Вселикий Янус

И вот — словно наваждение. Сын в телевизоре. Ну ладно, на городском канале, а не на первом страны, но тем не менее. Тем не менее. Вот эта фигурка, ломано изгибающаяся на фоне сияющих задников, — сын. Его сын. Вот на этот крупный план сейчас смотрят тысячи людей — с этими его человеческого цвета, но тем не менее растрепанными вихрами, которые он с таким драматизмом откидывает назад. И его Ромка Золотов, рядом с ним на сцене, весь погруженный в свои клавиши. А поет Яшка… непонятно вообще ни одного слова. Нет, четко-то четко, дикция что надо. Но что такое вообще «взорвать весь душевный боезапас»? Чепуха какая-то. Так почему неожиданно сводит горло? Почему такая тоска берет за душу, будто сам смотришь на этот упрямый компáс, который указывает вовсе не туда, куда велено? Когда хочется вовсе не туда, куда обязан идти? Вроде чушь какая-то фантастическая про космос, а больно не по-детски. Потому что вот же. От сердца там человек свое счастье отрывает. Не жди, говорит. Не вернуться туда. Никогда. Хоть вой от безысходности. Вторая песня тоже была про фантастику и еще непонятнее. Вроде и пооптимистичней, а опять же прям бери и рыдай, причем с первых слов. Долгожданное чудо, чего-то там перезапустили, но опять то же самое — улетают, в бесконечность. И понятно, почему сына так ломает, почему он движется, словно на сцене родился: всё ведь к себе приложить может. — Пускай все вокруг говорят: «Невозможно!» — у смелости точка иная отсчета: каждый день, что тобою прожит, полосой обернется взлетной. Вот и Яшка, всё-то бросил на свое искусство, всю дурь и все обидки переплавлял в топливо, чтобы двигаться дальше. И вот опять серпом по… сердцу, вроде он и верит, что наступит день, что двери там распахнутся и все друг друга снова обнимут, но это же только вера. Значит, этого нет. Верю и буду верить, говорит… Значит, только упрямо надеется, а на деле то же «никогда», только в профиль, просто этот молоденький выживает самоубеждением. Сильнее притяженья земного оно… Эх, Яшка, Яшка. Смотрите, куда дошел на своей ни на чем не основанной убежденности, виданные ли дела... На словах «выше, выше, только вверх» вообще хотелось встать и сделать что-нибудь из ряда вон — то ли честь отдать, то ли руки вверх вскинуть. Хотя чего там — сколько ни вскидывай, сколько ни тянись, а Яшку уже не достать. * И так мало того, что вся эта красота, так у них там ещё интервью во время антракта. Бегают к именитым артистам, а тут к сыну подбежали. Раскрасневшийся, растрепанный, счастливый весь и… скромный. Стоит — и говорит. На весь город. В прямом эфире. — Уважаемый… Ян, как вас по батюшке? — спрашивает корреспондентка. — Игоревич, — блистает улыбкой сын. — Но можно просто Янус. — Янус, ну хорошо. Вы — один из самых юных участников сегодняшнего концерта. Так ведь? — Ну, — лукаво и обворожительно стреляет взглядом на корреспондентку в остальном-то целомудренный Яшка, — я работаю над этим. Говорят, обычно это исправляется с годами. Корреспондентка отрывисто смеется, прикрывая рот ладошкой. — Могли бы вы подумать, что так быстро и в таком возрасте преодолеете путь от никому не известного ученика колледжа к актеру мюзикла, которого приглашают на концерты? — Знаете, — вежливо, этим своим располагающим тоном прирожденного педагога заводит Яшка, — ведь существуют школы молодых артистов, откуда на сцену попадают в гораздо более юном возрасте. Есть арт-школа музыкального театра под, эээ…эгидой центра развития культурных инициатив. Просто дело в том, что я пришел к театру с совсем другой стороны. — Да ну, неужели правда так? Яшка кивает: — Я к музыке вообще пришел через тяжелый рок, и, надо сказать, там много всякого… ну, нехорошего было. Ну… это такая, суровая субкультура. И я очень благодарен всем, кто помог мне оттуда выбраться. Кто увидел во мне потенциал и помог мне раскрыться. Это и моя семья, конечно, и мои учителя в колледже, и, разумеется, поверившие в меня Артем Кольцов из «Студии Майрон» и Ксения Арумян, создатели «Битвы». Уж не говоря о Тимуре Рудасенко, туда меня взявшем. — Он хлопает себя по лбу. — Все, кто мои стримы смотрел, конечно же! — Яшка пронзительно смотрит в камеру, складывая пальцы сердечком. — Те, кто прошел со мной этот путь с какого-то самого непонятного начала. — И хищно улыбается: — Баянчики мои. — Вот как оно бывает, — потряхивает головой корреспондентка. — Вот — оно — как — бывает, — с расстановкой соглашается Яшка. — И все-таки подумать только, — сбиваясь с профессиональной роли в сторону простого разговора с приятелем, повторяет корреспондентка. — Как стометровка, да? Начинаешь никем, а на финише выступаешь на концерте, в такие важные праздники. — Это, конечно, обалденно вообще. Невероятно, — сглаживает неловкость Яшка. И припечатывает, как он умеет: — Но это не финиш. Это только начало. По-настоящему взлетная полоса. Корреспондентка молчит. Затем находится: — А пару слов про личную жизнь? Интересно же, как проходят будни такого подающего надежды юноши. — Ну, с тех пор, как я поступил в колледж, я живу у отца… — начинает Яшка. Его тут же перебивают: — Ага, то есть дома как любой обычный подросток? И чтоб никаких плохих компаний? «Суровых субкультур»? Игорь видит, что ей удалось сбить до этого легко находившегося сына. — Ну, правила, конечно, есть, и их надо соблюдать… — снова начинает Яшка, и его снова перебивают: — С ним не забалуешь, значит? Строгий? Игорь неуютно сжимается. У Яшки прекрасный шанс отыграться. Можно на серьезных щщах рассказать, как его дома мутузили, а он превозмог. Или, наоборот, обратить все в шутку. Игорь так и видит перед собой, как Яшка кидает в жадную до крови толпу кусок мяса: мол, а вы знаете, сколько мне стоил каждый мой стрим? Через какие мать их за ногу тернии мне приходилось стремиться к вот этому вот дню? Яшка отвечает серьезно, но без драмы: — Он всегда входил в мое положение. — Оо, то есть все-таки да? — смеется журналистка. — Бывало? — Нет, — решительно говорит Яшка. — Отец меня… Только… разговаривал. И серьезно смотрит через объектив камеры — с экрана — Игорю в самую душу: — Самое важное, чему он меня научил, — это умение договариваться.