Остров невезения

      Два муравья безрезультатно перетягивали крошку хлеба. Один чёрный как смоль, другой красный, как раскалённый металл: ни тот, ни другой не собирался уступать. Их тени на стене напоминали двух сражающихся древних чудовищ. Огонёк стоявшей на столе свечи колыхался от сквозняка, и тогда тени становились ещё живее и страшнее. Ида с удовольствием зарисовала бы всё это, или хотя бы закрыла дверь, чтобы не отвлекаться, но она была слишком занята другим, более важным делом.       — А какие драки были у парома в старые времена! В первую субботу после нового года наши парни из Улеккен-уя переходили море по льду и вторгались в Экстем-бю, били там всех, кто не здоровался, снимали королевский флаг с застрявшего на их стороне парома. Потом возвращались обратно на санях и ждали ответного визита, который, конечно, отбивали, а потом пировали с разбитыми на голову материканами как братья. В корчме в те дни пиво лилось рекой, а флаг уносили в горы до тех пор, пока лёд не тронется и паром не вернётся на нашу сторону…       Хриплый, едва слышный голос, однако, заполнял собой всю комнату. Он мог показаться слабым, но для Феер он был самым сильным в мире. В нём было столько тайн и загадок. Что уж говорить о его хозяине! Колыхнувшаяся свеча заставила и его тень изогнуться в страшное видение. Растрёпанная длинная борода показалась щупальцами или хвостами неизвестного зверя, а сама сидящая в кровати фигура превратилась в угрожающую, готовую наброситься сущность. Надо, надо было всё это зарисовать, но руки были заняты. Она заносила каждое его слово, чтобы ничего не упустить, чтобы всё сохранилось для истории на пожелтевших тетрадных листах. Портрет уже давно был составлен. Высохший слепец, словно укутавшийся в свои седые длиннющие волосы. Мудрый скальд или дух из древних легенд: таких часто рисуют в нордских сборниках мифов, вместо пресловутых сфинксов и прочих пришельцев с востока. Север же про другое — про сплетшиеся в беспорядочные космы нити судьбы. Нет. Ни одно слово не должно пропасть.       Муравьиную борьбу закончил проворный, добежавший до гор морской сильный ветер. Он разметал сражавшихся борцов, унёс их добычу и затушил свечу. Театр теней угас как и голос старика. Тот, поёжившись, кашлянул в почти прозрачную руку, ногти на которой уже отросли до неприличных размеров.       — Герре Адам, я закрою дверь… — предложила Феер, но к своему неудовольствию получила отрицательный ответ.       Старик помотал головой и громыхнул:       — Пускай проветривается!       Вздохнув, Ида достала коробок и, чиркнув спичкой, вернула свет в эту горную берлогу упрямого вредного скальда. Тени вновь заплясали по стенам. Изогнутый посох пастуха у кровати напоминал змею, брезентовый плащ — драконьи крылья; огромное лоскутное одеяло — карту целого мира, над которым, словно древо жизни, простирался старик Адам. Его скучающее лицо внезапно переменилось, морщины посетил закономерный вопрос, который он спустя недолгую передышку озвучил.       — А где же Асджер?       — У героя-беглеца… — коротко улыбнулась Ида, счастливая возможностью самой что-то рассказать, дав наставнику минуту передохнуть от длинных историй.       — Даже так? — усмехнулся Адам, выслушав её рассказ о пришельце и амулете в подарок.       Его лицо преобразилось. Морщины разгладились, туманные колодцы пустых зрачков просветлели, спрятавшиеся за усами уголки губ устремились вверх.       — Ну что же, тогда, думаю, тебе стоит задержаться у меня… — произнёс Адам, собрав из кистей рук свою хижину историй на все случаи жизни.       — Но я хотела бы быть рядом с ним, там сейчас самое интересное начнётся, — возмущённо выдохнула Ида, с грохотом уронив на стол пачку заполненных тетрадей.       Подпрыгнувшие пустые тарелки выронили на стол новую крошку хлеба. Однако наставник и ухом не повёл, лишь, продолжив улыбаться, подвёл черту:       — Помнится, я хотел рассказать тебе древнюю балладу о Торбене Унесённом. Слава Богу, как раз ближайшие пару дней прилив вынесет её на берег моей памяти…       Ида скривилась и спустя секунду, чтобы успокоиться, выдохнула. Выбор был очевиден. Феер, смирившись, взяла наполовину исписанную тетрадь и крепко сжала химический карандаш. Терпение и ещё раз терпение. Второй раз старик Адам предлагать не будет.       — Когда буря борется с сушей, русалки молчат… — хрипнул наставник и расхохотался.       Два муравья вернулись на стол и вновь продолжили свою борьбу за очередную крошку. Так хотелось это зарисовать, но нет, подождёт. Сперва буквы, потом рисунки.       Смеяться или плакать? Даже найдя ответ на этот животрепещущий вопрос, Ханс всё равно остался перед дилеммой. Второе Воскресенье на Улеккен-уе двусмысленно намекало, что и то, и другое скоро потребуется, и в большом количестве. Чтобы сдержать все данные слова, нужно было постараться. Ханс не боялся труда, но вот сопровождающее его островное туманное действо напрягало. К сожалению, разбираться по-тихому и сохранять лицо учитель не захотел…       Утро вышло более чем обнадёживающим и даже более уютным, чем в прошлый раз. Костюм старого Хебса всё ещё сидел как влитой; о чём молиться, тоже было очевидно, он задолжал слишком многим. Фру Стильху же светилась от счастья, окружённая заботливым вниманием. В этот раз решили выйти пораньше и вот так совершенно случайно наткнулись на Фрею с Ингой и Кристой, которые, конечно, опять же, абсолютно случайно репетировали песнопения в двух шагах от отремонтированной Сторбергом ограды.       — Вы не поверите, такая акустика хорошая. Сразу видно, стену хороший человек чинил! — изображая невинность, оправдывалась за подруг Криста, хотя те и не нуждались в этом.       Фрея с Ингой решительно взяли фру Стильху под руки, освободив Ханса с Ларсом от этой обязанности, и направились в сторону дома молитв сквозь лёгкую пелену островного тумана.       — Видишь, взял много, получаешь от Бога, — тихо хихикнул старик Феер, выдувая на ходу аккуратные колечки из трубки.       Сторберг спешил соревноваться. Сегодняшняя утренняя трубка получилась великолепной, успокаивающей. Кольца растворялись в тумане бесшумными невесомыми стайками, а в голове была только одна мысль: «Что скажет Ноа?» Логика подсказывала, что он сделал недостаточно для их спора, но ещё только ударяя по рукам Ханс уже знал лазейку в этом уговоре.       — Воскресений много, но как прекрасно это! — так приветствовал неспешную компанию радостный трезвый Кнудсон в компании Феликсонов и Керлесенов.       Они тоже как будто случайно попались на пути, хотя, очевидно, у этих семейств были более короткие привычные маршруты, однако же.       — Спасибо вам за медведя, вы просто спасли нашу лавку, — после личного знакомства поспешила благодарить фру Керлесен — такая же дородная и монументальная, как муж и сын, женщина.       На руках у неё была очаровательная, крохотная, словно дюймовочка, девочка. «Ева? Чудное имя для сестры великана!» — решил Ханс. То, с какой нежностью на неё смотрел Торс, согревало сердце.       Ну разумеется, Криста тут же вызвалась помощницей, и как ей было отказать? У неё же три младших брата! Заполучив в руки малышку, она стала совершенно по-енотьи довольной. Шутка ли? Привлечь к себе всеобщее внимание! Странно, что Меерсоны в полном составе не прогуливались рядом, но у Сторберга не было времени раздумывать над этим. Его внимание захватили супруги хозяина корчмы и полицмистра.       — Герре боргмистр заказное письмо на материк оправил за списком запрещённой литературы на случай развития дела! А это по двадцать эре за слово, — хвасталась фру Феликсон, которая, судя по удивлённым взглядам остальных спутников, тоже впервые за долгие-долгие годы надела мундир почтальона.       Шагавший рядом Нэт щеголял выглаженной формой полицмистра. Этому семейству явно очень льстила их вовлечённость в дела нового жителя острова, а Ханс и не был против такого конвоя. Сколько его раз конвоировали за войну? Неважно…       — Я, к сожалению, пока никому писать не собираюсь, да и мне вряд ли кто напишет, но спасибо за сведения! — улыбнулся Сторберг, выслушав отдельную тираду про загибающееся островное отделение почты, где теперь была голубятня, для сохранения баланса.       «Хотя если Ида уедет защищать диплом, то придётся вспоминать, как запечатывать конверт по-граждански, а не как фронтовую корреспонденцию!» — позволил себе помечтать Ханс, продолжая непринуждённый разговор, который совсем скоро оборвался.       К тому времени, как они подошли к дому молитвы практически вплотную, их компания успела ещё подрасти: к ним присоединилась семья смотрителя маяка; фру Шпицберг долго благодарила за заботу о дочери. Именно у подъёма на холм Сторберг заметил, что от редкого потока не решающихся приблизиться местных отделились две группы, которые спешили им наперерез с двух противоположных сторон. Обе возглавляли решительные мужчины, пускай и одетые по-праздничному, но точно рыбаки; а за ними валом следовали жёны с многочисленными детьми. И судя по тому, как Криста спешила избавиться от Евы, вернув её на руки фру Керлесен, всё это было неспроста.       — Меерсоны с Кууртхаймами… — заметив недоумение Ханса, прояснил боргмистр.       В его голосе явно было предвкушение и азарт. Приглядевшись, из более богато одетого семейства Сторберг выцепил взглядом Эдвина, вид которого был суровым и воинственным, совсем как у отца.       — Будет драка… — цокнул Ларс и тут же уважительно обнажил голову. — С Воскресным днём, фрекен Биргер!       Ханс никогда бы не подумал, что будет так искренне радоваться встрече с этой строгой диаконисой. Для него внезапно стало совершенно очевидно, что знакомство с семьями Эдвина и Кристы можно и отложить на неопределённый срок — а памятуя взаимоотношения между ребятами, вообще надолго. «И так спор с учителем, зачем ещё в тёрки рыбацкой артели ввязываться?» — решил Сторберг и отдался на милость Божью.       — Я украду у вас его ненадолго, для беседы, — после приветствия мило улыбнулась Биргер, обращаясь скорее к фру Стильху лично, чем ко всей толпе сразу.       Старушка благословляюще кивнула, и вот Ханс, избегая столкновения с обоими рыбачьими семействами, спокойно скрылся в доме молитвы. Последнее, что он услышал, прежде чем закрылась дверь, были обрывки лёгкой перебранки, которую командирским голосом пресёк Кнудсон. «Артиллерист!» — улыбнулся Сторберг и не заметил, как пересёк всю залу и оказался прямо у кафедры, где его дожидался Биргер. Как и тогда — чистый и благоухающий хвоей, но теперь отчего-то искренне озабоченный и добрый…       — Да благослови вас Бог, — выбрал отличное начало для диалога пастер, но потом, заметив, как зал потихоньку заполняется народом, а к хорам уже спешат юные певчие, на ходу надевающие белые накидки, поманил Ханса под тень кафедры.       Как и в прошлый раз, инициативу взяла Фрида.       — Мы уже осведомлены о вашем конфликте с учителем Кригером, — начала она, внезапно для бывшего солдата потеряла всякую строгость и, смягчившись, подытожила: — Вопреки всем прошлым недоразумениям, мы на вашей стороне. Кем бы вы ни были, но школьная крыша нуждается в ремонте, как и крыша дома молитв, и десятки других крыш по всему острову. Их никто не может залатать, у нас не у кого больше просить помощи. Отказывать вам — значит искушать Бога…       Как бы в подтверждение её слов с плесневелой балки, где когда-то ему мерещился ангел, свалилась тяжёлая, холодная, отрезвляющая капля. Да, буря не обошла стороной дом молитв, и пускай крышу и не унесло, но прорех в ней стало больше. Да и сам по себе зал ощущался иначе, чем в прошлое воскресенье. Более промозглым и сырым, но отчего-то по-новому тёплым.       Радость. Сторбергу вспомнились первые признания в воскресной школе родного Фастоуф-бю, когда, конечно, не хвалят, ибо вредно, но соглашаются, встают на сторону. «Не зря помирился… и с Ноа помирюсь!» — решительно посмотрел в глаза пастеру Ханс и, к ещё большей радости, обнаружил там полное участие в этом.       — Возможно, его теория и верна, я сам был её последователем, — сознался Янсен и тут же осекся. — Но теперь, когда творятся такие чудеса — когда молнии проходят мимо, когда люди объединяются, когда власти земные вспоминают про форму, а дети — про своих стариков и книги, я не могу больше искренне идти по той дороге и вести по ней паству…       Янсен не договорил, но Сторберг отлично понял, на что тот намекает, и уверенно кивнул, молча обещая пастеру, что точно не проложит новую тропку по опасным местам. «Тем более, у меня теперь достаточно друзей, чтобы помочь!»       — Не сюда… — взяла его под руку диакониса, когда он было направился в сторону скамьи для новоприбывших.       Ханс чуть не задохнулся от удивления. Она вела его в сторону фру Стильху, Феера и расположившейся вокруг них компании! Будто он больше не был чужим. Будто он стал частью Улеккен-уя… И только сейчас Сторберг увидел в Биргер женщину, понял, что перед ним стоит не просто сущность в подряснике. А сколько ей было лет? Под былой строгостью, оказалось, скрывалась настоящая милосердная красота и искренняя забота. Она не была как та ворона, что напала на них с Паулюсом. У неё не было каких-то своих идей и теорий. Она просто жила и помогала отцу, как умела. Она не была врагом, ни в коем случае. И всё это так внезапно свалилось на Ханса, и всё это так просто замкнулось на лишённой каких-либо украшений правой руке Фриды. Он вспомнил, как впервые увидел её. «Невест у них нет. Ларс, старый филин!» — вновь пронеслась в голове ироничная аксиома, но теперь она больше и не требовалась. Ведь его мысли были о Русалке…       Одно — молиться, сидя на отдельной скамье, параллельно с допросом от диаконисы и другое — молиться со всеми, будучи частью единого целого. Вслушиваясь в пение, уже не так важны бесконечное самобичевание и попытки докопаться до истины. Когда есть ощущение, что ты не один в этом мире. Что ты часть чего-то большого. Чего-то живого. Чего-то, идущего в одном направлении. Единого потока, могучего течения. Наверное, это и вызывает настоящую радость. Наверное, это и называется счастье. По крайней мере, Ханс хотел так чувствовать. Да, под описание процесса армия подпадала лучше всего, и тут и речи не могло быть о какой-то положительной оценке. Строй на параде и строй на марше это две разные сути. А когда с трибуны за тобой наблюдает ничтожество, а позади выжженные десять лет бойни, не до улыбок и смеха. Но Ханс чётко разделял. Он знал, частью чего он является. Да, на кафедре стоял не сам Господь Бог, но хотя бы его тень. И главное — они собрались не для зла. Не для кровавой тризны, не для смертоубийства, не для направления на отвоевание понятно чего, ради непонятно чего. Нет. Теперь всё было просто и понятно. Поезд был исправен. В нём было топливо. И у него была цель, а что ещё нужно? Ну, например, мир…       Как бы Ханс не окунался в окружающее его веселье, что его приняли, что вокруг сидели дружелюбные островитяне, со многими из которых он уже познакомился, что на хоре поют его новые юные друзья, а завтра, возможно, ожидает новая встреча с пленяющей, зажигающей Русалкой. Как бы Ханс не пытался полностью погрузится в общую молитву, вот только осознание борьбы не покидало его. Ведь буквально в паре рядов лавок от него расположилось семейство учителя, и судя по внешнему болезненному виду Кригера и тому, в каком замешательстве на хорах находился несчастный Виктор, было понятно, что до мира ещё далеко. «И не будет никакого примирения сегодня…» — эта мысль больно полоснула. Когда наступила череда свидетельствования, Сторберг внезапно очень явственно осознал, что учитель точно не упустит возможности использовать кафедру любви как трибуну для борьбы. Это было понятно по каждому его движению, по сгорбленности фигуры и по тому, как часто одёргивала и о чём-то просила фру Кригер. «Господи, только не это!» — взмолился Ханс. Последний гвоздь в крышку гроба надежды на мир забил взгляд на хоры, где в наступившей тишине тихонько перешёптывались ребята; и вот теперь не только Виктор выглядел потерянным. Этим заразилась вся молодёжь, с которой они буквально вчера чинили общую лодку…       Что выбрать для нападения, если твоё оружие Божье слово — ветхий или новый завет? Очевидно — в этом случае ветхое означает более древнее, надёжное, проверенное. Ну к чему ещё мог апеллировать учитель с концепцией об Острове чистых сердцем, названный Ноа? Он с достоинством поднялся на кафедру и зачитал два отрывка. Второзаконие и книга пророка Захарии. Связно ли? Подходяще ли? Неважно. Ноа выглядел и говорил уверенно.       — Тогда отделил Моисей три города по эту сторону Иордана на восток солнца, чтоб убегал туда убийца, который убьёт ближнего своего без намерения, не быв врагом ему ни вчера, ни третьего дня, и чтоб, убежав в один из этих городов, остался жив, — многозначительность тона учителя заворожила собравшихся, которые, очевидно, уважали его.       Пастер и диакониса, стоявшие под трибуной, напряглись. Однако хорошей связки у учителя не получилось.       — Вот дела, которые вы должны делать: говорите истину друг другу; по истине и миролюбно судите у ворот ваших. Никто из вас да не мыслит в сердце своём зла против ближнего своего, и ложной клятвы не любите, ибо всё это Я ненавижу, говорит Господь.       Дочитав, Кригер, очевидно, обнаружил всеобщее непонимание. Но Ханс не торопился выдыхать. Да, при всей кажущейся толщине намёка не все провели логическую цепочку, а те, кто сделал это, не стал подавать явного вида, особливо Биргеры. Все, кроме молодёжи, по-взрослому желали сохранить лицо. На хорах воцарилось возбуждённое оживление. Не успел Ноа закончить чтение, как Криста, покраснев, открыла было рот, чтобы громко возмутиться, но её тут же бросились затыкать находчивые Фрея и Торс. К ним тотчас присоединился Эдвин, до которого быстро дошла тяжесть нанесённого оскорбления. Ну конечно! Енотиха сравнивала его с Моисеем. От чего Моисей бежал в пустыню?       Инга побелела как полотно и спряталась за ограждением, и только Виктор стоял в стороне: растерянный, словно не знавший, куда себя деть. Его отец беспощадно, по-учительски пустился в объяснение:       — В прошлое воскресенье мы радовались чуду Божьему, но всё, чтобы ни происходило, требует длительного рассмотрения, как говорит Дидахе — всякий путник должен быть испытан. И вот что я хочу сказать — среди нас беглый убийца, который не держит своё слово!       — Враки! — хрипло выкрикнула Криста с хоров.       Ханс только усмехнулся. Все взгляды перешли с Ноа на него. Ну конечно. Учитель умел работать с людьми, и судя по тому, как остекленели глаза Виктора, его отец умело подготовил почву среди тех, на кого имел влияние. Разумеется, никто из знакомых не отстранился от Сторберга. Но вот остальные, колеблющиеся жители, которые из слухов были осведомлены о их конфликте…       — Неужели наш Улеккен-уй — один из тех трёх городов в которые сбегает убийца? Неужели вы не поняли, зачем он приехал сюда? Неужели вы соблазнились им?! — громогласно спрашивал Кригер, победоносно раскачиваясь на кафедре.       Минута молчания окончилась взрывом. Прихожане повскакивали с мест и загалдели, требуя продолжения объяснений, но учитель, сверкая линзами, молчал, ожидая достижения точки кипения. Пастер закрыл лицо руками и облокотился на застывшую в ужасе дочь. На хорах уже творилась откровенная потасовка. Енотиха перестала быть благочестивой и теперь изо всех сил сжимала зубами ладонь бестолкового Торса который пытался не дать ей высказать своё важнейшее енотье мнение. Сохранить лицо. Похоже, на этом Острове этой способностью обладали не все…       Конечно, когда было озвучено такое обвинение, совершенно иначе для окружающих стал выглядеть и мундир на Феликсоне, и все недавние события. Мог опытный преступник завалить медведя? Да запросто! Ещё и обманул всех, и сговорился с колдунами и оборотнями. Ну конечно! Никто не проговаривал это вслух, но Сторберг ощущал, что до подобных соображений совершенно недалеко.       — Да что вы, камбалы объелись? Вы же в доме молитвы! — громогласно призвал к порядку Кнудсон и, яростно замахнувшись костылём, словно посохом, обратился к пастеру. — Отец Янсен, Божью кафедру апостола Марка превратили в прокураторскую ложу с умывальником, какого…       Он явно хотел закончить малоцензурно, но тут отмерла Фрида и, взяв себя в руки, закрыла отца собой и металлическим голосом заявила:       — Всякое свидетельство есть от Бога, но всякое обвинения при свидетелях должно иметь твёрдый фундамент, иначе будет снесено морем, аки дом, построенный на песке!       — Враки! Он не убийца. У него на спине крест! — прохрипела Криста и зашлась в слезах.       Через толпу к ней тут же бросилась всё семейство, и тут младшие братья, юркие и маленькие, словно еноты, опережали родителей. Проряжёная ими толпа задумалась. Бури не случилось. Кипение остановилось. Но Ханс не торопился брать слово. Не имел права. Его правую руку крепко сжимала фру Стильху, и он совершенно не хотел смотреть в её сторону. Как и в сторону Кнудсона, который, хромая, уже спешил к кафедре вслед за Меерсонами. Нет. Он мог смотреть только в одну точку. В одного. В глаза учителя Ноа Кригера.       — Давайте все успокоимся! — наконец, после пары крепких неслышных слов от боргмистра, поднялся пастер.       Его голос дрожал, а лицо было даже бледнее, чем у Инги. Казалось, через кожу можно было увидеть испуганный череп. Кризис. Он, как пастырь этого стада, судя по всему, не был готов к подобному. Со слов вдовы, кроме Ульбрехта Андерсена никто на острове не решался возвысить голос и обвинять в доме молитвы. Теперь же его место занял Ноа. Учитель. Пастер в данной ситуации начал делать всё возможное. Вывел Кристу с хоров и по-отцовски приласкал, передал в руки родителей. Потом призвал к кафедре всех мужчин, желающих взять на себя крест и клятву свидетелей обвинения. Желающих нашлось более чем: в первых рядах, как ни странно, Керлесен, помнивший про табак. «А сейчас будем выяснять у кого шерсть чернее!» — усмехнулся про себя Ханс, отлично осознавая, что имеет светлый оттенок волос, а вот учитель…       — Я спокоен. Я просто не хочу, чтобы мы приступали к святой трапезе воспоминания тайной вечери вместе с недостойным, — отчеканил Кригер и, глядя в непонимающие глаза собравшихся, наконец выдал первопричину своего обвинения. — Он обманул меня. Он дал слово, что изменит моё мнение в споре, и мы примиримся к воскресенью, но нет! Он и пальцем не пошевелил, так что я, как честный христианин, был просто обязан высказать накопившиеся подозрения! Кому мы доверяем наших детей?       — Вам, герре Кригер. Ваши подозрения могли быть изложены в иной форме и вне Богослужения, — сурово оборвал Кнудсон.       Он с надеждой обернулся в сторону Ханса, будто ища поддержки. Но Сторберг остался на своём месте. Он слишком хорошо знал войну, чтобы сейчас высунуться под пули. Когда нападаешь, надо быть храбрым до безумия. Но вот когда нападают на тебя!.. «Мой окоп, моя могила, надо мною Божья сила!» — в памяти вновь всплыл старина Лейф. Как он был прав. В обороне. Рядом с фру Стильху и Феером он чувствовал себя более чем вольготно. С него пока ничего не спрашивали. Его оскорбили. Его обвинили. По идее, надо было контратаковать, как при личном диалоге, и идти бить морду. Но то была дуэль. Бой равных. А здесь был турнир мерзости под Божьим взором. На таких мероприятиях можно и отсидеться до времени. Обвинения подобного рода только подтверждаются импульсивными выпадами и ответами. А вот покой в тумане. Он всё ещё был чужим для островитян. Ему всё ещё было небезопасно бросаться при всех в бой. Хансу было стыдно, но он чертовски гордился своей невозмутимостью и молчанием. Всё это было ожидаемо. За ним будет последнее слово. А сейчас пусть говорят другие. Он ни за что не навредит этим детям и этому несчастному мальчику…       — Да! Вам, герре. И как себя ведут ваши воспитанники? Позор! — поддержала диакониса и обратилась к хорам. — Нельзя даже ради порядка затыкать своих друзей! А вдруг на них снизошёл святой дух?       — Вот именно! — поддакнула уже успокоившаяся и окружённая любящей семьёй Криста, которая выглядела страшно довольной таким комплиментом.       Фрея и Торс с Эдвином поникли, но молчание Ханса явно дарило им надежду на лучшее. Инги вообще не было видно, и только Виктор всё ещё стоял отдельно, не двигаясь, боясь даже поднять взгляд. «Стыдится за отца, последнее дело…» — с горечью подумал Ханс.       — Именно во время Богослужения! Нельзя допускать до молитвы и святой трапезы недостойных. Сказано — не бросайте святыни псам! В прошлый раз, как новоприбывший, он избежал этой чаши и я смолчал, но сейчас… Когда он обманул меня! — с жаром заспорил Ноа и вдруг сник.       Фру Кригер стояла у хоров, прижимая к себе, словно неживого, Виктора, по щекам которого катились немые слёзы. Пастер поднялся к учителю за кафедру и просто, без драки, свёл его вниз как покорную овцу.       — Не будем оскорблять уши Божьи нашими прениями. Решим всё здесь и сейчас… — многозначительно обронил Биргер и, бросив долгий взгляд через весь зал, громко позвал: — Ханс Сторберг, сын мой! Подойди сюда. Не для суда, но для свидетельствования!       Путь от лавки до кафедры дался проще, чем в прошлый раз. Ханс решил, что будет улыбаться. На равных нужно радоваться смелости и честности противника. Тем более, раз Кригер использовал такие глупые основания, то почему бы не проявить себя не как алкоголик-медведеубийца, а как дружелюбный, смиренный малый? Ханс знал, что не имеет права растаптывать авторитет Ноа, как учителя. Не на глазах его сына и его учеников. Поэтому без рукоприкладства. Поэтому без резкости. Первые слова должны быть соответствующими.       — Как новоприбывший и недостойный, прошу земные власти опровергнуть главную часть обвинений. С остальным справлюсь сам. Ведь я не убийца.       Все, затаив дыхание, уставились на Кнудсона и Феликсона. Кнудсон, словно того и ожидая, взошёл на кафедру и чётко, с расстановкой зачёл отрывки из второзакония о законах войны, подкрепил книгой царств и завязал красивым узлом из слов Иоанна Предтечи, обращённых к воинам. Его дополнение к этому было более чем исчерпывающим.       — Я, как бывший военный, готов поручиться за Ханса Сторберга. Мы говорили с ним о войне. Он не преступник и честно служил короне и Богу, за что пострадал и от своих, и от чужих! Бытовую часть передаю брату…       Феликсон, при всей внешней неказистости, оказался, однако, очень языкастым, когда вопрос касался полицейского дела. Была видна его любовь к детективам про полицию. Он не стал зачитывать отрывки из писания, но по-простецки, глядя всем островитянам в глаза, словно кроткий ребёнок, рассудительно объяснил:       — Чтобы купить билет на поезд в нашей стране, нужно иметь чистые документы. Мы живём в эпоху телеграфа и телефона, когда слово быстрее не то что человека, но поезда. Если бы герре Ханс был убийцей не в военном, но в криминальном смысле, он бы банально не доехал до Свартского мыса, через всю-то страну! Тем более, я смотрел его документы по приезде на остров. В них более чем всё в порядке: и билеты на все поезда и воинский билет на месте! Да, преступники бегут в глушь от властей, но при наличии такого прикрытия, легче сбежать за границу. Да и вещей для беглеца от закона у герре Ханса маловато. Я молчу про его поведение на острове. Убийца прячется и не выделяется, а не гуляет где хочет и разбрасывается табаком и медвежатиной! Вот.       Закончив, Нэт смущённо потупил голову. Его рассказ настолько увлёк свидетелей, что они и забыли о сути спора, и что буквально только что были готовы не только галдеть, но и хватать обвиняемого. По крайней мере, так видел движения многих рыбаков Сторберг. К своему удовлетворению, он заметил, что мышцы их расслабились и они, открыв рты, глядят прямо в рот своему непутёвому толстому хранителю закона, который, похоже, впервые проявил себя в профессиональной среде.       — Но он обманул меня! И воинский долг не омывает грехов, пусть исповедается… — сдавленно прохрипел Кригер, но уже без былой уверенности.       Тень его авторитета ещё гуляла в глазах слушающих, но сомнения в них было куда больше. Как и уверенности, что сохранить лицо выйдет хотя бы у виновника торжества. Ну как Ханс мог их разочаровать?       — Не судите, и не судимы будете… — коротко начал он, не входя на кафедру и не налагая на себя ответственности истины. — У нас с герре Кригером вышел спор, плоды которого вы наблюдаете. Я признаю, что во многом не прав и зря не озвучил цель своего здесь нахождения во всеуслышанье. Что не снял большую часть подозрений сам, но принудил обвинять, подозревать.       Ханс, улыбаясь, оглядел присутствующих и, глубоко вдохнув, на выдохе звонко, победоносно отчеканил:       — Вот только я не обманывал его. Ведь я не говорил, в какое воскресенье примирюсь с ним, не ставил дат и не налагал Божьей клятвы! Только мужскую — мы пожали руки, и я уповаю на то, что всё-таки со временем сдержу слово. А насчёт исповеди — пожалуйста, я готов на всё, чтобы стать полноправным членом общины и быть допущенным до святой трапезы. Если же у кого-то остаются сомнения на счёт моей гражданской совести, я завтра же напишу письмо-молнию в военный комиссариат Фастоуф-бю, чтобы прислали мои данные!       Последняя фраза утонула в радостном восклицании фру Феликсон, которая, пользуясь служебным положением и покроем мундира, пробралась в толпу мужчин-свидетелей и всё это время внимательно слушала происходящее. Заметив, что все теперь смотрят на неё, она без капли смущения развернулась и бросилась через толпу к лавкам, чтобы поскорее всем рассказать такую замечательную новость. За ней поспешили все хористы, считая Виктора. Суть разговора разлетелась по дому молитв быстрее, чем если бы на Улеккен-уе был телеграф и телефон. Счастливые, что хоть кому-то удалось сохранить лицо, островитяне поспешили по своим местам для продолжения службы. Столы и лавки начали свой целенаправленный марш к кафедре, за которой и завершалась первая часть этой дурацкой ссоры. Почему только первая? Глядя на искривлённое точно не раскаянием лицо Ноа, Ханс готов был поклясться, что тот может и в следующее воскресенье повторить свою очередную обличительную попытку. Ну что же? Он точно знал, на какой риск идёт.       — Герре Кригер, поспешите исправиться, пока мы с братом не привлекли вас за клевету, — по-доброму толкнул учителя Кнудсон.       Кригер болезненно вздрогнул и с потерянным видом попросил прощения. Сторберг с прежней искренностью пожал ему руку. Жалость. Нет… К чёрту такие бои под сенью Божьего дома. При всей аккуратности, Ханс всё-таки сильно задел его. Ноа выглядел как загнанный зверь. Его сын сейчас вновь был на хорах в окружении друзей, радостный и румяный, с облегчением принявший поражение отца. Жена ждала супруга на лавке с суровой покорностью. Слишком тонкой оказалась веточка учительского позвоночника, да и его концепция тоже. «А я ведь не хочу ничего ломать!» Чтобы хоть как-то утешить Кригера, Сторберг обратился к пастеру:       — Отец Янсен, сегодня я воздержусь от трапезы, чтобы никого не искусить. Надеюсь, после службы мы с вами поговорим…       И он вернулся на своё место. В свою яму. В свой окоп. И пускай фру Стильху и Феер сейчас сидели за общим столом, с почтением принимая из рук пастыря разломленный хлеб и вино, Ханс всё равно чувствовал, что он часть от этой трапезы. Вот Биргеры, Кнудсоны, Феликсоны, Меерсоны, Керлесены, Шпицберги и остальные, с кем он шёл утром — сидят и не считают его недостойным. Разве этого не достаточно, чтобы плюнуть на остальное, молчаливое и не очень, большинство? «Не бросайте святыни псам, значит? Ну тогда вот тебе ответ, учитель — даже псы едят крохи под столом у детей!» А дети были за столом. Вновь дружные и весёлые. Да, было уже заметно, как их раздирает между наставником и новым другом, но Сторберг был уверен, что они с этим справятся. «Ведь если я смог признать свои ошибки перед пастером, то и Ноа сможет!» — эта мысль стала отличным фундаментом для будущей исповеди.       — И тогда Торбен Унесённый предстал перед Духом Справедливости Фарзети, и распорол своё нутро, и вытащил все органы, и снял кожу, волосы и мясо. Остался от него один скелет белоснежный, без порока, сердце чистое и огромное, да два голубых глаза…       Голос наставника вдруг прекратил свой раскатистый путь, и Ида, очнувшись от гипноза страшной неуютной истории, подняла свой взгляд. Адам, сморщившись, потешно отвёл глаза в сторону и через секунду развёл руками.       — Всё, дальше сегодня не помню!       — Да что же такое, герре Адам! — всплеснула руками Феер и с нарочито недовольным видом стала собирать с пола просыпавшиеся туда дождём свежие исписанные тетради.       — Я не виноват! Побудь со мной ещё пару дней… — сперва нагло, но потом снизойдя до жалостливого тона произнёс старик и, закашлявшись, изобразил, будто задыхается. Но Ида уже давно перестала верить в эти трюки.       — Может, ещё на неделю? — с хмурой беспомощностью спросила она.       — Да! Тогда я тебе ещё историй про Торбена расскажу. Кроме баллады, про него целый цикл песен и несколько легенд, — закивал Адам.       Хитрость вновь поселилась в его глазах. Нет. Второй раз он никогда не предложит. Феер, тяжко вздохнув, отвернулась от его ложа. За дверью были горы и туман. А там внизу, в бухте, в маленьком городе творилось столько всего интересного. Только всё это можно будет записать и потом, со слов участников, а вот древнюю балладу…       — И сказал Дух Справедливости именем Фарзети — забываю грехи твои Торбен, вот тебе новая плоть, кожа, нутро и волосы, иди и бей врагов мира сего! — внезапно открыл пустые глаза Адам и, не давая Иде даже возможности найти нужную строку для записи, продолжил бесконечный поток своих историй. Муравьи продолжали бой. Зарисовывать было нельзя, надо писать.