будь моей вечностью, назови мое имя

Бомгю ползет к его ногам — собачонкой, отчаянно нуждаясь в желаемом. Он падает перед ним на колени, портит ткань и без того протертых на коленях джинсов жестким ковром, ластится, лишь бы погладили. Хочет то ли ласки, то ли дозы. Ёнджун не каменный, но держится, смотрит на него пустым взглядом. У него снова нахмурены брови. Морщины на лбу становятся глубже с каждой неделей, проведенной с ним в одной комнате, и в Бомгю ли дело. Бомгю обнюхивает его — ей богу, настоящая псина, — руками сжимает бедра, носом проводит по шее, просит: — Я сделаю все, что угодно, пожалуйста, — скулящим голосом, таким, что Ёнджуну наверняка от него становится противно. И он вроде не каменный, но. Растрепанные волосы щекочут шею, когда Бомгю носом проводит по ключицам и оттягивает одной рукой ворот серой футболки, другой — лезет под нее снизу, пытается сжать кожу в ладони. Сил у него не больше, чем у маленького ребенка. Ёнджун не шевелится, лишь смотрит устало. Возиться с Бомгю — одно удовольствие. Ёнджун бы закатил глаза, не будь он таким уставшим. Ледяные ладони хаотично движутся по напряженному телу, пока Бомгю пытается поцеловать сжатые губы. Лезет языком, слюнявит, просит. Все дело в ломке. Ёнджун только поэтому терпит. Иначе бы давно врезал. Чувствовать себя жалким давно вошло в привычку. Стирать колени — тоже. Когда приходилось искать дозу, когда нужны были деньги на еду, когда хотелось помыться, когда нужно было где-то переночевать. С Ёнджуном у него есть все возможности. С Ёнджуном нет дозы. Вены чешутся от пустоты. В них — кровь, практически чистая, не замусоренная веществами. Он чист уже почти месяц, потому что Ёнджун, похоже, каменный. Он закрывает окна на засовы, запирает его в доме, когда уходит в школу, оставляет с ним своих друзей (подружку еще, Бомгю тя-же-ло), не отвечает на смазанные просящие поцелуи, не дергается при холодных прикосновениях. Когда Бомгю тянется к ширинке руками, носом тычется в пах, он обычно мягко его оттесняет. Тянет на себя, сажает его на свое место и выходит из комнаты. Оставляет его, жалкого, лишь со своими мыслями. Потом приносит воду. Всегда приносит воду, отпаивает, укладывает в постель и накрывает двумя одеялами. Бомгю морально тяжело. Воспоминания всегда накатывают крупной волной, заставляя его дрожать еще сильнее. Он стучит зубами, а Ёнджун приносит третье одеяло и заботливо подтыкает его со всех сторон, не нарочно касаясь, опаляя своими прикосновениями, заставляя хотеть помыться. Чтобы ему не пришлось прикасаться к его, Бомгю, грязному телу. Жалкий Чхве Бомгю всегда был от чего-то зависим. Сейчас, переживая ломку, борясь за что-то только одному ему известное, он начинает зависеть от Чхве Ёнджуна. Ёнджун во сне много разговаривает. Иногда мечется по кровати, скидывает с себя одеяло, у него потеет лоб, он много хмурится — Бомгю подмечает все это, потому что спать сам не может. Потому что тоже мечется, тоже потеет во сне, тоже хмурится, а когда просыпается — чувствует себя грязнее обычного, грязным изнутри. А органы, как известно, помыть можно только лежа на кушетке в морге. Ему снится та жизнь, которую он проживал всего лишь месяц назад, только преувеличенно хуже — куда еще? — и отвратнее. До Бомгю будто только сейчас доходит, что это было не-пра-виль-но. Но его ломает, а Ёнджун — мечется, и Бомгю перебирается на его кровать, брезгуя собой лечь под одеяло, и обнимает успокоившееся тело поверх толстой ткани. Ему холодно, но укрыться он не осмеливается. Ёнджун горячий, жар от него — осязаемый, и Бомгю им греется. Наутро Ёнджун как ни в чем не бывало встает с постели и идет умываться, не обратив ни малейшего внимания на сонно глядящего из его собственной постели Бомгю. Будто это норма, что он пришел ночью, будто так и должно быть. Бомгю все еще принимает. Пускает по тоненькой венке за торчащей костью лодыжки и по бегающим сосудам верхней части ступни, пока Ёнджуна нет дома, и прячет кейс со шприцами, зажигалкой ложкой в свою спортивную сумку, засовывает все глубоко под кровать — лишь бы не увидел, лишь бы не разочаровался в нем снова. Ёнджун становится для него сродни героину: отказаться так просто невозможно, хочется до боли в венах, впустить в себя, вдохнуть полной грудью, почувствовать себя лучше — чтобы до легкого головокружения, зато без ломки. Зато чтобы рядом, вплотную, весь в нем. Ёнджун приводит в их общую комнату свою новую подругу и смотрит с ней гиковские фильмы, пока Бомгю на соседней кровати пытается вникнуть в их сюжет — лишь бы занять себя чем-то, — но не получается, потому что старший привлекает все его внимание к себе. Потому что на его плече — новенькая, и они вроде как друзья, но— Но Бомгю знает, что это только пока. Потому что Ёнджун смотрит на нее, как когда-то смотрел на свою погибшую — убитую, — девушку, а этой — этой лишь бы с кем-то. Она зависима от людей, от их мнения и от того, чтобы рядом кто-то был. Они в этом похожи, но отличаются одним: она — чтобы кто-то, Бомгю — чтобы Чхве Ёнджун. Который сейчас у нее, и это не-спра-вед-ли-во. — Ты зависимый, Бомгю, — говорит Хёнджин и иронично потягивает косяк. Вокруг — тишина, лишь в бассейне от ветра плещется вода и шелестят опадающие кроны деревьев. — Нашел, с кем шашни крутить. Ему бы помолчать, потому что сам он — ублюдок, коих свет не видывал. Разве что Минхо будет хуже, но его тут нет, тут только Хван Хёнджин и он, просящий дозы Бомгю, по глупости и пьяни рассказавший ему о Чхве Ёнджуне. — Я общаюсь с тобой, ты в сто раз хуже, — голос у Бомгю, как кроны деревьев с опавшей давно пожелтевшей-покрасневшей листвой — шелестящий, но ему сейчас хорошо, как никогда. По венам разливается наркотик, и он хоть немного помогает притупить мысли о нем, о человеке, о котором не думать просто невозможно. — Но на меня ты не запал, а на него — да. Этот придурок натурал, я тебе говорю, — Хёнджин выглядит знающим, но на деле не шарит ни черта. Он понятия не имеет, кто такой Ёнджун, и говорить о нем не имеет никакого права. Но Бомгю сейчас с ним, и от этого стократ хуже. Потому что он все еще зависимый: от наркотиков, от людей, от даваемой ими ласки. Дома у Бомгю отходняк, у Ёнджуна — очередной неспокойный сон, и обоих ломает изнутри будто чьей-то невидимой силой. Старший спит, дышит часто и громко и с силой сжимает в пальцах серое одеяло — костяшки его белеют, а на руке от напряжения выступает дорожка крупных вен, обвивая предплечье. Бомгю долго не решается. Садится на своей кровати, смотрит: пристально, как будто боится кинуться, если Ёнджун только шевельнется, и прикидывает в голове план, как лечь спать и не поддаться соблазну. Но в голове бардак из мыслей, каша, не желающая расхлебываться даже самыми сильными попытками, потому что тяжело, потому что отходняк — не нужно было спать эти несчастные полчаса, за которые организм начал очищаться. Возвращать его в трезвость. В трезвости тяжелее. В трезвости мысли о Ёнджуне в голове тяжелеют, наливаются свинцом и прочно заседают ярким пятном среди не распутанного клубка. Вокруг — темнота. В окно под потолком светит фонарь и освящает Ёнджуново лицо — как назло, чтобы Бомгю было сложнее. Он перебирается на соседнюю кровать тихо, на цыпочках, чтобы не попасться. Он ложится рядом, не решается приподнять одеяло — все еще слишком грязный, чтобы пачкать своим телом чужое. Он все еще опустившийся на самое дно не-человек, и его ломает теперь не от героина. Героин в венах, Ёнджун — нет. Он ластится, как подбитая псина. Он любит, как брошенный монстром щенок и подобранный человеком на улице в дождливую осень. Рядом с мусоркой, вонючего, с расширенными зрачками и красными бешеными глазами от лопнувших капилляров и неверия. Ёнджун тянул ему руку, а Бомгю не брался за нее — его ладонь пропиталась вонью чужих тел. Но сейчас он намывается в душе часами, соскребая грязь вместе с кожей, и царапины на теле саднят не хуже следов от тонкой иглы с героиновым кипятком, распространяющимся от кончиков пальцев до самой макушки. В голове, в умирающем мозгу — пустота, и он заполняет ее Ёнджуновым запахом и теплом его тела сквозь одеяло. Он тычется лицом в ткань на шортах, вдыхает запах чужого тела — псина, брошенная на произвол судьбы псина, — и чувствует руку на своем затылке, оттягивающую за сухие волосы. Он пробрался под одеяло, и он не отстраняется и сопротивляется. Ему физически необходимо быть рядом, ему пусто, больно и неправильно, и кожа головы болит оттого, как сильно Ёнджун тянет его от себя. Он злится, Бомгю — заслужил. Он ничего не говорит и тянет к себе. Он не выгоняет из-под одеяла, и Бомгю, утыкаясь носом в его шею, уродливо и громко рыдает. Чужие руки обвивают исхудавшее тело так тесно и так плотно прижимают, что кости ломаются. Органы плавятся, и хочется на разделочный стол — почините, помогите мне, я так больше не могу. Он рыдает и вырывается, представляет, как жалко, должно быть, выглядит, но просит позволить — Ёнджун смотрит с болью, Бомгю видит отвращение. Он спускает неплотную ткань шорт и белья до середины бедра и слабо отталкивает от себя руки — не лезь и не мешай, дай мне это сделать. У Ёнджуна не встает, и он бестолково тычется носом в пах и вылизывает упоенно, помогает себе рукой, заглатывает. У Ёнджуна не встает, и он перебирается на его бедра, стягивая с себя домашние порванные на коленях штаны. Он жалкий, и он, рыдая, просит ему помочь, заводя руку за спину. Ёнджун смотрит на него с жалостью, — нет, Бомгю, это отвращение, — и скидывает с себя. Он снова уходит. И он снова принесет ему воды и укутает в три одеяла, чтобы от пробирающего насквозь мороза не щелкали во сне зубы.