Мятные леденцы

— Возьми пакет и открой окно, — Рюноске говорит с раздражённым придыханием, одной рукой держась за кожаную обивку руля дорогого автомобиля, а второй — за коробку передач, резко переключая скорость. — И не смей тошнить, иначе я постелю тебя вместо ковра, который ты испортишь. Знаешь, сколько эта машина стоит, Тигр? Ацуши шмыгает носом, бурчит что-то непонятное себе под нос из последних сил, хнычет тихо-тихо, практически вешаясь на натянутый ремень безопасности: на Акутагаву хочется обиженно рявкнуть, пнуть ногой по бедру за то, какой он постоянный в своей жестокости. Да никакого ему дела нет до того, сколько стоит этот его… проше… порошо… праше… порше кайен! Ацуши сейчас проходит девять кругов ада — миллионом больше, миллионом меньше, а дорогая коробка с болтами, винтиками и колёсами, которую Рюноске ценит больше, чем своего напарника, его волнует меньше всего. Будь его воля — он бы это ведро на колёсах разобрал и пошёл пешком. Картинка перед светлыми глазами плывёт нещадно, застилает взор туманной пеленой, а голову кружит, когда колёса наезжают на небольшой бугорок, заставляя автомобиль слабо подскочить на месте. Небольшая ладошка легко хлопнула по запотевшему стеклу, окошко по-издевательски медленно открылось, обдавая ноздри свежим сентябрьским воздухом: Ацуши почти полностью высовывает голову, жадно глотая необходимый кислород. Кто же знал, что его укачивает в машинах на больших скоростях? Кто вообще мог знать, что Акутагава водит машину вот так — словно у него давно написано завещание, а в рамочке на стенке над широкой кроватью хранится письменное признание от Дазая, подписанное пером и чернилами с утверждённой печатью? Да если бы Накаджима знал, что он давит педаль газа, как будто она — продолжение его ноги, никогда бы к нему в машину не сел! На метро бы поехал! Лёгкий ветерок обдувает и лицо Акутагавы, отчего он заметно хмурится, постепенно снижая скорость. Как-то давно Рюноске вычитал интересный факт о семействе кошачьих, который вспомнил именно сейчас, глядя на партнёра, которого в кабине автомобиля держал только накрепко застёгнутый ремень: представителей четвероногих пушистых обывателей укачивает в машине из-за чувствительного вестибулярного аппарата. Что ж, в таком случае, это всё объясняет. Накаджима Ацуши был счастливым человеком, которого жизнь наделила способностью превращаться в изящного, грозного белого тигра, который острыми когтями и увесистыми лапами мог разорвать в клочья любую преграду, появляющуюся на пути. Звучало это, конечно, до безумия гордо и величественно, только вот тигр — это такой же кот, чуть побольше и неодомашенный. Которого так же жутко укачивает в машине Акутагавы. Который из последних сил держится, плывет по сидению, потому что им нужно забрать Дазая с тайной встречи с информатором из мафии — и ехать осталось совсем немного. Всего несколько километров, и тогда он сможет раскрыть двери автомобиля, вывалиться на четвереньки, целуя холодный асфальт, и его пытка окончится. Ацуши жалел о съеденной миске горячо и вкусно отваренного очазуке. Его желудок жалел о непереваренной пище ещё сильнее — тошнота подступала к горлу с каждой секундой, которая тянулась, словно столетие войны, и Ацуши казалось, что, если он сделает хоть одно неосторожное движение, его жизнь оборвётся в ту же секунду. В этой же дорогой машине. Потому что судьба его реинкарнации будет навеки заточена в меховой тигриный коврик у ног Акутагавы, об который он с довольной усмешкой будет утирать чёрные туфли. Боже, как же давно ему не было так плохо! В последний раз подобная тошнота сражала его только тогда, когда он питался помоями в приюте. От стыда и утомляющего головокружения хочется плакать: слёзы еле-еле выступают на уголках глаз, а машина едет аккуратно, неспешно, выравнивая темп. Акутагава, конечно же, не оставляет без внимания чужое состояние: на его лице, сквозь опущенные бледные брови, красуется искреннее недоумение по поводу того, почему Ацуши молчал всё это время. Почему терпел, что ему плохо, и боролся с приступами тошноты просто чтобы гордо отвернуть свой нос. А Ацуши знает, почему молчал. Потому что брать перерыв во время миссии — абсолютно не кредо Рюноске, и в его голове такую проблему он бы скорее всего счел чем-то, что можно перетерпеть. По крайней мере так он думал. Лёгкий шмыг носом, и выступившие с новой силой слёзы утираются уголком белой рубашки. Акутагава вздыхает: он ненавидит слёзы, особенно чужие. Особенно его. В какой-то момент Рюноске, не отрывая взгляда от дороги, достал из бокового кармана пачку мягких бумажных салфеток и, не говоря ни слова, положил их на сиденье рядом с Ацуши. Он невероятно осторожно придерживал автомобиль на стабильной скорости, чтобы не усугубить его состояние, и его тёмные глаза, вопреки всему, как казалось Ацуши, излучали несвойственную ему долю беспокойства. Ацуши посмотрел на салфетки, затем перевёл затуманенный взгляд на Рюноске. В его глазах мелькнуло недоумение, но он принял подачку и слабо улыбнулся, понимая, что в этот момент мафиози пытается проявить к нему какое-то незаслуженное внимание. Может быть, ему просто хотелось, чтобы Накаджима наконец-то закрыл рот и поскорее успокоился, прекращая нарушать повиснувшую в машине тишину, а может ему действительно хотелось о нём позаботиться. Тигр понимал, что не дождётся никаких объяснений чужим действиям, а поэтому даже спрашивать не стал — себе дороже. — До заправки где-то семь километров, дотерпишь? Ближе к выезду с трассы остановимся. Вопрос прозвучал резко и неожиданно. Ацуши сосредотачивался на каждом вдохе и выдохе, пытаясь установить нормальный ритм дыхания — в ушах иногда неприятно звенело, а голос Рюноске в совершенно опасной близости ударил по сознанию странным ощущением комфорта. Низкий и спокойный тембр чужого голоса приносил Ацуши некоторое облегчение — сейчас его голова нуждалась в этом, как никогда прежде. — Дотерплю, — сдавленно процедил Ацуши, откидывая голову назад. Его затылок плотно прижимался к пассажирскому сидению, а окно по правую сторону всё ещё являлось раскрытым настежь — прохладный ветер придавал немного трезвости. — Акутагава, может, поговорим о чём-нибудь? Чтобы… отвлечься. Рюноске, сосредоточенно ведя машину и чувствуя напряжение в воздухе, на мгновение задумался. Он испытывал сложные и протеворечивые чувства к Ацуши, а ещё больше — ненавидел бессмысленные диалоги «ни о чём», но в данном контексте ему казалось разумным попробовать улучшить атмосферу. Голос Тигра с мольбой на губах звучит непривычно дрожащим, приторно-нежным и настолько измученным, что Рюноске медленно сдаётся под его натиском, отступая от собственных убеждений с побеждённым вздохом. Ему у Ацуши, кажется, никогда ни в чём не выиграть. — Что ты хочешь обсудить? — едва ли слышно спрашивает Акутагава, пока взгляд его тёмных глаз скользит вдоль прямого дорожного пути. Осталось не так много. Ацуши выдерживает паузу, заставляя повисшую между двумя тишину неприятно нанизаться на уши тонкой леской: в обычных обстоятельствах Акутагава бы предпочёл, чтобы Ацуши намертво зашил свой рот, но почему-то именно сейчас ему хотелось, чтобы Тигр сказал хоть что-нибудь, избавляя его сознание от пытки ожидания. Глаза Накаджимы наполняются решимостью. Руки Акутагавы сильнее обхватывают руль. — Почему я тебе так не нравлюсь? От неожиданно поставленного вопроса в лоб Рюноске чуть не перепутал педали газа и тормоза: в горле застрял воздух, заставляя его легко поперхнуться и залиться громким и пронзительным кашлем. Пальцы крепко держали руль, сомкнулись на кожаной обивке, а Ацуши непонимающе хлопал ресницами: реакция Акутагавы на секунду заставила озабоченный страх подняться мурашками по коже. Мафиози поспешил вернуть привычное самообладание, но брови его опустились ниже и свелись вместе в недовольном выражении. — Пункт первый: идиотские вопросы. Ты сам знаешь причину. Накаджима кусает себя за щёку, проглатывая неприятно застрявший в горле ком. Конечно. Неужели он ожидал какого-нибудь другого ответа? Это же Акутагава Рюноске — постоянный в своих устоях и упрямости, которому не нужны откровенные разговоры об их взаимоотношениях. Чего он хотел? Он и сам не знает. Неужели рассчитывал, что взгляд тяжёлых глаз смягчится и раскроет ему все самые сокровенные мысли? Неужели надеялся, что у него хотя бы когда-то получится заставить Рюноске посмотреть на себя не из-под призмы удушающего отвращения? Акутагава был прав: Ацуши и сам знает ответ, знает, за что он так сильно его ненавидит, знает, из-за чего рядом друг с другом им вдруг резко становится тяжело дышать. И какой бы сильной ни была его исцеляющая способность, слева, глубоко-глубоко под рёбрами, у него всё равно болит что-то маленькое, глупое и хрупкое. — Знаю, — Накаджима произносит кратко, тихо, едва ли размыкая пересохшие губы. Акутагава молчит. Тошнота Ацуши никуда не уходит. — Неужели причина только в этом? Разве не должно быть что-то ещё? Должно ли быть что-то ещё? Рюноске мечтает о том, чтобы было ещё хоть что-нибудь. — Почти приехали, — Акутагава отворачивается в сторону дороги. Вопрос Ацуши остаётся без ответа — просто потому что так должно быть. Тигр поджимает дрожащие губы. Ему хочется сказать так много, хочется прокричать в бледное лицо Рюноске, разломав напрочь стены, пока голова не пойдёт кругом от недостатка воздуха. Хочется, но Ацуши понимающе молчит — просто потому что так тоже должно быть.

***

Чёрный порше заезжает на ближайшую заправку, а залитые свинцом веки раскрываются только тогда, когда Акутагава слабо дёргает за двери машины, подхватывая Ацуши за воротник рубашки кончиками пальцев. Если бы Накаджима находился в здравом уме и не испытывал изнемогающий физический дискомфорт, подобная управа, наверное, вызвала бы у него огромную кучу гневных и громких возгласов, которые сопровождались бы не менее гневным и громким рукоприкладством с обеих сторон. Но не сейчас. Сейчас он лишь обессиленно хватается за рукав чужого пальто, позволяя притянуть себя ближе, пока Рюноске шепчет отдалённое «вылезай», а его веки вновь смыкаются от удушающего чувства головокружения. Акутагава не груб и не тороплив: его действия выступают контрастом с мягкой хваткой и спокойным выражением лица; руки подхватывают Ацуши подмышки, позволяя едва ли повиснуть на чужом теле, и кажется, что мир вот-вот сойдёт со своей огромной орбиты. Рюноске ненавидел касания, но почему-то именно сейчас решал впустить его в своё личное пространство — наверное, чувство непристойной жалости проело остатки его подгнившей совести, и он спасает его так же, как спасают тонущих котят по весне. Только вот Ацуши — человек. Человек, которого Акутагава Рюноске терпеть не может. Мафиози молчит, медленно усаживая Накаджиму на удобно выступающий бордюр, что-то проговаривая про себя. Ацуши его не слышит — он лишь дышит непривычно-свежим воздухом, чувствуя, как кислород долгожданно кружит голову, и ощущает, как его плечи слегка прогибаются под лёгким весом непонятного плотного тепла. Кажется, что его знобит — сквозь тошнотворное головокружение он не заметил пробирающую до костей дрожь. Акутагавы нет рядом, но у Ацуши есть его чёрное пальто, которое он в полудрёме окутывает вокруг себя, опуская голову на поджатые колени. Ацуши прикрывает глаза, и дурманящее тепло, смешанное с чужим одеколоном, который, на удивление, успокаивает тошноту и дрожь в коленях, кажется чем-то родным. Кажется сном, потому что так спокойно ему просто не может быть. Акутагава вскоре возвращается с бутылкой воды в дорогу и зелёным чаем с сахаром, который молча ставит на прохладный асфальт рядом с дремавшим Ацуши. Рюноске садится рядом на бордюр, отпивая из своего бумажного стаканчика горячий чёрный кофе: его глаза и сами были абсолютно не против сомкнуться от усталости, но такой вольности он бы себе никогда не позволил. Не здесь и не сейчас. Его холодная ладонь зачем-то невесомо касается изогнутой спины, тем самым возвращая Ацуши из дрёмы: кончики пальцев еле-еле коснулись позвонков, и Тигр медленно оторвал голову от коленей, потирая глаза рукавом рубашки. — Выпей, станет легче, — Акутагава протягивает чай. — Какой же глупый мне снится сон, — измученно протягивает Ацуши. Он принимает бумажный стаканчик из чужих рук, едва ли касаясь пальцами. — Сон? — М-хм, — Тигр протягивает тихо, в полудрёме отпивая горячий напиток. Обжигающее тепло растекается по телу, заставляя лёгкую дрожь пробежать вдоль спины. — Но этот сон достаточно приятный. Обычно мне снятся только кошмары. — Вот как, — Акутагава приподнимает подбородок, лицом утыкаясь в свою ладонь. — Почему ты думаешь, что это сон? — Потому что сейчас мне спокойно и тепло рядом с Акутагавой, — без раздумий отвечает Накаджима, делая ещё один резкий глоток. Сладкий чай приятно таял на языке: на лице появляется слабая улыбка. — Он — ты — даже одолжил мне своё пальто. Настоящий Акутагава меня терпеть не может, он бы меня уничтожил, если бы увидел, что я себя жалею. — Звучит как полный ублюдок, этот твой настоящий Акутагава, — мафиози произносит с довольной ухмылкой. — Прямо бы уничтожил? — Ну-у… — Ацуши тихонько вздыхает, его глаза снова медленно закрываются, а верхний корпус покачивается из стороны в сторону. — Не совсем ублюдок, просто упрямый, упрямый козёл. Мне бы очень хотелось знать, что у него в голове. — Думаю, ему бы тоже этого хотелось, — Акутагава отвечает. — Как себя чувствуешь? — Отвратительно, — Ацуши тихо хихикает, а лицо его ныряет в тёплые ладони. Пальто Акутагавы греет плечи. — Ты ведь не ударишь меня, если я скажу правду? — Не ударю. — Иногда мне хочется быть таким же сильным, как Акутагава, — Ацуши шепчет из последних сил, сжимая стаканчик с чаем в руках. — Но я боюсь, что он заплатил за это слишком высокую цену. И я боюсь окружить себя одиночеством в попытке стать сильнее, как это сделал он. Акутагава в изумлении приподнял брови. — Как думаешь, нам действительно никогда не удастся понять друг друга? Мысли смешались в непонятную кашу. Рюноске чувствовал некоторую долю внутреннего беспокойства, но не мог понять, что это за беспокойство. Было ли это страхом перед чем-то неизвестным или просто чувством непонятной утраты, которое поселилось глубоко у него в сердце? Что же именно он потерял: себя, свои убеждения или твёрдый ориентир? Он не мог определить. — Думаю, — Акутагава произносит на выдохе, тихо, но слышно лишь им двоим, — что вы уже поняли друг друга. Наверное, поэтому вам так невыносимо быть рядом. — Ты так считаешь? — Я это знаю. — Звучит очень страшно, — Ацуши протягивает так же тихо, а его губы продолжают расплываться в слабой улыбке. — Но мне кажется, что я понимаю, о чём ты говоришь. — Ещё бы ты не понял, — Акутагава ухмыльнулся. — Я бы вбил это глубоко в твою голову. — Только не сегодня, — Ацуши медленно склоняется, — Я немного в плохой форме. — За кого ты меня принимаешь? — Рюноске выгибает бровь. — Ты — мой единственный соперник. Я требовал бы с тебя достойного сражения. — Говоришь прямо как настоящий Акутагава, — мечтательно протягивает Ацуши, укутываясь сильнее в чужое плотное пальто. Головокружение медленно и плавно успокаивается, а сердцебиение приходит в норму. — Только никогда ему об этом не говори, иначе я сгорю со стыда. — Я существую в твоей голове, — Рюноске вновь ухмыляется самодовольно, позволяя течению мыслей Ацуши переливаться через доступный край. — Вряд ли он когда-либо об этом узнает, пока ты не скажешь ему сам. Глупый Тигр. Ацуши ничего не ответил — его слабый и лёгкий смех разнёсся по течению прохладного ветра, теряясь где-то в воздухе. Комфортная тишина заполнила пространство между ними, словно лёгкая пелена, обволакивающая их обоих. Она впервые была такой: не режущей лезвием ножа глубоко под кожей, не крошащей кости в порошок, не скрипящей, словно оглушающие царапины по поверхности стекла. Эта тишина дарила тепло, близость и доверие — что-то, чего не хватало так сильно и больно, и без чего дышать было труднее, чем со спёртыми лёгкими. Эта тишина была интимнее отчаянных поцелуев под дождём — и она растекалась по телу настолько хорошо, что в ней хотелось раствориться до кончиков пальцев. Прямо как во сне. — Можно я полежу у тебя на коленях? Ацуши задаёт свой вопрос еле слышно, в полубреду. Акутагава не заметил, когда его голова оказалась лёгким грузом на его плече. — Нет. Но Ацуши опускается всё равно, выпрямляется вдоль холодного бордюра и травы, кладёт свою голову Акутагаве на колени и расслабленно прикрывает глаза. Рюноске не дёргается, не бьёт и не толкает с себя: его усталый взгляд опускается на седую макушку, которую мягко ласкает осенний ветер, растрёпывая пушистые пряди волос, а рука накрывает свернувшееся в комочек тело плотным слоем чёрной ткани, сохраняя оставшееся тепло. Пальцы неуверенно скользят вдоль горячей щеки, ожидая, пока длинные ресницы вздрогнут сквозь сладкую дрёму и Акутагава прикроет глаза в непривычно-душащем спокойствии. В голове Акутагавы — приятный штиль, в сердце Акутагавы — отчётливый мягкий ритм, а в глубоком кармане его пальто отныне и впредь будут мятные леденцы, которые в следующий раз обязательно спасут от тошноты.