Вселикий Янус

Яшка недвижно застыл на стуле в своей комнате, и ему было так плохо, как только может быть плохо творческому человеку, который встречает мир во всем его великолепии и жестокости совершенно без кожи. Это была такая боль, когда сидишь, внешне оцепеневший и глядящий бесстрастными глазами в пустоту — а внутри воешь, обнимая себя руками, впиваясь меж ребер скрюченными пальцами, и валяешься по полу. Как будто можно было надеяться, что он чего-то стоит. Как будто он действительно способен на искусство, а не просто на развлекательную болтовню с кучкой скучающих геймеров, временно ошивающихся подле него. «Мы рождены, чтоб мечтать, наивно верим, что мы нужны, но всем вокруг наплевать, если не можешь вписаться ты…» Как будто впереди действительно что-то, кроме едва наскребанного аттестата — если он вообще его получит, а не выпустится со справкой. Что-то большее, чем какая-нибудь подработка в левом фастфуде, разочарованно-торжествующее лицо папы — «Я ж тебе говорил!» — и долгие однообразные будни на заводе с грустным насвистыванием незатейливой мелодии себе под нос. Когда песня обращается жабой, как карета — тыквой. «Когда не слышит мир меня, вряд ли существую я!..» Яшка раздраженно утер противное едкое из глаз и приказал себе прекратить истерику. Попытался восстановить дыхание. Если он может сделать это под отцовским ремнем, то нечего скулить и рвать лицо ногтями тут. Главное — не сколько раз мы падаем, главное — быть в силах каждый раз подняться. Он снова вспомнил Тимура, худого, как пугало, прекрасного, как малороссийский богатырь, вспомнил сровнявшие его с прахом презрительные слова… Что ж, тут оставалось только работать. Переплавлять боль в искусство, ведь они неразрывны. Самый мучительный и никогда не подводящий материал. — Ты — шут, Я-шут, все — тут па-шут, — полунашептывал себе Яшка, всматриваясь в экран большими влажными глазами — от долгого напряжения белки были пронизаны красными вспышками лопнувших сосудов. Он резко, раздраженно дернул головой. — Прошу, мадам, месье, сюда на бал шутов, где славно шутят все, а я всегда готов. Он перепроверил, что подготовлены партии Данюши, гитара Савы, клавишные Ромы, добавленные эффекты. — Мы — я, он — ты, все здесь — шу-ты, — шепчуще напевал он в каком-то трансе, сортируя файлы по папкам. Когда он проверил сведение, он уже подуспокоился — или просто совсем вымотался, хотя вместо передней части груди до сих пор зияла кровавая дыра в ореоле изломанных костей. В которой раз он попытался откинуть челку — в который раз вспомнил, что сделать это привычным жестом мешали наушники, — потер переносицу, сложив руки пирамидкой, и достал телефон. — Внезапный внеочередной стрим, — чуть хрипло объявил он в сторис. — Через десять минут. И, оказавшись перед экраном, отпустил себя и дал волю чувствам, позволяя себе тонуть в пламени, сгорая и фениксом перерождаясь в агонии своей боли. * Игорь проснулся. Хотел бы он сказать, что подпрыгнул на кровати, но нет, если бы. Столько сил возмущение ему не придало. Голова гудела. Пьяный ото сна, он вслушался в звуки из-за стенки. Повернул к себе будильник — три часа ночи. С оханьем вылез из постели и с трудом, продираясь сквозь сонное оцепенение, как через колючие заросли, кое-как доковылял до Яшкиной комнаты. Приоткрыл дверь с твердым намерением наорать и дать ремня — тут уже соседи имели полное право позвонить в полицию и были бы правы. Яшка его не заметил — настолько был увлечен песней. Снова доверчивый, ранимый подросток. Игорь заметил, что юный актеришко натурально пустил слезу. И Игорь снова забуксовал, пропуская момент. Потому что услышал слова. — …мой голос здесь не слышен никому, так что ждать ответ — это всё, что я могу… — Слышен, слышен, — мрачно буркнул Игорь. Но теперь ему уже стало интересно, что в этой песенке творится, да и ритм был больно странным. — …час за часом глядя на толпу, машу рукой прохожим — и я смотрю им вслед, быть может, кто-то машет мне в ответ… Сынишка уронил лицо в руки. Вот так-то. Открытки открытками, а друзья в компутере совсем не то, что в жизни. Переживает малой. Одиноко ему. — Я ж тебе говорил, — укоризненно вздохнул Игорь, но жалости было больше, чем ощущения собственной правоты. Яшка наконец поднял голову. Выдохнул. Сжал кулак, глядя в камеру мокрыми глазами из-под черной завесы взмокших волос. Повисла пауза. Игорь уже открыл рот сказать, мол, попели и хватит развлечений на сегодня, но тут разомкнул уста сын: — А теперь, — глухо сказал он, — песня о том, чтобы замахнуться на невозможное. Помышлять о несбыточном. Потому что дурни… дураки. Шуты. И безумцы. Движут этот мир вперед. И увлекают нас за собой. И Игорь снова залип. Просто потому, что это было очень, очень красиво.