Ягоды терновника

— Доброе утро, — раздаётся голос из палатки на склоне. — Доброе утро, — отвечает Горьянов. — Доброе утро! Почему они все говорят тебе «доброе утро» в три часа дня? — спрашивает Катя, стараясь не споткнуться о камни. Спуск по скале оказался не таким приятным, как ожидалось — но зато солнце здесь не печёт, не лижет плечи своими языками и вообще скромно прячется за кроны незнакомых южных деревьев. — Это они не мне, это они всем нам. Тут так принято, в любое время всем спускающимся «доброе утро». — Что, и ночью? — удивляется Катя. — А ночью обычно все уже спустились. Темно же, — неопределённо мотает головой Горьянов. — Да уж, не хотел бы я ещё и ночью этот маршбросок устраивать. — Баб-Ягун недоволен, пот ручейками натёк ему за шиворот, футболка липнет к телу, ушибы саднят и ноют царапины от колючих зарослей. — А никто не просил тебя устраивать маршбросок, родной, не бурчи. Ты сам зачем-то ломишься через кушери со своим пылесосом напролом... — ...с трубой наперевес. — хихикает Катя. Демьян тоже хохочет. Уши Баб-Ягуна наливаются красным. — Вы трубу мою не трогайте, пошляки. Пошлячки. В общем, не трогайте. Раньше времени. Я почему ломлюсь — я на море уже скорей хочу! Ты говорил «море, море», а мы всё идём и идём, где оно, твоё море-то? А пылесос пригодится назад ещё лететь — я вверх по скалам, Дёма, не полезу. — Так вот же оно, море. Ягун оборачивается и видит между деревьями, как две синевы — морская гладь и твердь небесная — столкнулись в тонкой, почти неуловимой линии. Море — не то, холодное, злое, мифическое, к которому он привык на Буяне, — живое море, человеческое раскинулось перед ним и шепчет: «Иди ко мне, языческий полубог, я тебя обниму, выслушаю, посочувствую твоим полубожественным горестям и печалям, я тёплое, я живое, чего ты ждёшь? Бросай пылесос, бросай одежду, парней-девушек, мужей-жён — всех бросай, ныряй в меня и плыви, пока не полегчает». Замирает Катя — морская песня убаюкивает и её, зовёт: «Катя-Катенька, жемчужина пены моей, жемчужина пены морей, заждались мы тебя, изнылись, не находим себе покоя. Иди, Катя, к нам, иди!». Демьян улыбается: — Доброе утро! — и дёргает обоих за лямки рюкзаков. — Не спим! Такое оно, южное моё море. Вы его сильно не слушайте, оно глупости любит и забавы всякие. Видите, немного осталось, почти пришли. Ягун жмурится, стряхивает морской морок, тихо спрашивает: — Дём, а пляж точно нудистский? — Точно-точно. Море шумно сверкает.