Остров невезения

      Счастье. Оказывается, за него приходится бороться не на жизнь, а на смерть. Даже если ты успешно убегаешь от себя. Даже если ты больше не нуждаешься в костыле из трубки с армейским табаком… Последнее было настолько жалкой ложью, что Ханс невольно смеялся над своей напыщенной самоуверенностью. Ну конечно. Русалка была права во всём: и в надежде, и в предупреждении. Он всё-таки догнал себя. Вернее не он, а они — выпуск школы-восьмилетки Фастоуф-бю шестидесятого года. Банда ребят из железнодорожного депо. Освальд, Майкл, Габриэль, Сэм и Джерри, и другие конечно… Навечно школьники, навечно друзья.       — Что думаешь привезти папаше и мачехе из Штейберга? Я думаю, как возьмём столицу папистиков, утащу орган из собора Петра и Павла! — скалился из далёкого прошлого Освальд своим щербатым ртом.       Он был вечным оптимистом и невероятным хватом. Все в вагоне знали, что ни до какого Штейнберга они, скорее всего, не дойдут. Остановятся на Бергерштерне, который и был целью пока только союзнической компании ещё не долгой войны. Но Освальд подбадривал всех своим настроением и шутками, как перед последним экзаменом, как перед проверкой в депо. Тогда Ханс просто ответил:       — Привезу папаше ружьё новое…       — А, ну да. Он же любитель пострелять в дичь, — хохотнул Освальд и с рычанием повалился на друга под всеобщий смех.       И тут сон Сторберга из простого воспоминания превратился в кошмар. Ну конечно. Какая ирония. Он ведь и не знал, что всё так выйдет. Значит, в дичь?       С потолка стала капать багровая липкая жидкость, которую было не спутать ни с чем. Нутро вагона разверзлось кровавой тиной, в секунду сожравшей дощатый пол, родные шпалы и рельсы. Толпы провожающих исчезли вместе с голубым небом и флагами королевства, крышу снесло артиллерийским огнём; стены уродливым частоколом обвалились на головы вместе с солёным кровавым дождём. Все кто был в вагоне — вчерашние школьники, горожане, деревенские, призывники, мобилизованные, добровольцы, все с звериным отчаянным воем стали тонуть — погружаться в смердящую порохом и гарью пучину, захлёбываться ненавистью и злобой. Они не звали родных, не молились о спасении, не просили друг друга о помощи. Нет, они, словно обезумевшие, истово орали страшными голосами: так, как будто наступил последний день, как будто скоро пучина сомкнётся, и они больше никогда не увидят солнца. Вчерашние школьники. Сегодняшние убийцы.       Их лица изменились. Вот они — Освальд, Майкл, Габриэль, мальчишки ведь… Нет! Уже мужчины. Щёки и подбородки обрастают жёсткими волосами, из взглядов исчезает наивность, черты лиц грубеют, изменяются до неузнаваемости. Кожа темнеет, словно парус в шторм, рты превращаются в чёрные колодцы с кровью и краями из кривых зубов. Уши сворачиваются в трубы для слушания приказов, тела — для подчинения им. Волосы становятся белоснежными от боли и страха, а глаза, глаза превращаются в ворота в преисподнюю. Вот они, Тарговиш, Либлен, Рорик, Бергерштерн: горящие города и сёла. Сотни, нет — сотни тысяч: раненые, убитые, женщины, дети, старики, пленные, дезертиры. Километры колючей проволоки и телефонных проводов. Миллионы стальных стволов орудий, винтовок и пулемётов. Всё это над чёрной бездонной пропастью, жадно раззявящей свою пасть. И это только в глазах утопающих в море крови войны друзей и знакомых. Невыносимая боль…       Ханс стоял посреди всего этого кошмара и пытался сдвинуться — либо последовать за друзьями в ад, либо схватится за последний лучик солнца, пробившийся через стальную бурю и стену багрового ливня, вспыхивающую взрывами света ярких прожекторов. Но у него не получалось; он, в отличии от товарищей, ещё пока был жив, но для настоящей жизни был слишком мёртв. У него остался голос, остался слух и разум, но совсем не осталось сил. Сил, чтобы даже протянуть руку помощи лучшему другу.       — Камень, ну ты глыба, конечно, — устоял! — прохрипел, схватившийся за его ногу, утопающий Освальд и напоследок страшно оскалился. — Камень истории, нашей истории! Ты не утонешь, потому что ты в центре…       — Встретимся в центре после семи! — внезапно вмешался в прощание беспомощных друзей до боли знакомый девичий голос, и в памяти всплыл образ в белом летнем платьице.       Хансу ещё больше захотелось проснуться. Он знал её, и он чертовски не хотел бы слышать эти тёплые влюблённые интонации в такой момент. Это был голос их школьной старосты — Фины. Той, в которую они с Освальдом были влюблены. Той, которая заменяла мать всей их банде непутёвых шалопаев из железнодорожного депо. И вот теперь она напоминала ему об их договоре. Том самом, который он не исполнил… Враль. Предатель. Боль. Свет исчез. Всё вокруг погрузилось в нагую тьму.       — Я вернусь живым! Клянусь, я сделаю тебя счастливой! — закричал Освальд.       Всё вернулось. Сторберг с опаской открыл глаза. Чёрт подери! Он в недоумении осмотрелся. Кошмар принял новую форму. Инфернальный пандемониум откатился обратно в состояние весёлого вагона с новобранцами, наивными мальчишками, но менее больно от этого не стало. Потому что из толпы провожающих выделялась она — белокурая красавица с нежным взглядом. Она плакала и смотрела не на Освальда. О нет, она смотрела на Ханса! Прямо в глаза, прямо в душу.       Воистину, его не зря звали камнем. Только человек с каменным сердцем и мозгами мог уступить такое сокровище другу. Фина плакала; в её взгляде был укор, даже больший, чем в глазах Магды, когда они с ротой покидали Бергерштерн. Потому что город со вдовой оставляли по воле судьбы, а старосту он предал по своей воле. Он не мог ударить в спину лучшего друга, поэтому она ударила предавшего сама. Ударила своими слезами и этим глубоким тоскливым взглядом.       — Не прощу… — тихонько шевельнулись губы.       Свет померк. Послышался характерный звук щелчка спускового механизма. Суровый взгляд отца из-под бровей. Кто знает? Может, Фина в тот момент тоже прильнула к окну, как и остальные соседи. Немые свидетели возвращения блудного сына…       — Герре Ханс! Герре Ханс, проснитесь!       Этот голос вытащил Сторберга из кошмара. Буквально за шиворот выволок из тёмной пучины в светлую прихожую дома фру Стильху. Ханс поднял глаза и виновато взглянул на испуганную, но сдержанную старушку. Та крепко сжимала его плечи и пыталась понять, пришёл ли он в себя. Судя по завалившемуся на пол подсвечнику и разбросанной обуви, пытался вырваться он не только во сне. Громыхавшая за дверью гроза перекочевала оттуда и, судя по всему, обступила дом со всех сторон.       — Вы провожали гостей и задремали. Так всю ночь и провели, а тут с утра буря началась с ливнем… — как можно спокойней постаралась проговорить хозяйка.       Но Сторберг отлично видел, что напугал он её похлеще, чем когда-либо. «Я, наверное, кричал? Вопрос — что?» — промелькнуло в голове и тут же потонуло в волнительных воспоминаниях о вчерашнем. Глупая ссора Кристы и Фреи в корчме, потом попытка примирения, увенчавшаяся успехом, и наконец — вечер за одним столом среди пирамид из книг, которые Ханс тактично предложил фру Стильху перебрать; а тут уж подоспела и вся компания островной молодёжи. Это маленькое, неуклюжее, тонкое, вчерашнее детское счастье казалось теперь таким далёким. Хотя оно же и было предпосылками нового ночного кошмара. Ханс сам растянул старинные раны: Фрея чертовски напоминала Фину своими материнскими повадками в компании, Криста с Эдвином просто превращались в какой-то коллективный портрет Освальда, а Инга с Виктором напоминали о Майкле с Габриэлем. Гармоничное сосуществование опеки и юношеской энергии с разумом. Все разногласия между ними можно было исправить разговором. Искренностью. Просьбой. И ведь всё получилось — Торс с помощью Виктора и Эдвина организовал переговоры у водокачки, и в присутствии Сторберга обе стороны принесли извинения.       — Я была не права, — с трудом выговорила Криста, а потом просто выпалила всё что думала, всё, что тогда в слезах наговорила Хансу.       Как ни странно, это подействовало на Фрею и остальных. Дочь боргмейстера, сдержав слёзы раскаяния, примирительно ответила:       — Я тоже была не права. Мне стоило быть тактичнее, задавая вопросы новому для нас человеку…       — Ну, теперь-то уж не новому, — прыснул Кууртхайм.       Все засмеялись, громко, искренне, радостно, будто буря прошла мимо. Наблюдая за объятьями поссорившихся, Сторберг был готов поклясться, что они всё-таки подруги. И пускай у них, как и полагается юности, длинные языки и колючки, но они справятся с этим на этом острове — школе жизни…       Громыхнувший прямо над головой гром заставил осыпаться все воспоминания и рассуждения: ведь буря не прошла мимо, а стало быть, школа…       — Фру Стильху, где дождевик? — вскинулся Ханс, не замечая, как тает в страхе старушка.       Висевшее за спиной зеркало отражало его неестественно искривлённую, напряжённую фигуру. Возбуждённые глаза горели словно у одержимого, рот скрылся в усах и бороде, кулаки сжались в решительности. Хозяйка беспомощно указала пальцем на кладовку. «Он заговоренный! Заговоренный!» — про себя молилась она, стараясь не показывать ужаса. А бояться было чего. Именно так когда-то выглядел старик Хебс, когда поспешил выручать попавшего в бурю запоздалого рыбаря…       Сторберг быстро запахнул дождевик и бросился из дома. Он видел эту картину словно наяву: пузатый корабль здания школы, с покосившимся крыльцом и худой крышей. И там — на коньке, согнувшаяся, непокорная фигура смелого учителя. Ноа Кригера. Ну конечно! Иначе быть не могло. Ребята вчера столько рассказали про этого человека, что Ханс был уверен в своём помутнении рассудка. Ведь учитель не мог иначе — обострившиеся после кошмара чувства явственно различали среди бури звуки слетающих железных листов и отчаянного злого крика. «На этом острове не только ты герой! Поэты и философы и не на такое способны!» — стращал себя Сторберг, продираясь сквозь стену воды. Он ничего не видел дальше пяти шагов. Не знал дороги. Но шёл, как велело сердце солдата — в центр бури, где был такой же, как он, солдат.       — Герре Кригер хотел ехать на войну вместо моего отца, но оказалось, что у него бронь, как у сельского учителя… — Фрея говорила об этом с какой-то странной смесью горечи и гордости.       Первое — за отца пьяницу и инвалида, второе — за наставника, который, в отличии от пастера, судя по всему, не гнушался настоящей искренней дружбы с учениками. И они, эти дети, были взращенные им деревца: каждая веточка, каждый листик, всё это было результатом его трудов. Пока Ханс воевал на фронте, Ноа воевал в тылу. Воевал за сердца этих ребят и судя по всему, пока что побеждал. Сторберг не помнил его в доме молитвы. Они были не знакомы, но почему-то Ханс уже явственно представлял, какой это человек, и более того — ночной кошмар подарил ему даже обличье этого человека. Ведь в кровавой пучине, забравшей друзей и одноклассников можно было увидеть отражение…       Рука ухватилась за край лестницы. Это было какое-то чудо. Ханс дошёл до куда надо и, кажется, как раз вовремя. Потому что ещё чуть-чуть — и лестница бы завалилась на бок, лишив хозяина пути отхода. Она была укреплена внизу, но гвозди уже наполовину оголили свои тела, склонились на восток. Могучим рывком Ханс вернул их в основание и не раздумывая бросился наверх. Тело вмиг вспомнило, как приходилось взлетать на крыши Бергерштернских доков. На горизонте догорали баржи с подкреплением, бухта была объята огнём, но Сторберг смахнул эти воспоминания. Какая-то неведомая сила. Как будто сам остров вёл его.       — Герре Ноа, держитесь! — проревел сквозь стену ливня Ханс.       Сверкнувшая молния обнажила перед ним эту страшную картину: на четырёх шевелящихся железных листах кровли распялся человек в очках. Верёвка, привязанная к флюгеру, словно змея, оплетала корпус учителя, а сам он упорно работал молотком, вбивая острые гвозди в съехавшие, словно живые, бока листов. Будто безумец, он отступал всё дальше к краю трапеции крыши, не желая оставить незакреплённым хотя бы один её кусок.       Как он двигался по такой скользкой покатой поверхности, которая больше напоминала зимнюю наледь или ледоходную реку? Хансу было некогда задаваться этими дурацкими вопросами. Он скинул ботинки и, словно акробат, устремился по железной полосе, скрепляющей листы внизу, туда — к учителю. Тот всё ещё не замечал его, работая инструментом вслепую: линзы запотели. Волосы на его голове рвались на ветру. Новая молния наконец дала Сторбергу увидеть лицо безумца. Да. Отражение. За очками у Кригера были полные решимости глаза: он не боялся проглотить заключённые между зубами гвозди. Длинные, до плеч, чёрные волосы смешались с бородой. Он и не заметил, как оказался на самом краю, и если бы не Сторберг — следующее его движение отправило бы его ногу в переполненный водосток, а оттуда — вниз, на круглые, но не менее острые камни.       — Герре Ноа! Держитесь! — ещё раз рявкнул Ханс и приложил всю силу, какая была.       Натянутая до предела верёвка, которую он обхватил, поддалась вместе с учителем. Тот изумлённо обернулся и, осознав близость конца, подчинился притяжению. Сторберг вытянул его на безопасную плоскость и в ужасе отпрянул. Сверкнувшая над головой учителя молния вдарила совсем рядом — прямо в водосток, который едва не стал ловушкой для учителя. Но не это сбило боевой настрой Ханса. Глаза учителя. Они были преисполнены ненависти и презрения. В них не было ни капли благодарности.       — Господи, какая ирония! — страшно воздел руки к небу Кригер и, нервно расхохотавшись, повалился на крышу рядом с Хансом; он узнал его. — Меня спас убийца! Господи, какая ирония!       Сторберг не мог вспомнить, как они спустились с крыши. Как в пылу нестихающей бури добрались до расположенного рядом с школой дома учителя. После слов Кригера хотелось скрыться, но тот перехватил инициативу в свои руки и вёл его, как покорного грешника, на свой справедливый суд воинской чести. Каждое его движение говорило об одном — он имеет важный разговор, и если сейчас просто развернуться, уйти в бурю, то больше такой возможности не представится. Никогда.       — Нойюс! — бросилась в прихожей на мужа заплаканная фру Кригер.       Она быстрым движением сняла с него очки и протёрла их платком. Увидев Сторберга, очень смутилась и торопливо скрылась. Он был готов поклясться, что между супругами пронеслась молния, похлеще чем та, что вдарила в край кровли. При ближайшем рассмотрении при свете керосиновой лампы Ноа оказался не таким уж страшным, по крайней мере, не настолько. Суровый взгляд компенсировал близорукость, властные повадки лихо компенсировали худобу. Он оказался таким же долговязым как сын, вот только если Виктор пока был неловким мальчишкой, то учитель — крепким мужчиной. Да, белые книжные руки, но в них он сжимал громовой молот, да, лёгкая сутулость, но Ханс так и видел, как целые вечера Кригер проводит за книгами, окончательно портя зрение. Нет, он не был похож на воина силы, но вот на воина духа…       — Не стойте в прихожей, пройдёмте к печи в гостиной — обогреетесь! — скорее приказал, чем предложил учитель, но Сторберг с радостью подчинился.       До сих пор ошарашенный фразой, он был рад прекратить минуту молчания в чужих стенах. Тем более, мелькнувший в коридоре силуэт Виктора показал, что дом не такой уж чужой. Ханс, повесив дождевик на крючок у двери, последовал за хозяином дома.       — Софи, принеси спирта! — требовательно бросил Ноа и бесцеремонно начал расстёгивать мокрые до нитки пиджак и рубашку с жилетом.       — Я, право… — начал было Сторберг.       Но Кригер гневно зыркнул на него и громко пояснил:       — У Герре Йоханса изранены ноги! Я не хочу чтобы он заработал столбняк, я многим ему обязан! Он спас мне жизнь — там, на крыше.       Из соседней комнаты послышался скрип замков и звон склянок. Ханс всё ещё не представлял себе, как поставить себя в этом разговоре; коверканье его имени на имперский лад знатно кольнуло. Он был сильнее учителя физически, но вот духовно… Ноа владел этим кораблём дома, как своим ковчегом, он наполнял его собой, своим голосом и жестами. И он был прав — ноги у Ханса были оцарапаны о крышу, и носки в ботинках медленно наливались липкой горячей кровью.       Чтобы не стоять столбом, Сторберг решил последовать примеру Кригера. Получить простуду, когда только начала налаживаться жизнь — когда Русалка манила встречами, а молодёжь — компанией за книгами; нет, это не то, чего он хотел. Решётка украсилась двумя разными, но такими похожими костюмами.       — Простите, в моём гардеробе вряд ли найдётся что-то такое же богатырское… — смягчил взор Ноа.       Он подал Хансу шерстяное одеяло и взглядом удалил из комнаты любопытную жену, которая внимательное изучала шрамы на просвечивающей через рубаху спине гостя — словно карту, где крест между лопаток заменял розу ветров. За это Сторберг был отдельно благодарен, но всё ещё чувствовал напряжение между ними. Это гостеприимство было вынужденным. Линзы, отражая свет, не давали заглянуть в глаза хозяину. Всем своим видом Ноа показывал, что при других обстоятельствах ни за что бы не предстал перед чужаком в таком виде. Однако получалось так — они, обмотанные тёплыми одеялами, сидели в гостиной у печки, и вызванный отцом Виктор промывал раны на ногах гостя с восхищённой покорностью этому молчаливому, несостоявшемуся завтраку.       — Грейтесь, герре Йоханс, не стесняйтесь. У меня богатый запас спирта! — осклабился учитель, многозначительно кивая на стакан.       Ханс не выдержал такого намёка. Да, он сам творил себе репутацию, но после такого приключения терпеть такие взгляды и такие обращения! Нет, этот белорукий воин духа не мог не знать, что такое имя для солдата королевства.       — Простите, герре Ноа, но вы не могли бы меня так не называть? Я Ханс. Ханс Сторберг! А не Йоган Гесихтштайн, — сдержанно проговорил он, сжимая кулаки, даже не прикасаясь к стакану.       Шутка явно понравилась Кригеру. Хохотнув, он, не отвечая, обратился к сыну:       — Виктор, оставь нас. У меня с герре Йохансом предстоит мужской разговор. И передай матери, чтобы приготовила ещё одну порцию для завтрака…       — Извините, но я воздержусь. Вы вряд ли захотите делить честный хлеб учителя с убийцей! — резко поднялся Ханс и тут же осёкся.       Склонившийся у его ног Виктор испуганно отшатнулся. На это, судя по всему, и рассчитывал учитель. Тонкая провокация. Завладев положением, он мягко оплёл Сторберга своим взглядом и словами.       — Ну что же вы, герре, не обижайте меня! Вы спасли мне жизнь, а значит, и хлеб моей семьи.       Да. На слова про убийцу он никак не отреагировал. Виктор скрылся за дверью так тихо, что у Ханса пересохло в горле. Он беспомощно упал в кресло и обхватил голову. Он вновь творил себе проблемы. Как теперь на него будет смотреть тот, кто ещё вчера восхищённо листал атлас по географии из библиотеки фру Стильху? Нет, Кригер старший явно был умелым бытовым стратегом, он обезоружил его — заставил чувствовать себя виноватым, и не преминул тут же, быстрым движением умелого воина духа, отсечь ему голову.       — Да, герре Йоханс, вы убийца. Сотворённое на войне не уходит от глаз всевышнего, а вы, как бы не бегали, всё равно не сумеете убежать от ответственности за все эти загубленные жизни. В первую очередь — за свою.       — Знаю… — с тихим безразличием согласился Сторберг и с тоской всё-таки взялся за стакан.       Спирт согрел пустующую утробу, но не душу, которая стыла от ужаса. Его вновь читали как книгу. И у безумца был свой взгляд на мир, сквозь эти тонкие линзы в круглой оправе. Отражение перевернуло мир вверх тормашками и теперь было сверху. Было сверху и судило его по всем законам справедливости.       — Ваша речь про блудного сына меня впечатлила, но потом я понял, что это ложь. Вы не за этим на моём острове, — с нажимом на слове «моём» продолжил экзекуцию Кригер. — Вы очень ловко, как и любой убийца, пристроились к чужому несчастью, оделись в чужой костюм, побратались с таким же самоубийцей и пошли в народ…       Ханс с ужасом осознал, куда ведёт учитель. С его суждениями было трудно спорить. Потому что с точки зрения коренного островитянина, всё вполне могло выглядеть именно так. Незваный герой, не всем такой будет приятен. Всё зависит от стороны взгляда. Пока все видели то, что на поверхности, Кригер протёр линзы и копнул вглубь. Судя по всему, он преуспел в мрачных размышлениях. Сторберг, не задумываясь, осушил ещё один стакан. Ноа только начал говорить, но уже положил его на лопатки.       — И я был бы не против, но вы искушаете детей. Моих детей! — вновь с нажимом на слово «моих» договорил Кригер и выжидающе глянул на гостя, наклонив голову.       Очки сползли на нос, обнажив глаза; презрение и ненависть, замешанные в равной пропорции. Если честно, Ханс не нуждался, чтобы его любили все. Ещё во время ссоры с пастером он понял, что переживёт такое. Но вот чтобы такой человек! Воин духа. Его отражение. Наставник его новых друзей. Нет! Нужно было бороться, а не заглушать боль алкоголем.       — Да, они поссорились из-за меня, но потом сразу помирились. Я всё понимаю, но я больше не допущу подобного, — скрипя зубами, пытаясь унять злобные формулировки, произнёс Ханс и, наполнив из бутыля третий стакан до краёв, скоро осушил его.       Глаза учителя расширились от изумления. Чтобы скрыть это, он вернул очки на место. Смущение и гнев Сторберга возросли от его хриплого хохота.       — Простите-простите, герре Ханс, — произнёс Кригер, утирая слёзы, — я и подумать не мог, что вы думаете такими чуткими категориями!       Минутное смягчение и признание позиций, однако, сменилось новой атакой. Нахмурив брови и глядя прямо в душу Сторберга, учитель металлическим голосом сказал:       — Вот только дело не в этом. Вы усмотрели одну из причин моего обвинения, но не суть. Я не держу на вас много зла, но вы сильно усложнили мне жизнь своим появлением!       Ханс поперхнулся, но продолжил слушать. Суть была где-то рядом: оставалось только её ухватить, а там можно было бы спорить или бороться. Но однако это не прятало комичности — его отчитывал, как провинившегося школьника, близорукий безумец, человек, которому он час назад спас жизнь.       — Объясняю! — заметив смешинку в глазах собеседника, оскорблённо снизил голос Ноа. — Судя по вашим словам, вы способны рассуждать и тонко чувствуете. Я зря обвинил вас в подлости убийцы, за что приношу извинения, но выслушайте мою концепцию, которую вы смешали!       Сторберг с готовностью наклонился вперёд. Внезапные извинения сквозь сталь атаки настроили на должный лад. И всё-таки, каким бы скорым на суждения не был Кригер, а учителем он был опытным. Дождь, колотивший по крыше, будто проходил сквозь неё и кувалдой ударял по вискам Ханса.       — Мир погряз в грехе и войнах, но второго потопа, увы, не будет, — начал Ноа.       Вдруг он совсем смягчился, снял очки, даже разомлел. Показал слабину; на глазах его выступили слёзы. Запустив руку в густую бороду, он пояснил:       — Вернее, будет, но как явление перед вторым пришествием спасителя, как ступень в рай или преисподнюю, а не как шанс к искуплению! Вы можете считать меня безумцем, но я считаю этот остров своим ковчегом, и эту школу тоже. Это вся моя жизнь, которую я положил на образование, самосовершенствование, и я сделал всё, чтобы избавить своих учеников от греховных соблазнов и зла, но…       «Но…» — повторил про себя Ханс восхищённо оцепенев. Кригер попал в самую суть его чаяний. Ещё тогда — на вокзале Фастоуф-бю — Сторберг мечтал о ковчеге спасения, где, обретя пару, можно будет переждать страшный потоп воспоминаний и крови. Как противоречиво получалось — они были так похожи, но сейчас были противниками в этом диалоге.       — Но внешний мир строит мне преграды! Я мог бы попасть на эту войну, но меня избавили от этого, и я жалею, что не оправдал боевой фамилии. Потому что вернувшийся с войны Амлет сотворил куда больше зла для сердец детей, нежели если бы я погиб! Этот остров — ковчег для чистых сердцем, и только такие и могут жить здесь десятилетиями в смирении и покое. Всякий же, осквернившийся внешним миром, сам сбегает отсюда — как уехали сыновья фру Стильху, пострадавшей из-за их предательства, как уехал Гвидо Меерсон — старший брат Кристы, как хочет уехать бедная Фрея! А ведь я сделал всё чтобы избежать этого: я помог пастеру сплотить оставшуюся молодёжь вокруг хора, я избавил их от соблазнов мира, я постарался научить их любить друг друга такими, какими они есть, и тут…       — Появился я и всё испортил! — усмехнулся Сторберг и не вернул инициативу в руки учителя; он понял его концепцию, понял, но не принял и теперь его очередь была отчитывать своё искривлённое, сутулое отражение в кровавом зеркале. — Я показал, что убийца может быть героем, что сила решает многие вопросы, что война закончилась, и теперь на большой земле не так страшно. Я показал им воина, я показал им победителя. Я, не посоветовавшись с вами, дал им книги и самое страшное — я посеял между ними семена раздора, невольно заставил их кланяться себе как идолу, ревновать меня, завидовать друг другу… Думаете, я этого не понимаю?       Глаза Кригера полезли на лоб. Не способный проронить слова, он громко чихнул и сам решительно схватился за стакан. Он был воином духа, но военной смекалки ему не хватало. Судя по всему, до этого Ноа банально не было с кем поспорить на острове, и вряд ли у него были книги в которых красным по чёрному написано — «Лучшая защита — это нападение!»       Ханс продолжил:       — Мне нравится ваша концепция, и с обвинениями я согласен! Да я беглец, да я подлец. Да, я в чужой шкуре, на месте мертвеца Хебса, но знаете что? Я не считаю себя сильно виноватым, ведь я творю добро. Да, соблазняю унывающие сердца, как соблазнял на войне, но сейчас мир, и я больше никого не брошу! Помогу пройти это испытание и стать лучше. Ваша методика изоляции не нова: на войне такое сплошь и рядом, но если запретить солдатам читать, дезертирства не прекратятся. А вот если научить читать и понимать…       — Я и учу, — внезапно перебил Ноа холодным и острым, как лезвие, тоном.       Глаза его вновь налились ненавистью. Он, надев очки, с осуждением и разочарованием заметил:       — Вы опять лжёте, герре Ханс, а я только начал верить вам. И вновь извиняюсь за свою прямоту и недальновидность. Ваша чуткость и разум удивительны для убийцы, простите, для солдата! Я бы даже сказал, что вы поэт…       — И философ, — осклабился Ханс и с тоской ощутил, что разговор ничем хорошим не кончится.       Его атака захлебнулась в пафосных реляциях, но обмануть учителя оказалось не так-то просто. Так же, как невозможно обмануть солдата, уже довольно долго просидевшего в окопах, обещаниями о скорой победе, и что все, вернувшиеся домой, получат хорошую работу.       — Конечно. Вот только это не меняет сути — вы лжёте! — холодно улыбнулся Ноа и припечатал: — Человек, сбежавший от себя, своих корней, своего прошлого обещает, что больше никого не бросит… Это же смешно. Так же смешно, как и ваши похождения к вдове-оборотнихе и этой плутовке-соблазнительнице с большой земли, Иде Феер. Вы думаете, раз я в очках, я слепец? Думаете я, учитель, позволю такому человеку, простите тавтологию — учить себя?       — Да! — яростно бросил невидимую перчатку Ханс.       Желания продолжать оправдываться у него не было. Всё-таки Кригер, при всех хороших качествах и учениках, оставался таким же неловким провинциалом в общении: на большой земле за прикосновения к теме отношений с женщинами можно было получить в зубы. А на острове биться было просто некому. Раньше. В свой адрес Сторберг готов был вытерпеть хоть матерную тираду, в фильтрационном лагере и не такое приходилось выслушивать, но вот хоть слово в адрес фру Андерсен и Русалки…       — Хотите верьте — хотите нет. А я, может, и вру, но я на пути к тому, чтобы обратить этот самообман в правду! Учиться учить же никогда не поздно, даже у плохих учителей. Можете мне не позволять, но я прекращу только со второго раза, чтобы воздать вам за коверканье моего имени. И ещё — возьмите свои слова про фру Андерсен и фрекен Феер назад, немедленно…       — Или что? — осклабился, как хозяин положения, Ноа и тут же понял, что проиграл.       — Или я вам бока намну: не посмотрю, что вы учитель! Вы можете считать меня вралем и подлецом, но поверьте — за женскую честь я буду бить вас искренне, — поднялся из кресла Ханс и, сжав кулаки, навис над Кригером.       За окном тихонько сверкнула молния. Где-то вдалеке послышались последние вспышки грома.       — И вы не боитесь последствий? — двинул сухими губами учитель.       Презрение и ненависть исчезли из его глаз, сменились немым восхищением. Сторберг улыбнулся, словно бы своему непутёвому отражению, и кратко кивнул. Ему было не страшно испортить отношения со всеми, ведь он знал, что даже так на этом острове достаточно людей, веривших ему до последнего… Зато теперь Сторберг видел несостоятельность своих мечтаний о безвоенном взрослении и образовании. Оказывается, люди умудрялись стоять на краю разумного не только на войне. «Все чокнутые! Не зря крыша у каждого второго протекает», — подбодрил себя Ханс.       — Я прошу прощения за свои слова на счёт фру Андерсен и фрекен Феер, — наконец отмер Кригер, но, чтобы остаться в собственных глазах мужчиной, всё-таки сказал: — Только помощи по ремонту крыши от вас больше не приемлю! Делайте, что считаете нужным, остров ковчег для всех. Но школа — мой ковчег, и только я решаю, кто в него войдёт; это мой крест! Вы несите свой — солдатский. Я свой — учительский!       — Хорошо, только мой крест теперь плотнитский, — усмехнулся Ханс и, протянув руку, предложил: — Давайте примиримся в воскресенье. Уверен, к тому времени вы измените своё мнение.       — Это спор? — сверкнул очками Кригер.       Сторберг пожал плечами, но руку не убрал. Остров придал ему уверенности. Он просто не мог иначе. Не ради себя, но ради ребят. Давным-давно он предал свою школьную юность, потом предал земле всех школьных товарищей-фронтовиков. Теперь нужно было оставаться верным себе. Разве мог этот близорукий белоручка нормально починить крышу? Судя по тому, как она выглядела и ходила — нет. Да и ведь он обещал Кристе убедить Фрею остаться: как она будет ему верить, если он не смог переубедить их учителя?       — Возможно, я и поменяю своё мнение, но вряд ли отдам свой молоток и гвозди, — наконец проговорил Ноа, снимая очки.       На это Ханс по-простецки ответил:       — У меня есть свои!       Рукопожатие скрепило уговор. Буря ушла от острова. Дальнейший завтрак прошёл во вполне мирной атмосфере. Высохшая одежда старика Хебса приятно прилегала к телу, а стряпня фру Кригер оказалась не хуже, чем у фру Стильху. Последняя, кстати, скоро объявилась в сопровождении толпы островитян во главе с пастером и боргмистром. И тут Ханс был рад чувствовать себя провинившимся школьником, непутёвым шалопаем из железнодорожного депо…       — Ну и приключения!       Ида с интересом выслушала рассказ о буре, о ссоре, о договоре и об очередных извинениях перед фру Стильху, с последующим чествованием отбившегося от рук героя.       Ведро холодной воды подействовало лучше стакана спирта. Нет, он не простудился, как и говорила Феер: закалка залог здоровья. Ханс чувствовал, как внутри него всё горит рядом с ней. Здесь, под навесом водокачки он чувствовал, что может быть искренним, что может вновь избавиться от трубки и табака.       — Теперь отпрашиваюсь во избежание конфуза. А то если после каждой бури весь остров будет отправляться на поиски, я из разряда героя перейду в разряд беглеца! — нервно рассмеялся Сторберг, вдыхая влажный морской воздух.       После бури остров вышел из тумана. Теперь можно было видеть многое: и бухту, и школу, и дом молитвы, и маяк, и паром. Но солнце, увы, до сих пор скрывалось за серыми тучами. Так что, как и во сне, у него был только один лучик света — тот, который он ни за что не предал. Внутри до сих пор ревел ураган; пережитое сильно ударило по нему, но вместе с Русалкой он успокаивался. За вчерашний день после возвращение домой он выкурил целый мешочек табака в ожидании их встречи. Чтобы загладить вину перед фру Стильху, пришлось проверить крышу и перевернуть весь дом в поисках щелей. Но работа больше не отвлекала. Страсти съедали его. Чувство вины, злоба, укор, осознание, что вряд ли сможет что-то доказать — и при этом железная уверенность, что он всё равно сдержит своё слово. Борьба за счастье. Только рядом с ней она имела смысл…       — Это правильно! Иначе герре Кригер вновь покажется вам отражением — он-то перед тем, как лезть на крышу, у фру Софи не спрашивается. И вот каков результат, — метко заметила Ида.       Вдруг посерьёзнев, она прикоснулась своей мягкой гладкой ладонью к спине Ханса, чушь ниже крестообразного шрама. Тихий ветерок донёс до него её тёплый шёпот.       — Будьте аккуратней, пожалуйста. Иначе сойдёте с дистанции навсегда, и с кем тогда я буду по утрам обливаться и разговаривать обо всём?       Сторбергу чертовски захотелось обнять её, прижать к себе, чтобы ощутить тепло от этого светлого лучика — частички большого солнца, оставшегося на большой земле. Всё тело как будто потеряло вес, казалось ещё чуть-чуть — и босые израненые ноги оторвутся от мокрых камней водокачки и взлетят под крышу, под флюгер с громоотводом. Грозовые тучи прошлого и вины внутри него прогнал ветер любви. Ханс, заведя руку за спину, тихонько обхватил её ладонь и повернул голову — заглянуть в горячие голубые глаза. Что он мог сказать? Разве что…       — Обещаю, что больше не буду так рисковать. И сдержу это слово вместе с таким же, которое я вчера дал фру Стильху, — произнёс Сторберг.       В беспокойных глазах Феер поселилась счастливая улыбка. Девушка оплела его руку своими пальцами. На щеках появился румянец. Хансу показалось, ещё чуть-чуть и их лица непозволительно сблизятся. «Так вот какая ты — тихая гавань!» — встрепенулась внутри прекрасная мысль. Но, увы, Ханс слишком поторопился с выводами, и остров быстро напомнил ему о своей силе.       — Летит в небе буревестник,       А за ним и Тор кудесник       Молний гвозди шёпотом —       Бьёт по землям молотом!       Эта песня заставила быстро раскрепить руки и отвернуться друг от друга. Сторберга пронял смех: нет, не нервный, такой же радостный, как глаза Русалки. Этот голосок он узнал бы из тысячи, нет, теперь-то уж из миллиона. Где-то по низине, невдалеке от водокачки, через пегие кусты пробирался юный охотник в сапогах и куртке на несколько размеров больше. Представив его во всех подробностях, Ханс уже в открытую расхохотался, и Ида вслед за ним. Минутную жажду смущения утолил комизм ситуации. Недолго думая, они, не глядя друг на друга, стали быстро одеваться и сворачивать свой моржовый обливательный лагерь. Хохот сменился хихиканьем и наконец, уже не такой красный и смущённый Сторберг обернулся к Русалке. Та быстро заносила слова в блокнот.       — Повезло-повезло! Редко когда у старины Паулюса настроение петь старинные песни, — приговаривала она.       Заметив, с каким интересом Ханс разглядывает её неразборчивый почерк, Ида быстро прижала бумагу к груди и порозовела.       — Между прочим, знаменательное явление — после бури старина Паулюс всегда обходит свои владения, проверяя, не унесло ли какое гнездо из леса к берегу, и нет ли где раненой птицы!       — Какая наблюдательность… — смущённо улыбнулся Сторберг.       — Да, — гордо кивнула Феер и вдруг погрустнела. — Жаль, что поговорить с ним не получится на эту тему…       — Почему же? Я могу вас познакомить! — удивился Ханс.       Он обрадовался, что они, поборов неловкость, сумели так гармонично сменить тему. И судя по всему, она была животрепещущей. В глазах Русалки расквартировался хищный азарт, но она тут же выселила его холодным разумом.       — Я была бы счастлива и благодарна, но со мной он точно говорить не будет!       — Но почему? Он мой друг, — ещё больше удивившись, с некой гордостью заявил Сторберг.       Феер шмыгнула, глубоко вздохнув, покачала головой и грустно произнесла:       — Потому что у нас с его матерью не самые лучшие отношения. Когда я была моложе, я домогалась её насчёт грюнитского эпоса и Книги Жизни, чем испортила первое впечатление. Тем более она считала, что я хочу увести её мужа, а фольклор собираю для предлога. В общем, если кратко: каждый раз, когда я пытаюсь поймать Паулюса для разговора, он удирает так, что только подошвы сверкают! Ей-Богу не знаю, что ему внушила мать.       «Дела!» — подумал Ханс и не сдержал печальную улыбку. «Все чокнутые!» Он помнил взгляд Астрид и знал красоту Иды. Его внутренний выбор как бы подтверждал то, что ревность Андерсен тогда была не беспочвенной; но сделанного не воротишь, и надо продолжать как-то жить дальше. Даже если ты на острове приезжая, чужая, которой, судя по всему, чураются многие… Это осознание вкупе со вчерашним кошмаром и разговором с учителем заставило прийти в ярость. Ханса такая несправедливость вдалбливала в землю. Фронтовая привычка велела подниматься и идти в безумную атаку на бастионы судьбы. Даже если пулемёт, даже если артиллерия. Ковчег. Место для чистых сердцем. Ну конечно! Ладная концепция, да только при рассмотрении сыпется как крыша, залатанная неумелым близоруким белоручкой. «Фру Стильху, потом Андерсены, Кнудсон, теперь и Русалка. Не прощу! Вернее, не так — поменяю!» — обозлился внутри себя Сторберг и, взяв Иду за плечи, за края её красного мягкого шерстяного шарфа, горячо проговорил:       — Слушайте, а не плевать ли? Я с ним поговорю и всё разъясню. А надо будет, и со вдовой тоже. Будут упираться в своих заблуждениях — сам буду расспрашивать про песни и сказки с мифами, и передавать вам!       Глаза Русалки округлились от удивления. В них отражался не убийца и подлец, беглец, обрядившийся в чужие одеяния, нет — герой. И она поверила ему полностью и бесповоротно. Щёки её ещё больше порозовели, веснушки загорелись, как сотня костров. Её губы озарила счастливая улыбка, дыхание участилось. Под красным шарфом вздымалась грудь, и как бешеное, стучало сердце. И у Ханса тоже. Костюм старого Хебса вряд ли мог скрыть это, но ему уже было плевать. Несправедливость. Он должен был победить! И тут же в голове созрел план, как показать Кригеру это. Ну конечно! На острове был ещё один человек, кроме Ханса, которого он не допускал на свой ковчег. Этот нелепый парнишка сейчас шагал в низине и не подозревал о их с Идой взглядах…       — У вас всё получится! Я в вас верю, — наконец проговорила Русалка и, сняв его правую руку со своего плеча, с жаром пожала её. — Огромное спасибо. От всего фольклорного отделения литературного факультета, спасибо!       — Пока не за что, — тихо ответил Сторберг, глядя ей прямо в глаза.       Если бы этот момент можно было растянуть на подольше. Хотя бы на столько же, сколько длился этот чёртов ночной кошмар и некрасивый разговор с учителем, но увы. Он обещался фру Стильху вернуться к завтраку, а Ида не могла стоять неподвижно и пяти минут. Слишком много в ней было чистой прекрасной энергии жизни, этой уверенности и надежды, этого желания бороться…       — Оставьте пока себе, она вам ещё пригодится! Будем считать, что это талисман на удачу, — отказалась забирать зажигалку Русалка.       Подмигнув, она схватилась за ручку бака и под его грохот направилась в сторону бухты. У неё был такой довольный вид, что Ханс, не сдержавшись, всё-таки представил себе, какого это — обнимать её, целовать её…       Унылые страстишки уносились вместе с бурей под напором урагана настоящей страсти. Сторберг сжимал зажигалку в кармане и весело шагал домой, держа в зубах трубку. Да, теперь она была нужна не только чтобы прийти в себя от кошмара, но и чтобы успокоить кипящую кровь и рвущийся наружу смерч желаний. Он снова чувствовал себя молодым. Живым. И знал, что способен вообще на всё. Ради искупления. Ради неё. Ради той, которую он точно не предаст. Как когда-то предал самого себя…