённые Семи. По крайней мере, сопоставляя мелкие записки и отметины на карте, можно прийти именно к этому выводу. «иногда меня приводят в ступор эти изображения. иногда меня приводит в ступор даже собственное отражение.» Что бы это ни значило. Зельде стоит идти. Интуиция подсказывает — больше она тут ничего не найдёт. А то, что она нашла — не совсем то, чего она ожидала. С другой стороны, что-то в произошедшем пробило червоточину в бесконечной тьме перед глазами. Если Линк вернётся — когда Линк вернётся — им нужно будет сопоставить всё, что они узнали. Возможно — только возможно, но как же этого хочется — они найдут хоть какой-то выход из сложившейся ситуации. Вдвоём — потому что на одну голову планировать слишком тяжело уже, а доверять кому-то ещё — боязно. (а кто сказал, что ты можешь довериться тому, кто так легко презрел приказ?) Остаётся всё ещё достаточно времени, но погода не слишком располагает к ещё более отчаянной мозговой деятельности. Этот отчаянный рывок и так забрал на удивление больше сил. Возможно, стоит перестать пытаться переломать себя пополам и действительно дать себе отдохнуть. Прогуляться по галереям, зайти в сад. Наконец получше рассмотреть узоры на фонтане. Раз она не знает, как долго продлится этот душевный подъём, стоит использовать его по максимуму. Постепенно вечереет. Жара спадает, а у фонтана до приятного прохладно. Зельда смотрит — уже несколько десятков минут или часов — как в отражении меняется небо, чуть идёт рябью изображение дворца. Созерцание и журчание воды приносит столь необходимый ей покой. Может, тот сон действительно был не случайным? Кого бы она не видела, чтобы сказанное во сне не значило на самом деле. И если так, то нужно схватиться хоть за самую маленькую надежду того, что ей подвластно сейчас сделать хоть что-то, что будет полезным. Где-то там из-под вуали проступает силуэт луны. Становится даже прохладно и Зельда ловит себя на том, что по телу расходится неприятное ощущение липкой мокрой ткани. Богини, неужели она так взмокла за весь день? Колючий стыд вперемешку с брезгливостью поднимается всё выше. Платья определённо не подходит под климат, и с этим нужно что-то сделать, но прямо сейчас ей срочно нужно решить более насущную проблему. Она ловит одну из служанок (и всё же тревожно смотрит на руки — но те гладкие и мягкие, подушечки совсем без мозолей), просит принести к купальням другое платье и полотенца. Отмахивается от других предложений — сейчас ей хватит и этого, направляется в сторону купален. Смыть и этот день тоже, наконец. Во влажном воздухе стоит запах мирры. Дверь поддаётся легко, и Зельде кажется что её ударили стыдом куда-то в солнечное сплетение. Хайлия милосердная прости её глупость — и ещё больше за то, что сейчас она от неожиданности замерла, не в силах пошевелиться. Ганон сидит спиной к ней и кажется не замечает её ещё несколько мгновений, за которые она успевает рассмотреть и рыжую копну волос, и широкую спину, по которой ровными линиями идёт светлая кожа рубцовой ткани шрамов. Методично двигаются его руки — поднимаются от сосуда с чёрной жижей, ждёт ещё — пока из глубокой раны на руке не вытечет ещё немного чего-то, на кровь определённо не похожего. Слишком тёмное, слишком густое. Так странно. На запястье — там где кожу обычно скрывают украшения и длинные рукава — расплывается нечто ало-фиолетовое, похожее на болезнь, захватывает подобно ожогу тыльную сторону правой ладони. И наконец Зельда находит в себе возможность пошевелиться. Вылетает сразу же, хлопает за спиной дверь, сползает где-то в углу, оседая на холодные уже каменные плиты коридора, и закрывает лицо руками. Что за позор! Что она вообще только что себе позволила? О богини, пустая её голова, чем она только думала? Ещё и стояла, пялилась. Ганон же явно заметил её, и что он теперь подумает! Что ей о себе теперь думать? Только решила действовать и сразу же в этот же день оказалась в настолько глупой ситуации… Весь этот напор эмоций, которых кажется принцесса не чувствовала последние несколько месяцев, вырываются в стоне. Сейчас она чувствует себя до жалкого глупой. — Госпожа? И именно в таком состоянии её и застаёт служанка. Ужас. — Да, приношу извинения. Случился небольшой… инцидент, вот и всё, — Зельда спешно поднимает себя с пола, отряхивает мелкую каменную крошку, забирает у служанки банные принадлежности и платье. — Благодарю. Не знаете, купальня всё ещё занята? — Нет, ваше высочество. Я как раз встретила вашего супруга, когда шла к вам. То есть, в довершении всего, он ещё и видел её вот так. Кажется, все возможные эпитеты для описания сложившейся ситуации просто закончились. Чтобы не потерять остатки достоинства, Зельде остаётся только молча кивнуть и, наконец, вернуться в уже точно пустую купальню. Теперь там даже не так сильно пахнет благовониями и во влажном воздухе почти исчез привкус лекарственных зелий. Словно бы ещё минут пять назад Ганона здесь не было. Может, об этом не стоит думать так много сейчас. Вода помогает оставить позади часть этого дня. Успокоить разбушевавшиеся чувства. Впервые за всё то время от начала странных набегов, ставших войной и до переговоров, вылившихся в то, что происходит сейчас, от всего этого кома остаётся только покой.