Ласточка

      «Мы работаем в институте, который занимается охраной животных. Человек - это тоже животное...»

      Сидорин уже сбился со счёта, как и все остальные. Сколько они уже сидели в этом чёртовом институте? Часов шесть, не меньше! Уже была глубокая ночь, а эти товарищи всё никак не могли успокоиться. Начало тошнить от лиц и голосов дорогих коллег. Валентин Михайлович был готов уже задушить кого-нибудь, лишь бы этот балаган прекратился. Он бы спокойно пошёл домой, сел в своё излюбленное кресло, открыл книгу и провел вечер в гордом одиночестве, как и всегда, ни о чём не заботясь и даже не вспоминая об этом собрании... Но ведь надо же было этой Малаевой всё испортить!              «Товарищи... Нет, товарищи, подождите! Мне... Мне необходимо выступить! Мы поступили, ну честное слово, не справедливо!» – её тихий голосок едва ли мог перекрыть недовольные возгласы коллег, желавших поскорее отправиться домой, забывая о произошедшем. Никому не было до неё дела, как и до тех четверых несчастных, кого вычеркнули из злосчастного гаража. И Валентину Михайловичу тоже не было до неё дела...              Сначала ему было, как и остальным, просто наплевать. Обычная младшая научная сотрудница, серая мышка, не выделяющаяся из толпы... В институте сотни таких как она. Только вот, никто из них не запирал дверь кабинета, чтобы заставить всех выслушать себя. Кажется, этим она от них и отличалась... Смелостью? Или глупостью? Сложный вопрос, но он скорее склонялся ко второму варианту.       Она бесила... Строила из себя святую, готовую помочь нуждающимся, когда её об этом даже никто и не просил! Возомнила себя борцом за справедливость! На неё смотрели, как на ничтожество. Как на комара, не дающего спать своим назойливым жужжанием. Хотелось, чтобы она попросту заткнулась. Чтобы улыбка пропала с её лица раз и навсегда, чтобы её тоненький, почти детский голосок наконец-то умолк! Она совершила почти невозможное: заставила Сидорина кричать! Его! Само спокойствие! Он был просто в бешенстве!              «Где ключ?! Ключ где, паршивая моя?!» – он тогда подошёл почти вплотную, еле сдерживаясь, чтобы не ударить девчонку. Елена Павловна вздрогнула, снова заправляя изрядно помявшуюся рубашку обратно в юбку, неотрывно глядя на мужчину. Она меньше его чуть ли не вдвое, но в её глазах совсем не было страха. Может коллеги правы и она действительно ненормальная? Ну кто в здравом уме будет вытворять всё это? А уж тем более, практически крутить перед коллегами стриптиз!       Её слова искренние, она действительно думала, что поступала верно. И на самом-то деле... Все её слова чистая правда. Они подлецы. Они подлецы, лицемеры и взяточники, готовые на всё, лишь бы остаться в этом дрянном гараже, который даже ещё не успели построить... Её голос дрожал, становился слабее с каждым словом. Она кусала губы и тяжело дышала, видя, как на неё смотрят. Зная, что о ней думают. Но нет, ей не было страшно. Ей было, кажется, просто мерзко. От них всех. И от него тоже.       Её перебивали, не слушали, говорили, что она ненормальная, чокнутая, сумасшедшая... А он молчал. Ему почему-то было стыдно, хоть он и не хотел этого показывать. Правда была неприятна, особенно когда точно ясно, что это правда. Сидорин внимательно слушал Малаеву, скрестив руки на груди и задумчиво нахмурив брови. Может она и преувеличивала в некоторых моментах, но всё же... Её слова были истиной. И она предлагала то, что было бы действительно честно по отношению ко всем... Только вот, реализовать это невозможно.       «Ласточка моя... Маленькая... Нам для этого потребуется несколько недель.» – его голос стал нежным, на лице появилась снисходительная улыбка. Валентин Михайлович сам не заметил, как провел руками по хрупким плечам женщины, которую-то и женщиной назвать мог с трудом... Для него она была девчонка девчонкой. Да и это "ласточка" так легко сорвалось с его губ, хотя он вроде бы и не планировал так её называть... После, он также нежно погладил её по волосам, заглянув Лене прямо в глаза. В её большие карие глаза... Или... Каре-зелёные? Она смотрела на него, не отрываясь, на секунду, кажется, даже замерев. Малаева была словно в трансе. Под гипнозом. Никто прежде её так не называл...       Её голос всё ещё оставался слабым и тихим, но приобрёл чуток уверенности. Она продолжала отстаивать свою точку зрения, несмотря на его уговоры. Это раздражало его, бесило и... Восхищало. Её глаза казались сначала самыми обычными, такими, как и у всех. Но почему-то затягивали... Затягивали, словно чёрные дыры. Сидорин не мог оторваться, снова касаясь волос коллеги, а после и шеи. Если бы не этот чёртов тромбон, то он бы...       «У тебя ребёнок дома голодный, а ты юродствуешь!» – тогда подала голос уже Кушакова, глядя на Елену Павловну, как на идиотку. Её голос был пронизан злобой и раздражением. Сидорину от чего-то захотелось резко оборвать её, но он предпочел промолчать.       Глаза Малаевой были полны слёз. Она отводила взгляд и сдавленно огрызалась, не в силах даже рычать. Но её слова о ребёнке ему показались лишь всплеском эмоций. Елена Павловна не была похожа на плохого человека, способного действовать по принципу "Мой ребёнок, хочу - кормлю, хочу - нет". Ведь ещё до того, как начался этот балаган, в самом начале собрания он слышал, как она считала минуты и взволнованно вздыхала, бормоча, что её сын остался дома один... И наверняка, она всё ещё волновалась. Правда, безрассудство взяло над ней верх, из-за чего всё и случилось.       Он был не согласен с Карпухиным. Елена Павловна несмотря на всю свою любовь к змеям была совершено не похожа на них. Она была похоже больше... На ласточку... На хрупкую ласточку с поломанным крылышком, которую ему захотелось выходить и излечить. За всю свою достаточно долгую работу в роли ветеринара, ему ни разу не попадались ласточки. И вот, похоже, одна попалась. Она говорила, что с ней всё в порядке, но ему почему-то казалось, что вся эта тяга к справедливости неспроста. Ему казалось, что она пыталась помочь другим, потому что была не в силах помочь себе.       Звуки тромбона эхом разносились по залу. Мелодия была спокойной, но уж точно не успокаивала... Она скорее нагнетала. Сидорин ходил кругами, бросая раздражённые взгляды на коллег. Все сидели по своим углам: беседовали, рычали, ныли... Ничем не лучше зверья, которого и изучали. Карпухин с Кушаковой тоже о чем-то болтали, неотрывно глядя на Малаеву. Он тоже взглянул на неё. Она сидела на ступеньке, сжавшись в комочек, еле сдерживая слёзы. Натягивала улыбку, кусала губы, что-то кивая собеседникам. Она понимала, что вряд-ли чего-то добьётся, но всё равно не хотела сдаваться. Хвостов осторожно гладил её по волосам, стараясь успокоить, а Фетисов брал за руку, кажется благодаря. Смотреть на это было неприятно. Даже не ясно, из-за чего... Валентин не заметил, как стиснул зубы. Почему-то ему снова тогда захотелось к ней прикоснуться. Снова провести рукой по волосам и заглянуть в глаза. Она снова была похожа на ласточку... Смотря на неё, никто бы и не сказал, что она специалист по ядовитым змеям! Такая хрупкая, маленькая... Даже невинная.       После этого Сидорин даже перестал требовать ключи и злиться. Ему стало интересно, чем всё закончится. Маски с дорогих коллег стали спадать, каждый показывал истинное лицо. Лена была права, человек тоже животное... Только вот, эти существа даже на людей не были похожи. Угрозы расправой, переход на личности, попытка начать драку... Каждая из сторон была хороша. Почти все вели себя, как дураки. Лишь пара человек оставались спокойны и старались не лезть. Именно после этого Валентин Михайлович решил наблюдать издали, не вставая ни на одну из сторон. Он лишь разнимал их, не давая Карпухину приблизиться к Малаевой, а Фетисову к тому же Карпухину. Пусть мужчина и защищал Елену, как и Хвостов... Драку устраивать было рискованно. Дверь открывать Елена Павловна всё ещё отказывалась, несмотря на то, что уже близилось утро. Она, словно насмехаясь, предложила поспать здесь. В институте. И Сидорин был первым, кто пошёл у неё на поводу. Тем самым, удивив и её саму.       «Правление пошло на поводу у шизофренички!» – рычал Карпухин, тыкая пальцем на Малаеву, тем самым заставляя Сидорина закатить глаза. Ему порядком надоел и он, и Кушакова, и даже дорогая зам директора Аникеева... Что уж там говорить об остальных? Он начал в открытую язвить, включив свой любимый режим циника. Ну, а что ещё делать? Он вальяжно лежал на полу, подложив под голову чучело макаки суматранской, как оказывается, единственного в стране экземпляра. Как тут не язвить?              После миллионных оскорблений в свой адрес, Елена Павловна всё же огрызнулась как подобает, наконец-то использовав "свой яд" против Карпухина. Только в тот момент она стала походить на змею, и то... Сидорину казалось, что она лишь шипела, предупреждая грубияна. Предупреждая, что если её не оставить в покое - она сможет укусить по настоящему. Её язвительность заставляла Валентина еле заметно улыбаться, внимательно наблюдая за развернувшейся сценой. Было видно, что она вела себя так только для вида. Для него она всё равно уже была маленькой и нежной ласточкой.       «Действительно, докатились. Смазливая любовница нам тут проповеди читает!» – Насмешливо прыснул Карпухин, переключая своё внимание и желчь с Елены на Наташу - молоденькую аспирантку, которая решила тоже вставить своё слово и защитить возлюбленного, на которого также посыпался шквал критики. Реакция на оскорбление была очевидной: от его слов по щекам девушки потекли слезы, а на самого Карпухина начали смотреть с осуждением, особенно после того, как Павел Константинович вскочил с места, заставляя мужчину извиниться.       Именно после этого Сидорин полностью сдался и согласился кинуть жребий, признав своё поражение. И даже извинился, пусть и своеобразно... Ему тоже тогда стало мерзко и неприятно. После такого он даже не хотел называть кого-то из подобных Карпухину товарищами, но... Тогда ему было не до такой степени мерзко.       Когда же подавляющее большинство согласилось на жребий, Малаева предложила, опять таки, по честному, вычеркнуть тех, кого изначально и не должно было быть в гараже. И разумеется, начальницу рынка Кушакову тоже. Хотя, её надо было вычёркивать сразу и в первую очередь. Сидорин был в этом убеждён.       «Ах ты, какая передовая. Сколько ты дала мужику за то, что он тебе дитя сотворил, а? Мужичонка-то храбрец попался?!» – слова Кушаковой были пронизаны такой ненависть и желчью, такой язвительностью... Что буквально начало тошнить. Как низко... Как низко переходить на личности и использовать слухи и сплетни, не зная даже, достоверны те или нет. Как подло ударять ниже пояса, используя самые слабые места человека лишь для того, чтобы причинить боль и оставить за собой последнее слово. Это заставило многих поменять своё мнение и о Карпухине, и о Кушаковой... Хотя, о главе рынка, которая даже не входила в их коллектив изначально мнение сложилось не самое приятное, но после этого оно стало ещё хуже... Даже те, кто были на её стороне не ожидали такой низости и подлости. И в этот раз он не молчал. В этот раз он высказался, сказав, что Кушакова зашла слишком далеко.       Кушакова прошлась по внешности, оскорбляя всё, что возможно... А главное, по самому больному, что вообще могло быть для Малаевой. В тот момент Елена Павловна мгновенно изменилась в лице. Её глаза наполнились слезами, дыхание участилось, стало трясти. Она снова плакала, но на этот раз куда сильнее, чем в прошлые. Её голос был ещё тише, и дрожал он также, куда сильнее. Она была одинока, у неё никогда не было мужа, лишь сын... Сидорин и сам слышал о том, что Малаева якобы заплатила кому-то, чтобы у неё появился родной ребёнок, но он никогда не придавал этому значения, потому что раньше ему было на неё всё равно. А сейчас... Он отчётливо видел, что это была ложь. Наглая и гадкая ложь. Вероятно, бывший молодой человек Елены просто оставил её, узнав о том, что она ждёт ребёнка. Инфантильный ублюдок, сломавший две жизни. Она снова говорила, что счастлива. И он видел в её глазах боль. Она лгала. Никогда она не была счастлива...       С каждой секундой становилось всё хуже и хуже, а некоторые коллеги всё омерзительнее и омерзительнее. Жену Гуськова чуть не довели до потери рассудка, который раз выгоняя её мужа из гаража лишь потому, что нужно было выгнать последним хоть кого-то. Карпухина она приняла за сына, тем самым заставив мужчину рассмеяться, а потом побледнеть, Лену за свою маленькую дочь, а Валентина Михайловича... За мужа. За Гуськова, который, вероятно, ей начал изменять. Сначала все подумали, что она их разыгрывает, как и сам Сидорин, но взглянув в её заплаканные глаза стало ясно, что это не враньё и не игра. Она помешалась...       Её слова задели его сердце, стало как-то... Больно. Жаль её. И Елене Павловне также. Он решил подыграть, осторожно поглаживая женщину по плечам и успокаивающе говоря от лица мужа, что у него кроме неё никого нет. Лена быстро подхватила игру, без слов поняв, что нужно делать и тоже притворилась дочерью женщины, осторожно взяв ту за руку. На мгновение она встретилась взглядом с Валентином и впервые он не увидел в её глазах неприязнь... Кажется, этот поступок её восхитил.       Когда жена Гуськова пришла в себя, пожаловавшись на холод и извинившись за то, что случилось, Елена Павловна тут же начала расстёгивать кофту, решая помочь, но Сидорин остановил её, увидев, что кто-то из мужчин уже снял плащ и протянул им. Только после этого многие наконец-то поняли, что из себя представляли... Только после этого раскаялись, поняв, до чего они докатились! Валентин продолжал осторожно обнимать плачущую жену Гуськова, мельком глядя на Малаеву, стоящую в стороне и наблюдающую за этим. Она, кажется, снова увидела в женщине себя... И её тронуло то, что здесь хоть кто-то помог. А главное, что помог он.       Когда начали вытягивать жребий, уже избавившись от всех лишних, и, по иронии судьбы, даже от зам директора, многие надеялись, что крестик вытянет именно Сидорин. Фетисов даже пожелал ему этого, язвительно хмыкнув. С его остроумной шутки посмеялись многие, даже Елена Павловна улыбнулась, но после стала серьёзной, снова взглянув Валентину в глаза. Когда ему повезло, в её глазах не было досады, как у других. Она едва улыбнулась, а после отвела взгляд, наблюдая уже за Карпухиным. Когда жена Гуськова вытянула бумажку и наконец-то, единственный раз за ночь оказалась среди победителей, Лена её обняла, искренне радуясь. Наблюдать за этим было приятно... За её улыбкой, за её счастьем... Даже на это место в гараже стало как-то всё равно.       Осталась одна единственная бумажка. С крестиком. Все остальные вытянули чистые, им повезло. Не повезло тому, кто спал... Тому, кто сидел в стороне, проспав всё собрание, не влезая в разборки и разбирательства. Начальник отдела насекомых. Вытянув листок, он ничего не понял, из-за чего пришлось вкратце объяснить, в чём суть жребия. Получив объяснения, мужчина просто кивнул и ушёл, даже не закатив скандал.

***

      – Елена Павловна, можно вас попросить ненадолго остаться? – вдруг говорит Сидорин, осторожно положив руку на плечо Малаевой, пока та искала своё пальто, которое Кушакова закинула куда-то ещё в начале всего этого балагана.       Женщина вздрагивает и удивлённо переводит взгляд на ветеринара, но не найдя причин отказать молча кивает. Все уже ушли, в кабинете остались только они.       – Что такое, Валентин Михайлович? Мне просто тоже домой нужно... – она опускает взгляд, слегка закусывая нижнюю губу. – Мой сын привык оставаться дома один, но не настолько долго. Он должно быть волнуется...       – Не волнуйтесь, заботливая моя, это не займет много времени. – на его лице появляется улыбка.       В другой раз, она бы подумала, что он произнёс это с насмешкой, но сейчас... Почему-то казалось, что никакой насмешки и не было.       Они стояли возле стены, глядя кто куда. Елена Павловна на чучело льва, а Сидорин вообще куда-то в потолок. Главное, чтобы не в глаза... Самое мерзкое для них было то, что уже сегодня все придут на работу, как ни в чём ни бывало. Будут улыбаться, здороваться, пожимать друг другу руки... Лишь от одной мысли тошно. А ведь так действительно будет... Единственное, вряд-ли после этого хоть кто-то из них сможет смотреть друг другу в глаза. Даже они не могут сейчас...       – Знаете, раньше вы мне казались какой-то... Недалёкой. Сегодня, в начале, даже сумасшедшей. Но ваш поступок помог кое-что понять. Понять, насколько мерзкими люди могут быть и как тщательно они могут это скрывать, – он говорит это спокойно, но опять-таки, не может посмотреть ей в глаза. Снова стало стыдно. – Я зауважал вас. Правда.       Она снова закусывает губу, слегка отвернув голову. После молча кивает, не зная, что ответить.       – Только, Елена Павловна, можно вы ответите мне на вопрос? – Валентин Михайлович подходит чуть ближе, заставив Малаеву повернуться к нему, всё же решаясь заглянуть мужчине в глаза.       – На какой? – лишь спрашивает она, тихо и робко, как и в начале.       – Его вам сегодня... уже вчера, извините, задавали. Зачем вам было это делать? Вас не исключали, вас это не касалось. Зачем, ласточка моя? – его голос снова приобретает нежный оттенок, заставляя Лену вздрогнуть, опуская взгляд в пол.       Он знает ответ, знает почему и зачем она это сделала. Знает её мотив, знает причины... Но хочет услышать это от неё.       – Вам не понять... – повторяет она то, что уже говорила.       Не хочет... Умалчивает... Думает, что это не понятно. Она же читаема! Читаема по движениям, словам, взгляду... Он прочёл её всю. Пусть Сидорин лишь ветеринар, но... Такие вещи понять он может легко.       – Ладно... Тогда, ответьте на другой вопрос, – он касается её плеч снова, заставляя который раз вздрогнуть. И кажется, на этот раз, даже покраснеть. – Будь вы счастливы, вы бы также боролись за справедливость?       – Что...? – её голос совсем стих. Она поднимает на него свои большие глаза, начав тяжело дышать.       Он снова близко... И на этот раз, здесь нет никакого тромбона. Но его мелодия продолжает играть у них в головах. Мрачная, спокойная и таинственная... В какой-то мере, сейчас, даже романтичная.       – Не врите мне, милая моя, что счастливы. Я вижу по вашим глазам, что это ложь. Вы живёте одна, с маленьким семилетним ребёнком, в двухкомнатной квартире, может быть даже однокомнатной. Машина у вас есть, но... Старый, ржавый, горбатый москвич, оставшийся вероятно в наследство - не повод для гордости. Мужа у вас нет. Он, ещё не успев им стать, вас бросил, узнав, что станет отцом. А может раньше, даже и не узнав... Слухи - это всего-навсего слухи, и верить я им не собираюсь. – он говорит это также спокойно, продолжая нежно гладить Малаеву по волосам. Она слушает его, с каждой секундой начиная дышать всё тяжелее.       Он уже давно понял, почему она затеяла всё это. Она увидела в этих четверых себя... Жизнь обошлась с ней несправедливо и даже жестоко. Заставила страдать. И она хотела добиться справедливости хоть для кого-то... Пусть даже не для себя. Да и её поступки на это указывали. Когда жених начал чуть ли не на коленях её умолять открыть дверь и выпустить только его, она согласилась... Согласилась, увидев, что он действительно терзается и любит невесту. Она увидела то, чего у неё никогда не было. И захотела помочь... Пусть и всё сорвалось, она согласилась. А в конце, когда пришёл муж Аникеевой и та чуть не упала в обморок, думая, что что-то случилось с её внуком, Лена подорвалась с места, уже наплевав, что все могут просто уйти. Она открыла дверь не задумываясь...       – Замолчите... – шепчет она, чувствуя, как к горлу подступает ком. Больно слышать всю правду. Больно.       Она этого не хочет, она просто хочет уйти, но почему-то не может. Ноги словно приросли к полу. Она остаётся стоять на месте, глядя мужчине глаза, чувствуя его нежные прикосновения.       – Елена Павловна, Леночка... Будь у вас муж, который бы любил вас, хорошая машина, дом, друзья... Всё, что вы хотите, но чего у вас нет... Вы бы также боролись за всё это? – он продолжает смотреть Лене в глаза, снова коснувшись её волос.       Она тяжело дышит, не зная, как выдавить из себя хоть что-то. Она не может солгать, но и правду сказать не может, потому что сама не знает, как бы поступила...       Всё в этой ситуации было как-то странно... Всё какое-то неправильное. Они смотрели друг другу в глаза, не зная, что ещё сказать, хотя минуту назад даже взглянуть друг на друга не могли. Прикосновения от волос снова перешли на шею, а одна рука вообще скользнула к спине, непонятно как. Ничего здесь не вело к поцелую, он попросту не мог случиться! Не мог! Но... Случился.       – Леночка... – неожиданно нежно вздыхает Сидорин и притягивает Малаеву к себе, сам не осознавая, что вытворяет.       Когда Карпухин схватил её, стараясь удержать, она кричала. Когда Аникеева обыскивала её, она тоже кричала. Но сейчас... Сейчас, когда он прижимает её к себе, она почему-то молчит. Может страх сковал движения и на время забрал голос, как у Хвостова. А может... Она просто не хотела убегать.       Она просто теряется, совсем ничего не понимая. Голова начинает кружится, ноги подгибаются, руки впиваются в плечи мужчины, но она не собирается отстраняться. Первые несколько секунд её трясёт, а после... Сама не зная почему... Она прикрывает глаза и отвечает ему.       Зачем он это сделал... Было непонятно. Вот ну совсем непонятно! Ни ей, ни ему. Ведь они, фактически, друг друга ненавидели! Подлец и покровительница слабых, какой абсурд! Да и не хотел он этого делать... И ласточкой называть не хотел! А Леночкой тем более! Да и ведь Малаева была совсем никакой! Невзрачная, совершенно обычная и даже... Он мог бы сказать некрасивая. Ну, по крайней мере не в его вкусе точно. Мешковатая одежда, мальчишеская стрижка, совсем маленький рост, из-за чего её и назвали пигалицей, коротышкой и лилипуткой...       «Да кому вообще она может понравиться?» – думал он сначала, насмешливо глядя на Лену, вставшую на стол, чтобы на неё обратили внимание и услышали речь.       «Мне...» – Понимает он сейчас, прижимая хрупкую ласточку к себе и целуя её тонкие губы, не желая отпускать.       – Ласточка моя, маленькая... Леночка... – шепчет он, на секунду отстраняясь, а после снова целуя, начав перебирать её волосы.       Он уже даже не помнил, когда в последний раз целовал жену... Бывшую жену, если быть точным. Развелись они давно и он не планировал после этого вступать в отношения. Целовать кого-то тоже. А уж тем более эту...       Она сжимает его плечи сильнее, снова отвечая на поцелуй, совсем потерявшись в чувствах и эмоциях. Она никогда не говорила этого, но ей было одиноко. Каждую ночь, точно убедившись, что сын её не услышит, она плакала, обнимая себя за плечи и кусая края подушки, чтобы даже всхлипы были не слышны. Она чувствовала себя брошенной, ненужной, использованной... На сына срываться не хотела, зная, что он не виноват. Поэтому срывалась на себе, выплескивая накопившуюся боль. Ей всегда хотелось, чтобы её кто-то обнял, поцеловал, ласково назвал и погладил по голове... Показал, что она действительно нужна, что не бесполезна. Что она не одинока и тоже заслуживает счастья. И вот сейчас... Кажется... Она чувствует то, чего так сильно желала и её мало волнует, кто именно даёт ей это.       Они больше не заперты, она легко может уйти. И он тоже может. Уже давно утро, светает, им пора по домам... Её ждёт сын, а он... А ему просто надо домой. Но они всё ещё стоят у стены, целуясь, словно влюбленные подростки. Именно подростки, ведь ни одно прикосновение не заходит дальше дозволенного. Всё как-то робко и невинно. Нежно, осторожно...       Целовать её неудобно. Слишком низкая... Даже до плеча его не достаёт, приходится нагибаться. Хотя, ему сейчас не до удобств. Плевать он на них хотел... И ей было плевать. Они просто прижимались другу другу, забыв о коллегах, подлости, справедливости, обидах... Обо всём. Слова Кушаковой больше не крутились в её голове. Слова Карпухина тоже. Только звуки этого чёртова тромбона, который словно находился поблизости и продолжал играть свою чарующую мелодию.       В какой-то момент они снова отстраняются, стараясь отдышаться и глядя друг на друга из полуопущенных ресниц. Он не мог сказать, что любит её. И она не могла... Но почему-то отпускать её всё ещё не хотелось. И на то, что у неё сын ему было всё равно. Он даже его имени не знал, но почему-то был готов на всё, хотя даже думать раньше об этом не мог. И не хотел. У него нет жены, у неё мужа. Нет препятствий, только те, которые они сами выстроили... Только их отношение друг другу и личные страхи.       Через мгновенье, когда страсть начинает уходить, Малаева замирает. Он чувствует ее сердцебиение. Она боится. Кажется, она хочет ему сказать, что он сделал это лишь для того, чтобы выманить у неё ключ, но вспоминает, что дверь уже давно открыта... Его поступок ей непонятен. Может... Он просто захотел воспользоваться ей, как и ее бывшая любовь? Может... Он ведь подлец. Такие всё могут, не предугадаешь...       – Так ты ответишь мне на вопрос, ласточка моя? – снова нежно шепчет он, касаясь покрасневшей щеки Лены. Он внимательно смотрит в её глаза, зная правильный ответ. И она его знает. Но не скажет.       Раздаётся звук удара. Сидорин хватается за собственную щёку и отходит на шаг. Малаева дрожит, держа на весу такую же дрожащую руку. Она влепила ему пощечину. Ударила по лицу. Её губы дрожат, щеки краснеют, дыхание рваное, сердце бешено колотится. Она боится всего, ничего не понимает... Не понимает себя, его... А после, так и не ответив, убегает.       Сидорин всё ещё стоит в опустевшем кабинете, держась за щеку, по которой пришёлся удар. Он всё ещё чувствует на своих губах её губы, всё ещё ощущает её дыхание и хочет её обнять. На гараж и весь их гаражный кооператив "Фауна" стало наплевать совсем. Досада была лишь в том, что он не успел пригласить её выпить с ним сегодня чашечку кофе...       

      «Человек - это тоже животное. И его тоже нужно охранять.Человека надо охранять от человека...»