Остров невезения

      В бытовке депо Фастоуф-бю было тихо, как на кладбище, хотя казалось бы — два шага до вокзала, где поезда и вагоны, гудки и сирены. Да и внутри самого желудка кита — этого здания — было достаточно шумного и громкого. Однако за десять лет войны вид военного мундира, даже чиновничьего, заставлял замолчать и стены. Замолчать и вслушаться в диалог.       — Я вам говорю: только лично! — сурово отчеканил молодой офицер, чиновник военкомата, с некой брезгливостью поглядывая на собравшихся.       Начальник депо, вызванный мастеровыми, в потрёпанном мундире, и глава ремонтной бригады, одетый в рабочий комбинезон, скоро утирали пот одинаковыми платками с высоких лбов, переглядывались и дрожали.       — Но, понимаете, он занят на очень ответственном участке работ… — хрипел бригадир.       — Да, а до обеда ещё ух сколько! Может я, как главный — передам? — в сто первый раз переспросил пожилой начальник.       Его тонкие губы скрывались за шикарными усами, так что у чиновника возникло ощущение, что он общается либо с чревовещателем, либо с моржом. Погоды это не делало. Он оставался непреклонен.       — Нет. Только лично! Это касается его семьи. Закон ведь запрещает смешивать личное с рабочим, неправда ли?       — Так точно! — словно вспомнив о своей давней военной службе, отчеканил начальник депо и в отчаянии бросился на бригадира. — Иона, ёрш твою медь, где Сторберг? Ты вызвал его десять минут назад! Он ставит меня в неудобное положение…       Бригадир захрипел было что-то в ответ, но тут скрипнула дверь и тишина стала совсем уж невыносимой. В бытовку проник запах угля и машинного масла, и вместе с ними — могучий человек. Вызванный мастер Кристиан Сторберг был выше начальника и бригадира на добрые две головы. Молодой чиновник же на фоне его седобородой фигуры казался вообще мальчишкой, который украл офицерский мундир и пришёл издеваться над взрослыми.       Когда они остались наедине, после короткого приветствия и разъяснения, чиновник сообщил:       — Я насчёт вашего сына.       Тотчас он пожалел, что попросил выйти бригадира и начальника депо.       Усталое лицо мастера, до сего вопроса ничего не выражавшее, мертвенно тупое, вдруг зашевелилось и рассыпалось на десятки острых осколков. Холодные глаза потеряли безразличность, стали пронизывающими; оскал крепких железных зубов заставил поёжиться, сгустились морщины на белом лбу. Брови, усы, борода: всё как будто вздыбилось, поднялось от ярости, гнева, ненависти, идущих откуда-то из широкой, стальной шеи.       Возможно, молодому офицеру показалось, но он услышал протяжный беспомощный гудок, а ещё хрип и кашель старого двигателя, готового взорваться внутри мастера.       — У меня нет сына… — наконец тихо ответил Сторберг и разжал покрытые сажей кулаки, напоминающие кувалды.       Липкий носовой платок, наполовину высунувшийся из кармана, слезился масляными пятнами. Из-за ремня топорщились грязные рабочие рукавицы. Их хозяин плохо помещался в бытовку, даже освободившуюся от двух посетителей. Едва не касался висевшей под потолком лампочки без плафона. Ну не мог же от одной фразы и без того здоровый мужчина стать ещё больше? Или мог?       — Он жив. Далеко на севере, на острове… — не успел договорить чиновник, но вовремя замолчал.       Страшные глаза мастера налились кровью и болью, зубы сжались до скрипа, кулаки тоже. Кристиан Сторберг коротко выплюнул:       — Нет, он умер. Я его… — он осёкся и, закрыв лицо растопыренной пятернёй, прорычал: — Уходите! Ничего не хочу об этом знать!       Ханс Сторберг спал неспокойно. Ему отчего-то казалось, что вчера он не доделал что-то очень важное и нужное, но эта кажимость сдавалась под напором другого, такого, казалось бы, природно-естественного ощущения внутри.       Он думал, оно отмерло, превратилось в какую-то шутку организма, вроде боли от ран, или вращения внутри желудка съеденного и выпитого за день, вроде насморка, в конце-концов. Однако в эту ночь он явственно ощутил как оно, это чувство, ожило. И то ли от осознания глупости наветов и клеветы в адрес Русалки, то ли от тоски по её компании, он не мог позволить себе заснуть крепко. Заснуть полностью. Как вообще можно спать, когда голова живёт своей, отдельной от тела жизнью? Да и только ли голова?       Ладно бы круговорот мыслей, который было не убаюкать и не уложить, даже если бы колыбельные пела родная мать. Но ноги хотели движения, бежать куда-то. В горы? Мальчишка он, что ли, чтобы ночью по горам бегать, а не спать, как все нормальные люди? В очередной раз переворачиваясь с одного бока на другой, ёрзая на матрасе и, перекутываясь одеялом, Ханс отдавал себе восторженный отчёт — похоже, что да. А потом случилось страшное — он довертелся и всё-таки уснул, вот только…       Вот только во сне пришла она. Пришла в самом неожиданном, чисто Русалочьем обличье, словно с картины древнего художника или с иллюстрации в книжке, которая вряд ли попала бы в детскую библиотеку воскресной школы по понятным причинам. Во сне можно не смущаться наготы, во сне вообще можно творить всё, что нельзя наяву, но Ханс Сторберг просто сел на дно своей сонной лодки и с упоением слушал и смотрел. Смотрел и слушал. Было на что, было что. Она пела. Как давно она ушла в горы? Он так соскучился! Кажется, в последнюю встречу в мыслях он позволил себе непозволительно многое — и вот теперь это многое жгло под сердцем. Ревность не самое лучшее снотворное, а вот как топливо для двигателя — в самый раз. Тем более, что это было так глупо. Подозревать в чём-то Русалку. Она же мифический персонаж! Мифический… Миф… Может и вправду, всё это просто миф? Ну тогда…       Первое ведро смыло сонливость, второе — невероятную бодрость, третье — глупое, не по возрасту, мальчишечье возбуждение. Как они в три слоя легли на кожу, непонятно — ворочался много, шёл до водокачки медленно. Теперь Ханс пожалел, что пренебрегал ежедневными обливаниями в отсутствии Русалки. Оказывается, и вправду полезно! И здорово! Как она там в горах без обливаний? Есть ли там источники, может, колодцы? Может, она прямо сейчас так же обливается, только на несколько миль выше и, смотря вниз, ищет его, а он вот где — стоит, ждёт, вспоминает. Ну, задержался слегка со своим обещанием по Андерсенам, но это поправимо. Вообще всё поправимо! Волшебный Остров. Волшебная водокачка. Волшебное утро и записка…       — И почему она ненавидит эпистолярный жанр? Она же вроде фольклористка, а фольклор это не столько устный, сколько теперь и письменный жанр… А может, потому и ненавидит? Буквы убивают сказки, кто так говорил? — рассуждал вслух сам с собой Ханс, ласково плавая взглядом по листку.       Каждая буковка была дорога его сердцу, ведь в ней была частичка любимой. Она ведь тоже скучает. «Не убегай», — а куда он от неё, такой красивой горной Русалки, убежит? Куда вообще можно убежать с этого Острова? Куда дальше?       — Дальше только преисподняя! Мы оттуда… — мрачно выпустил в туман несколько колец, Ханс и тут же закашлялся.       К водокачке, как и принято на Острове, словно из ниоткуда вышла призрачная фигурка. Не та, но тоже знакомая. Сторберг готов был поклясться, что ожидал увидеть кого угодно, но только не супругу учителя Кригера. Странное утреннее видение: но она была всё в том же грозовом тёмно-синем платье с заплетёнными в тугой пучок светлыми волосами.       — Доброе утро, — она невозмутимо просочилась под навес и, поставив ведро под кран, выжидающе глянула на Ханса.       Тот, всё ещё не веря своим глазам, быстро накинул пиджак на голые плечи. Теперь наслаждение утренним ветерком и вправду вызвало мороз по коже, но больше от дурацкого положения, чем от температуры. Встречи с Кристой ему не хватало. Нет, надо заканчивать с карьерой второй русалки. На Острове может быть только одна.       — Доброе…       — Не спится после подвигов?       В словах фру Кригер, казалось, не было и доли иронии. Она так органично влилась в эту раннюю идиллию в тумане, что Ханса приморозило ещё сильнее. «Ждал Русалку, получил Сову…» — подумал он, не представляя, кто ещё из местных не спит в такую рань. Спала ли вообще сегодня фру Кригер?       — Да какие там подвиги… — выдохнул Сторберг и, заметив полноту ведра, тактично направился к лавке — одеваться.       Однако фру Кригер не хватило его ответа и она, вместо того чтобы так же неожиданно скрыться, как появилась, последовала за ним.       — Обычные подвиги. Мужские.       Она вдруг оттаяла и тихо прошептала:       — Я умоляю вас, простите Нойюса и спасибо за Виктора! Я так рада, что в жизни сына появился ещё один хороший пример.       Ханс от удивления выронил трубку и уставился на женщину большими глазами. Больше тех, что были, когда она только выплыла из тумана. Ситуация из дурацкой превращалась в просто неудобную. Вчера он, кажется, разозлил одну фру, а вот сегодня перед ним уже извиняется другая. У одной муж погиб, у второй пока жив, но с его теориями и техникой безопасности при ремонте крыши…       «Я сплю!» — решил про себя Сторебрг, но свежесть тела отметала это предположение. Надо было что-тот отвечать. Но он молчал. Язык прилип к нёбу, а в голове, как на зло, не было ни одной дельной мысли.       — Вы разбудили ото сна Нойюса! И весь Остров.       Ханса передёрнуло от этих слов, но фру Кригер неумолимо продолжила:       — Вы многое починили и ещё почините на радость нашим детям. Прошу, не оставляйте их! И очень прошу — будьте осторожней. Здесь, конечно, безлюдно, но глаз достаточно. И видят они достаточно. Даже у леса или у заводи. Нойюс не будет просто так смотреть, как всё идёт по-вашему… Он что-нибудь придумает… Я знаю…       Ханс окончательно потерялся и тут же по-военному нашёлся. Суть. Он уловил самую суть сказанного. Угроза. Ну конечно! До мира, до прощения, до ремонта крыши в школе было ещё далеко. А Ноа, скорее всего, имеет своё мнение насчёт писем его учеников к оборотням и прочему. Ну, что же…       — И сейчас? — быстро спросил Сторберг и, увидев ответное непонимание в глазах фру Кригер, пояснил: — И сейчас есть глаза?       — Нет, — она рассмеялась, — слишком рано. Я для этого и пришла сейчас, чтобы никто не узнал — мне сердце подсказало, что вы здесь будете…       — А Ноа? Он? — твёрдо уточнил Ханс, которому, если начистоту, уже хватало проблем с ревностью и прочими недопониманиями на этом Острове на триста лет вперёд.       — Спит. Я умоляю — будьте осторожней! Он сказал Виктору…       Тут улыбка исчезла с её лица, и Ханс без слов понял чуть больше чем всё. Лицо его просветлело, глаза, казалось, научились видеть сквозь туман — туда, к школе, к дому, к самой кровати учителя… «От войны не убежишь. Русалка сказала не бежать — я не бегу!»       — Сказал, что нечего водиться с негодяем вроде меня?       Теперь не одна мышца на лице Сторберга не свидетельствовала об удивлении. Это всё было ожидаемо. Он слишком резко принялся чинить чужое горе и строить своё счастье. Надо было только уточнить у опешившей от такого прямого вопроса фру Кригер кое-что ещё:       — …с негодяем, который бегает от вдовы-оборотнихи и смеет по утрам аморально обливаться водой в компании материковых девушек? Которых, к слову, тоже стоит избегать?       Её молчание было лучшим ответом. А взгляд: «Откуда вы знаете?» — вообще подарком этого утра. Не только лишь Андерсены на Острове имели свойство думать всякое о мифических персонажах со Свартского мыса, а островитяне — не только о Андерсенах, соответственно. «Ларс, старый филин, что же ты не сказал, что мне придётся сражаться ещё и за её честь?» — про себя рассмеялся Ханс и, застегнув пиджак, припечатал:       — Чтобы он не сказал, я продолжу, но… — он приветливо улыбнулся и, подняв трубку, протряхнул её, терпеливо набил и, затягивая паузу процессом закуривания от зажигалки, закончил: — Но, так уж и быть, буду аккуратней! Я не хочу никому зла. А вашего супруга я давно простил — он ведь хороший. Хороший ведь?       — Да! — тут же согласилась фру Кригер.       Чего ей стоила эта утренняя прогулка? Каких чувств и выбора? Было ли ей страшно? Могло ли так случиться, что она боялась своего собеседника, но всё равно шла, желая помочь ему? И только ли собеседника? Может, она больше боялась своего мужа? Слишком много вопросов о супруге воина, перенявшей вместе с фамилией всё потребное, что уж говорить про значение имени… Буквы убивают сказки, не так ли?       Скрылась фру Кригер, как и все островитяне, незаметно. Предлагать её помощь с ведром было глупо. Конспирация, тем более у Ханса самого был переполненный бак на страшных колёсах.       — На войне бы это назвали предательством! — обратился к баку Ханс и, плеснув водой, переливающейся через край, сам же и ответил за такую родную ёмкость:       — А в жизни это называется человечность. Буду аккуратней…       Нет беззащитнее создания, чем спящий человек. Ведь сон для человека это не столько отдых всех инстинктов, сколько снижение полёта разума. От неба к земле. Убить спящего человека — самое простое и милое дело, достаточно только напрячь все свои инстинкты и усыпить разум, честь, совесть, любовь…       — Что же ты уснула, милая? Я тут такую историю вспомнил, — усмехаясь, прошептал старик Адам, накрывая своим охотничьим плащом задремавшую за столом Иду. — Твой первый герой, который ослеп, когда умирал, просил передать, что он был большим дураком. А ещё просил прощения за то, что делал больно, делает и будет делать ещё. Такова его судьба. Его история. Ну, чего ещё хотеть от дурака с именем Адам, а?       — Прости его. Прости меня… Кого ты полюбила, Ида? — напоследок тихонько спросил слепой старик и точным движением раздавил одного из муравьёв, вновь деливших крошку хлеба на полотнище стола.       Какого он был цвета? Откуда слепцу знать? Но старик Адам знал, и на лице его гуляла странная улыбка…       — Ну будто помолодел! Помолодел! — приговаривала фру Стильху, любуясь, как Сторберг завтракает яичницей.       Тот был полностью согласен. Отращивать бороду размеров отцовской никогда не входило в его планы, так что он умело подравнял отросшую, когда вернулся после утреннего похода за водой. Получилось очень даже не дурно. А чувствовал он себя и вправду моложе. Рыцарь, сражающийся за честь дамы ведь всегда моложе отвоевавшегося солдата? Даже если ему уже под тридцать…       — Так на Нильса моего похож… — совсем уж окунувшись в сентиментальность, выронила старушка.       Тут Ханс с интересом навострил уши. Как было поудобнее развить эту тему, чтобы не обидеть, не ранить хозяйку?       — Правда? А говорили, на герре Хебса! — решил начать с грустной шутки Сторберг и, похоже, попал куда надо.       Фру Стильху присела рядом и, вытерев платком глаза, очень серьёзно ответила:       — И на него! Все сыновья похожи на своих отцов!       — Да уж… — усмехнулся Ханс, кажется уже пожалевший что поднял с полу эту тему.       Старушка тоже была не промах и умела бить куда надо, чтобы поскорее прикончить разговор.       — Вы не скучаете по сыну?       Сторберг решил сделать последнюю попытку перед уходом на работу и получил ещё один меткий удар по своей болтливости и нетактичности. Фру Стильху спокойно ответила:       — Уже нет. Не скучаю — смирилась. Он очень давно не пишет…       «С планом по эпистолярному жанру надо повременить!» — решил Ханс, бесшумно закрывая калитку. Привычный солёный скрип остался в прошлом — он смазал петли ещё вчера. Правда, кто смазал лица встречавшей его молодёжи фосфором было куда более интересным вопросом. «Везде должен быть порядок, особенно в головах…» — не успел подумать Ханс, как его просто засыпали рассказами. Радостью светились не только лица, но и глаза, а на руках были очевидные чернильные пятна.       — А мы вчера написали письма всем соседям! — опередил всех после приветствия счастливый Виктор, на лице которого не было и следа былой бледности.       — Это я придумала! А матушка Фрида сказала, что у моих братьев очень хорошие рисунки. Разрешила их повесить в Доме Молитвы… — спешила делиться Криста, толкая ретивого товарища.       — И фру Феликсон порадовали. Всё равно карманные деньги девать некуда… — прагматично усмехнулся Эдвин, в глазах которого, однако горел всё тот же огонь, что и у остальных.       — А я нашла у отца коллекцию марок! Оказывается, их можно собирать, я о таком только в книжках читала, — совсем уж необычно громко ворвалась во всеобщий галдёж Фрея.       Она, похоже, была сегодня слишком обрадована островными открытиями, чтобы оставаться суровой надзирательницей. И только Инга с Торсом всё так же оставались бесшумными — но, судя по румянцу и неразрывному замку из ладоней, и их настигла почтовая радость. Кто знает, о чём неразговорчивые люди могут делиться в письмах? Кто там водится в тихом омуте количеством в неполную роту или батальон? Кого там убивают буквы? А может, всё совсем наоборот? «Может, но мне это не поможет!» — только и усмехнулся Сторберг.       Когда ответить всем и каждому по отдельности невозможно, приходится отвечать всем и сразу. Ханс поднял ящик с инструментами над головой и весело заметил:       — Ну и отлично! Сегодня как раз починим крышу на почте и приберёмся.       — За голубями? — деланно скривился Эдвин.       — За Феликсонами. Знали бы вы какая растяпушка фру почтальон — у неё там завалы! — рассмеялась Криста.       То, что Фрея тут же не сделала ей замечание, было чудом. Хотя какое чудо? Просто дочь боргмистра была слишком занята перелистыванием пузатого кляссера, в чём ей в меру сил помогал Виктор, где-то взявший очки и из-за этого ставший похожим на отца как две капли воды. Вот только на хорошую часть своего отца, конечно. Хансу не терпелось увидеть её в реальности.       «Что хочешь плети, Ноа, а я сдюжу!» — решил Ханс и продолжил на ходу ловить за хвост носящиеся вокруг их компании мысли и идеи, слова и фразы. Наверняка со стороны они были похожи на слишком шумный ходячий балаган, но что поделать? Лучше балаган, чем одиночество. Друзья. Семья…       Уловив момент, когда все уже поделились на пары и говорили о своём, подоспевший Торс шепнул:       — Я передал Паулюсу ещё пару писем и поговорил с фру Андерсен. Она простит со временем, всё будет хорошо…       Ханс как будто обжёгся его словами и тоже разрумянился от радости. В воздухе отчего-то не чувствовалась морская соль и холод, а в тумане стало видно чуть больше, чем всё. Сторберг едва сдержался, чтобы не обнять Керлесена, но увы, рука того до сих пор оставалась в объятьях юной Шпицберг, так что… «Нет уж! Хватит с меня ревности! Хочу чистой любви!» — смеялся про себя Ханс, глядя как Эдвин, отобравший у него инструменты, с интересом перебирает их на ходу, и как Криста, не замолкая, продолжает расхваливать своих братьев, которые так красиво рисуют, что загляденье.       Здание почты-голубятни грозило либо развалится и пасть аки Вавилонская башня, либо устоять как краеугольный камень, на который дербалызнулся злобный идол. По крайней мере, так заявила Криста, завернувшаяся в грязную простыню. Новое обличье благочестивой енотихи не могло не заставить улыбнуться. То, с каким усердием она очищала голубиные насесты, выдавало в ней трудолюбивую особу не в первом поколении. Да и остальные ребятки не отставали: девочки привычно схватившись за тряпки и швабры, изгнали фру Феликсон из её владений и устроили натуральный разгром тому бардаку, что творился внутри. Мальчики, в свою очередь— тому, что снаружи.       — Пойду-ка я разнесу почту. Авось нашим писателям уже и ответы готовы… — поправляя мундир, загнанно заметила почтальонка.       Она быстро скрылась от греха подальше, лишь бы не видеть, как Виктор с Эдвином прибивают косяк к двери её голубятни. Ханс нервно хихикал ей вслед — фру Феликсон тоже сияла, словно эта ребяческая радость была заразной. Хотя какое «словно»? Чувствуя на своём лице широкую нескрываемую улыбку, Ханс понимал, что очень даже «истинно». «Эпидемия!» — хохотал он, страхуя залезшего на крышу Виктора, который умело латал сетку голубятни. Кстати, о голубях…       Торс, невозмутимо раскинув руки, стоял у почты и с печалью в глазах смотрел, как весело его товарищам. Но, увы, птицам ведь не прикажешь… Мифическо-фольклорная память притягивала их к этому скромному великану, и они всем скопом расселись на его голове, плечах, руках. При этом они, в отличии от ремонтной бригады не галдели как сумасшедшие, а ворковали между собой, явно обсуждая квартирный вопрос, ставший как никогда актуальным.       — Ну он колдун! — смеялась Криста, показывая на Керлесена.       — Не колдун, а волшебник, — суровым шёпотом поправила Инга.       — А какая разница? — удивлялась енотиха.       И вправду?       Ханс устал улыбаться, устал смеяться, но всё только началось. Пока они с мальчишками ремонтировали крышу, Фрея целыми мешками выносила наружу всяческий сор, изгаженную бумагу, обои и бутыли засохшего клея. Ей невероятно шла и косынка, и старый белый халат с канцелярскими поручами, и резиновые сапоги. Всё это было позаимствовано у Фриды, чтобы не пачкать повседневную одежду. При этом вид Кнудсон имела такой счастливый, точно нашла сокровища. В этом была доля правды — среди мусора, словно жемчужины, белели неотправленные или возвращённые письма, с которых приветливо смотрели марки. Ну, кто запретит переместить их в старенький кляссер, после такой-то колоссальной помощи?       К обеду вернулась фру Феликсон с корзинкой провианта. Она бросилась было к куче мусора с жутким воплем подбитой птицы, но, тут же оглянувшись на здание почты, застыла как вкопанная, открыв рот. Да, голуби всё ещё гуляли-гулили на своём живом насесте, но вот их жилище переменилось невозвратно и бесповоротно. Оно белело свежей краской и словно светилось. Крыша хвасталась заплатками, а на табличке над дверью чернело, написанное аккуратным каллиграфическим почерком, слово «Почта».       Ханс скромно мыл руки в принесённом Фреей ведре, попутно поправляя Кристу, поласкавшую горе-маляров в отельном тазике. Брызги летели до забора, но у Виктора с Эдвином не было сил сопротивляться.       — А… Э… У… — попыталась найти слова почтальонка.       Её опередила находчивая Фрея:       — Краски взяли на складе у Керлесенов, кисточки у Кригеров, вёдра у Кнудсонов, железо осталось после ремонта крыши Дома Молитвы, фру Биргер разрешила. А можно я заберу все наклеенные марки?       — Можно… — только и икнула фру Феликсон и, оставив корзину с едой, пошатываясь, направилась внутрь своей преобразившейся обители.       — Что с ней будет, когда она новые обои увидит? — пискнула Инга, разворачивая завёрнутый в полотенца котелок с картошкой.       — Счастье. Я ещё в столе прибралась и все письменные принадлежности разобрала… — хмыкнула Фрея, продолжив разглядывать награбленные сокровища в лице пустых конвертов с марками.       «Счастье…» — Ханс чуть не захлебнулся от этого чудесного слова, но его спасла вовремя поданная тарелка с обедом. Ребята расселись на свеже сколоченной и пока не покрашенной лавочке, и принялись за еду, возбуждённо обсуждая проделанный фронт работ, как самые настоящие боевые ветераны.       — А я говорю — надо было в четыре слоя крыть! — спорил Эдвин, на отмывание которого у Кристы ушло больше всего времени и ворчания.       — Тогда бы на вывеску не хватило, — возразил Виктор.       — Вам ещё лавочку красить, олухи! Перемазались как дети… У меня братья — и то с красками аккуратнее, чем вы! — шипела на них Криста.       Она уже успела поменять грязную косынку, фартук и накидку на чистые, белые. Теперь она выглядела как настоящая «полевая кухня»: и еды положит, и наворчит. Оказывается, и она умела быть заботливой в отсутствии Фреи. А та отсутствовала, поскольку была слишком занята созерцанием прекрасного: даже ложка с картошкой проходила как-то мимо рта. Инга же, взяв порцию Торса, отправилась к нему, и судя по тому, что вскоре голуби взмыли в небо, добрый великан отказался делить с ними свой обед и любимую.       — Ура! Костёр! — воскликнула Криста, когда с едой и работой было покончено.       Теперь и лавочка белела, соблазняя табличкой «окрашено».       Ребята собрались у горы мусора и выжидающе смотрели на своего вожака. Ханс смущённо переглядывался с подоспевшим полицмистром.       — Жгите-жгите! А то она опять всё внутрь занесёт! Этому клею уже двадцать лет, тряпью и того больше, а эти драные обои висели ещё во время оно… — заметил Феликсон.       Он поспешил внутрь голубятни — откачивать свою супругу, которая, пока молодёжь заканчивала работу, успела оббежать весь городишко и разболтать всё всем и вся. С моря дул какой-то слишком ласковый солёный ветерок, больше похожий на приправу к десерту. Через туман в сторону почты тихонько спешили люди — в основном незанятые на работах женщины и старушки, бросившие всё, лишь бы посмотреть на чудо. Но Хансу было как-то не до них всех: он был слишком занят друзьями и костром.       — Будем жечь ведьму! — хихикнул Виктор.       — Так она же в горах… — искренне удивился Эдвин.       — Это не наши методы. Инквизиция — изобретение противных папистов! Реформация не терпит пыток и насилия, — оборвала их обоих Криста, заметившая, как последняя фраза напрягла Ханса.       Но он быстро сбросил очередное напоминание о нравах местных и отношению к Русалкам, сжал ладонь и, словно волшебник, выпустил из кулака язычок пламени. Восторженный вскрик молодёжи потонул в треске загоревшегося хлама и тряпья. Огонь быстро добрался до засохшего клея и взмыл вверх жадными чистыми языками. Если бы не запах и чёрный дым, змеёй устремившийся по земле, это было бы очень красиво.       — Будет дождь… — вздохнул Торс, в самом прямом смысле усиженный голубями.       — А краску не смоет?       — Нет, это быстрозасыхающая краска, — тут же оторвалась от кляссера Фрея.       — То-то я думаю, почему её так трудно отмывать! — хохотнула Криста и дружески толкнула в плечи Виктора и Эдвина.       Первый вдруг опрометью глянул на Ханса и как бы невзначай спросил:       — А как наши письма Андерсенам?       Ханс прикусил язык, но, как это часто бывает в ситуациях, когда внезапно больно, быстро нашёлся и ответил:       — Замечательно! Паулюс и его сестричка Силия просто счастливы.       — Да? А рисунки? — тут же оживилась Криста.       — Лучше всех! — кивнул Сторберг, придумывая что ещё можно такого сказать хорошего, что в последствии не сделает ему сильно плохо.       Ну да! Можно просто, как военная цензура — вымарать всё самое плохое из вчерашнего дня и подать только хорошее. Чисто сводки с фронтов десятилетней войны за полтора клочка земли и три приморских порта. Но это же будет ложь. Им — друзьям.       — Он очень благодарен вам. Вообще жаль, что его здесь нет: знали бы вы, какой он дельный помощник… — после небольшой паузы, показавшейся ему чертовски длинной, заметил Ханс, и обрадовался немедленной реакции от своей извечной союзницы.       Криста, широко раскрыв глаза, восторженно раскрыла рот и спросила:       — А правда, что он вам помогал ограду фру Стильху ремонтировать?       — Да. И ту, что у их дома. И вообще, с ним не соскучишься — скажи, Торс? — слегка поспешил раскрывать часть карт Сторберг.       Похоже, однако, сегодня судьба была к нему милосердна, ведь ввязавшийся в диалог Керлесен был принят на ура, и дальше разговор про Андерсенов пошёл живее, честнее, проще. Молодёжь с упоением слушала и про заводи, и про лес, и про весь остальной внегородской Остров, у которого есть такой надёжный защитник с ружьём, в куртке на четыре размера больше.       — А почему он ответа не написал? — вдруг сверкнул линзами очков Виктор.       Это движение так напомнило Хансу Ноа, что он было опешил и смутился. Но и тут Торс выручил, спас от неприятного скользкого морозного ветра, прикрыл собой как боевой товарищ.       — А он плохо умеет. Кто его в лесу научит писать на Венти, как нас?       — А да, его мать же грюнитка… — как-то совсем тихо и виновато вспомнил Кригер и замолк.       Но кое-кого, похоже, нельзя было заставить молчать при виде несправедливости.       — Правда? Но это же неправильно! — возмутилась Криста и, не обращая внимания на остерегающие взгляды Фреи и Инги, продолжила безжалостно рубить. — Я думала, он просто всё и так умеет, раз ружьё есть. А если нет — почему ему не учиться с нами? Ладно, если герре Кригер или отец Янсен против, но почему ему не учится у нас? Среди нас?       Если бы не возраст, если бы не Русалка, и если бы не клятва себе, что больше не будет иметь дела с ревностью на Острове, Ханс бы расцеловал енотиху. Потому что она сама это сказала. Сама дошла, своим умом. Никто её не учил, не толкал и не убеждал. Она просто сложила два и два и очень удивилась получившейся цифре. А что остальные? О нет, рассказы и истории из юности про друзей и депо не прошли бесследно, что уж говорить про остальное. Даже если сейчас они ничего не скажут — зёрна посеяны, а начало положено. «Будем собирать богатый урожай!» — подумал Ханс и тут же подавил в себе желание расцеловать ещё и почтальонку.       — Письма! Получите-распишитесь!       Фру Феликсон вмешалась именно в самый нужный момент — в момент нерешительности. Молодость это не всегда про резкость и быстроту: некоторые сложные вещи нужно обдумать, а пока можно и отвлечься. Повисшая тишина упала в костёр и была съедена чёрным дымовым змеем. Взорвалась восклицанием очевидно кто…       — А говорил, ответа не написал! Просто почта запоздала! — рассмеялась Криста, показывая Виктору конверт от Андерсенов.       У Ханса перехватило дыхание. Он не поспешил впериваться в толпу молодёжи, вскрывающей пакет. Фру Феликсон незаметно сунула ему записку, когда жала руку. От кого она? Тоже очевидно…       — Погляди-ка: он наши почерки скопировал — каждое слово по-разному писано! — подивился Эдвин.       Криста зачитывала письмо вслух и смеялась, а Торс слишком подробно пояснил свои догадки насчёт этой особенности.       — Я же говорю — он плохо умеет, вот и собрал письмо из слов, которые были в ваших, и всё!       — Уникум! — выдохнула Фрея, любуясь на приклеенную на конверт редкую марку с волком и след от собачьей лапы — наверное, Оскара.       — Это он попросил! — заметив её взгляд, обронила фру Феликсон.       Ребята восторженно продолжили разбирать письмо от Андерсенов, попутно переходя на конверты от взрослых и соседей, не видя, не замечая, что виновник торжества отошёл в сторону и, бледнея, пытается разобрать, что написано на клочке бумаги…       — У Торбена Унесённого никогда не было счастливее момента… — хрипел старик Адам, попутно бросая своему чёрному псу один за другим вонючие, кровавые куски.       Ида многое отдала бы, чтобы сейчас иметь силу хотя бы расхохотаться комизму этого момента, сочетанию происходящего и произнесённого — но она слишком устала. Восьмая тетрадь заполнялась Торбеном, его запахом и вкусом. Ну не герой ли? Был и на этом свете, и на том, и в небе летал, и глубоко под водой — может, ещё и на звёзды его занесёт? Если перепечатать, можно издать отдельной книжкой… А что? Ничего. Ведь пока наставник ведал о очередной победе героя, о его союзе с оборотнями и о том, как все боги, решившие сжить его со свету, в итоге оказались в соплях, она думала о своем человеческом поражении. Ведь её наставник, рассказчик, из чьих уст исходила такая прекрасная история, собственными руками свежевал недавно пойманного, подстреленного волка.       Кривой охотничий нож на тонкой ручке будто жил собственной жизнью, иногда совещаясь с жёлтыми ногтями слепца насчёт размеров кусков. Старик продолжал потчевать Убеля вонючей дрянью, при этом не прекращая говорить. Каждый убитый волк — это шкура. А из шкуры выйдет отличный коврик у камина. Сколько было этих ковриков? Неважно…       «Надо было идти на журфак. Сейчас бы писала короткие фельетоны: «мой деда живодёр» или «ягода не волчья, а дедова, кто победил — того и ягода». Ну согласись, звучит! Торбен-Торбен, как тебя не любить?» — думала Ида, от беспомощности забывая дышать. И правильно: вонь стояла страшная, при том что разделывать добычу Адам решил снаружи. Внутренности волка никогда не касались внутренностей берлоги наставника, да и внутренностей самого наставника тоже. Если бы Иде задали вопрос, чем может питаться древний старик-горец, она бы не нашлась, что ответить: потому что кроме хлеба и молока Адам не принимал ничего, и только Убель жрал всё, что б не кинул ему хозяин. Иногда Иде казалось, что если бы наставник бросил псу свою отрубленную руку, тот бы её с удовольствием проглотил, как волк. Собаки — волки. Какая разница? «Никакой; на естфак меня не звали, и слава всему…»       Сколько она спала за эту неделю? Когда успевала готовить и есть? Кто она вообще такая? Что она здесь забыла? Кто этот слепой страшный старик с кровавыми руками и острым никером, умело разделывающий зверя? Кто этот зверь? За что его так? Может, она уже попала в финал Мировой истории, и вот, победившее добро свежует вселенское зло? Или наоборот? Победа человека над природой? Какой из старика человек? Ну что за глупость. Какая она глупая. Зачем весь этот бесконечный фарс? Когда Он вернётся? Почему Он до сих пор не пришёл за ней?       «Я Ида Феер! Я Ида Феер! Теперь на альмитском — Их Бин Ида Феер! Их Бин Ида Феер! На букунском — Айм Ида Феер! Айм Ида Феер!» — единственное спасение. Сойти с ума легко. Вернуться в разум чертовски сложно. С горы только один путь, а историю не повторят два раза.       — И тогда Торбен решил, что никогда не сдастся! Что будет бороться до конца… — ровным голосом, неумолимо продолжал старик Адам, а Убель всё чавкал вонючим дрянным мясом, со значением поглядывая на жавшееся за оградой, жующее, блеющее козье стадо.       В прямоугольном зрачке козы мир всегда кажется таким простым. Так может, лучше было родиться козой, а не русалкой?       «Я была не права. Торс мне всё объяснил. Если вас всё ещё интересует грюнитские сказки для вашей материковой подруги — заходите в гости. Буду рада. Не бросайте нас. Астрид Андерсен».       В тот момент, когда Ханс закончил переводить послание, было уже поздно, чтобы бросаться в сторону леса. Его взяли в плотное кольцо и вроде как собирались качать. Записка жгучей раскалённой каплей оплавившейся памяти скользнула в карман и сменилась носовым платком. Испарина на лбу напоминала жемчужные бусы. Кто бы мог подумать что вдова напишет на альмитском? «А на каком ей ещё писать, если она грюнитка с материка? На идише?» — про себя выругался Ханс, пытаясь не растерять чувства от накативших воспоминаний, крепких объятий и прикосновений.       «Вы всегда так внимательно рассматриваете наши документы. Уже научились читать кверх ногами, заключённый номер четыреста четыре?» — мелькнула в дымке тумана улыбка альмитского белозубого офицера империи.       Она быстро сменилась родным неправильный прикусом лейтенанта фильтра, оравшего что есть мочи: «Где научился вражеском языку, козёл? Отвечать, когда с тобой разговаривают, козёл! Шпион! Ну точно шпион! Козлина! Нормальных Венти тошнит от альского бреха!»       Ну да…       — Это не я, это всё ребята, — пытаясь не задохнуться в угаре воспоминаний, отнекивался перед островитянами Ханс, силясь улыбаться.       Судя по взглядам спешащих на помощь молодых друзей, выглядел он при этом, как паралитик при приступе. Чёрный дымовой змей от костра, кажется, уже не стелился под ногами, но оплетал их, поднимаясь всё выше и выше — к горлу, ко рту. Насколько Сторберг был страшен в своих попытках не задохнуться, оставалось для него загадкой. Но что местным старушкам да женщинам? Они готовы были чествовать любого героя — будь то хоть сгорбленный учитель или одноногий боргмистр, тоже мелькнувшие в толпе.       — Но почта это же очень важно! — дивились все прозревшие окружающие.       Ну да. Новый облик почты и её место в списке диаконисы как бы намекали о важности… «А вот, кстати, и она!» — про себя истерически заливался Ханс, которого уже придерживал за руку и что-то спрашивал Феликсон, одновременно с этим свистевший в свисток и пытавшийся ослабить кольцо. Среди незнакомых лиц островитян пробивались знакомые лица друзей с незнакомым испугом в глазах. Ноа Кригер сверкал линзами издалека. У входа в почту вытянулась благодарная фру Феликсон, не решившаяся вмешаться даже из любопытства. Наверное, чувствовала себя виноватой. Хансу было уже плевать. Всё превратилось в какой-то кошмарный сон. Наваждение. Он вспомнил, кто это сказал!       — Буквы убивают сказки… — прошептал Лейф Лаймдот за считанные минуты до выхода из тесной камеры смертников. — Мы предатели! Ну, это же даже не бред, а какая-то сказка! Только буквы убили эту сказку. Теперь это правда…       — Не разговаривать! Козлы! — рявкнул тогда такой родной офицер вентского фильтрационного лагеря для бывших военнопленных; а Ханс только порадовался, что их расстреляют вместе, и эта дурацкая мысль останется между ними…       Но нет. На тесный задний дворик с выщербленной пулями стеной ворвался штабной офицер в сопровождении дрожащего курьера. Он заорал:       — Остановитесь! С рубежа, скоты! —       Он успел до приказа «Пли!». Расстрельная команда застыла, как и редкая линейка приговорённых.       Ханса назвали и выдрали из строя. Как больной зуб. Но не остальных. Они оказались слишком здоровыми, чтобы жить. Калитка хлопнула за его спиной вместе с хлопком выстрела. Потом коридоры, колючка, решётки: такой же кошмарный сон без капли воздуха, с душащим чёрным змеем из табачного дыма. Ругань офицеров «фильтра» с штабником. Как его звали? Уже не важно. Важно что родной, привычный, неправильный прикус таки вправили.       — Козлы на бойне! Ведут за собой баранов, упыри! А здесь подозреваемые. Вы, скоты, готовы отвечать за загубленные невинные души? — орал великан-штабист, распалённый, как какой-нибудь юнец, вытирающий кровь со сбитых костяшек.       Валявшийся у его ног офицер «фильтра», теперь уже без неправильного прикуса, больше не кричал про козлов: он только мычал что-то нечленораздельное, кося на Ханса бешеным взглядом. Как же так вышло, что босой козёл в одном грязном исподнем видел всё это?       — Все под трибунал пойдёте, твари!       Штабист размахивал над головой пачкой документов с имперскими орлами, печатями и такими понятными и знакомыми, но чужими и вражескими буквами, выстраивающимися в предложения — словно расстрельная команда, которая всё-таки выстрелила, но мимо. «Заключённый четыреста четыре отказался сотрудничать с администрацией шталага и послал офицера Адлера в задницу». Может, там и такое было написано, а?       — Считай, что в двух рубашках родился. Пока возьмёшь мою.       Эти слова были последними, что помнил Ханс про того штабиста с горящими глазами. У него просто обязательно должно было быть имя! Как же — такой большой человек без имени?! К нему же обращались по форме?! Почему Ханс забыл? Почему? Почему… А про Лейфа не забыл. Буквы. Сказки. Линзы злорадного Кригера… Да пошли вы все к чёрту!       Паулюс с Силией и Оскаром вповалку дремали на лежанке перед камином, наигравшись с новыми письмами. Чучело волчицы с каминной полки глядело на них с заботливым участием, как и остальные звериные фигуры, которые, при всей своей мертвенности смотрелись очень даже живо. Будто егерь Ульбрехт всё-таки женился на оборотнихе-колдунье, и та оставила души в его трофеях… Ханс очень надеялся, что раз уж он сам решился сдаться, то и его пощадят. Хотя, конечно, за свою человеческую честь и достоинство он был готов ещё подраться, а вот за остальное…       «Что вы здесь делаете?» — счастливо улыбаясь, интересовалась одними только своими глазами-изумрудами Астрид, склонившаяся над столом.       Ханс, уже расправившийся с медвежатиной, делая самое невинное лицо, вполне честно ответил:       — Прячусь!       Ну а что? Почта — почтой, а люди постарались. Хладные островитяне. Поэты и философы. Чёртов Ларс! Вот можно было предупредить, что в некоторых случаях эта неразумная толпа может действовать как единое целое? И это только немолодые женщины! На что были способны рыбаки, лучше было не думать, но факт оставался фактом — подоспевшая диакониса Фрида взяла Ханса в оборот и, заявив, что тот надышался вредной краски, утащила вместе с полицмистром в Дом Молитв. Да только спасения не получилось, потому что толпа уверенно проследовала за ними от почты и не отставала, пока Сторберг не согласился выслушать все благодарности и получить все съедобные подарки. Ну да, не только они с молодёжью обедали. Дальше — больше: видя беспомощность Биргеров, Ханс подался было к боргмистру. Но и тут толпа последовала за ним, не уменьшаясь, но даже увеличиваясь! В какой-то момент Хансу показалось, что сочувствующие и заботящиеся о его здоровье друзья и полицмистр мысленно солидарны с этим гуляй-городом. Ведь — ну а что? Героя нужно хвалить. Работа может подождать. А если уж все собрались, почему бы не устроить праздник? День Почты! Всем по бесплатному письму и марке.       — Вот для этого в городе и положен околоток и полицмистр! — хохоча, выговаривал Амлет своему незадачливому кузену, при этом так искря глазами в сторону Ханса, что тому стало совсем неудобно.       — Я починю… — предложил было он.       Но боргмистр только посмеялся и, выйдя на балкон мэрии, голосом артиллериста принялся призывать народ к спокойствию. Не тут-то было! За проникнувшей через заднюю дверь молодёжью внутрь захотели и остальные. Зачем? Ханс теперь вспоминал это не как страшный сон, а как недобитую сказку, где чествование героя слегка затянулось. Пришлось идти к народу и тоже что-то говорить. Что — не запомнил, неважно. Рядом были друзья, они помогли: Феликсоны соблазнили половину народа письмами, Фрея — рассказами про кляссер отца, а Криста — призывом ознакомиться с выставкой картинок её братьев. В общем, всё обошлось. Но главное — после такого четверга пятницу хотелось провести мирно и тихо.       Что может быть тише дождливого леса? Именно туда Ханс отпросился за материалами для ремонта полицмистрского участка. «Чтобы в околотке была решётка, плетёная из дубовых ветвей!» Может, не стоило этого говорить? Хотя, конечно, после этих слов Кнудсона народ поуспокоился, а у Ханса появился предлог. Железный, как решётки в камере-одиночке фильтрационного лагеря.       «Как всё-таки всё хитро у тебя придумано, старина-артиллерист!» — решил Ханс. Однако у вдовы Андерсен всё было куда хитрее. Мифологичнее… Дождливое утро, проведённое в лесу у молодого дубка с гибкими ветвями. Острый топор и черты лица извинившейся вдовы. Объяснения были недолгими: тут до него уже постарался Торс. А что Ханс? Окрылённый словами Кристы, он спешил вновь завязывать узелки на этой оборвавшейся было бельевой верёвке хороших отношений — отношений с людьми, которым он частично был обязан жизнью…       — Я же не знаю, как у вас, солдат, положено. Заслужили, не заслужили, — слегка подтрунивала Астрид, пытаясь разрядить и без того идиллическую обстановку.       Разве это не то, о чём Ханс мечтал? Дети, собака, камин, любящая супруга. Можно было всё это сорвать с ветки — уже готовенькое. Но знал, что нельзя. «Не моё», — констатировал себе Сторберг и только улыбался виновато. Он всё ещё не до конца разобрался, что стало причиной такого резкого демарша вдовы с её воинственных позиций. Отчаяние? Одиночество? Или вера, что всё ещё может быть? «Не может… Да? Тогда зачем дарить ей надежду?»       Глупый внутренний диалог, как дождь, предсказанный чёрным змеем. Ведь Сторберг просто прятался в этом лесничем домике с высоким шпилем от куда более страшных, тяжёлых вещей — ответственности и славы. Внутри всё ещё был клубок неправильного, однако Ханс не ощущал обиды или зла к сидевшей напротив женщине. В её глазах он видел себя. Какой потерянный вид… А вот она нашлась! Написала записку, не постыдилась передать через почтальонку. Ну разве не смелость, достойная награды? «Но не такой…» — вздыхал Сторберг, вращая в руках охотничий нож с тонкой ручкой, которым он последние полчаса вырезал фигурку из дубовой ветви.       — Кто это будет? — участливо спросила Астрид.       Она наклонилась непозволительно близко, но уже без скрытой угрозы. Как настоящая хищница на водопое. Благо, на дне кружки ещё что-то плескалось.       — Козёл… — ухмыльнулся Ханс и, заметив непонимание в её глазах, махнул свободной рукой, — из прошлого…       — Правда? Может, из настоящего?       И она многозначительно кивнула в ту сторону, где сейчас, наверное, было чертовски холодно, и в столбах, и колоннах тумана была Русалка, поющая оду горам в компании трёхсотлетнего колдуна. Нет. Не было в этом ничего настоящего.       — Нет, со стариком Адамом я ещё не познакомился, — обронил Сторберг и расхохотался, заметив огромное облегчение во взгляде вдовы.       Она как будто по-матерински осознала, что её чадо всё-таки ещё не попало в плохую компанию. «Потому что его ждёт хорошая, уж я позабочусь!» — успокоился Ханс и, завершив голову деревянной фигурки с длинными рогами, вопросительно наклонил голову. Пусть они уже и понимали друг друга с полуслова, одними взглядами, но надо же было о чём-то говорить! Чтобы если уж дети проснулись — не испугались повисшей в доме грустной тишине…       — Опасный человек. Ульбрехт говорил, что ему больше ста лет, а бьёт волка он куда лучше него… Он хозяин. Это его Остров. Я чувствую! — делая многозначительные паузы, прошептала Астрид, слегка подрагивая.       Она не сильно напугала Ханса, хотя сама точно очень боялась того, о ком шла речь.       Хозяин? Ну конечно, у Острова должен был быть настоящий хозяин, а не пьяный одноногий боргмистр! Как в сказке — никому не видимый, старый, мудрый и меткий властелин, которого никто толком не знает, и только ослики и Русалки иногда поднимаются по склонам, чтобы спросить совета или сказки…       — Это мой Остров! — очень серьёзно заметил Сторберг и заверительно добавил: — Можешь не бояться.       Она побледнела, но Ханс сразу понял, что этот мёртвый цвет заменяет ей румянец. Сколько радости появилось в этих острых чертах, в этих зелёных глазах? Он не знал её, но как будто был знаком с ней уже сто лет. Было в этом что-то сверхъестественное, даже животное. Так медведь узнаёт волка. Они из разных видов, но знают повадки друг друга и готовы к бою. Хотя зачем бой, если есть хороший разговор?       Козлёнок встал на каминную полку рядом с лапой волчицы, которая была раз в сто больше. Пламя в камине сожрало несколько крупных поленьев и обрезки, оставшиеся от ветви. Ханс с умилением глянул на спящих детей и сам прилёг за ними — на медвежью шкуру. Того самого зверя, которого они вместе победили. Вот в нём точно не было жизни, и это радовало. Было так спокойно и тихо, и никакой угрозы. Она поняла его. Он не заслужил, но почему бы не забыть это и не сыграть в счастье? «Прости, Магда, это в последний раз!» — про себя обещал Сторберг, наблюдая как вдова опускается на колени у его изголовья, словно мать, которая хочет пожелать спокойной ночи.       — Расскажи сказку…       Так глупо и смешно. Буквы убивают сказки. А что их оживляет? Слова? Ну так долой тишину! Надо говорить, но невозможно подобрать слов в этой теплоте и полноте добра и покоя. Он спрятался. Их больше нет. Ни шталага, ни фильтра, ни толпы, в которой можно задохнуться, ни линз ревнивого учителя, ни войны, ни материка — ничего. Просто гладь неги, над которой летают Русалки и оборотнихи, где-то под боком еноты рисуют героев, а старый филин дымит трубкой на пароме…       — Жила-была Вечность именем Эвиш, и было у неё две дочери от одного Великого Неизвестного — Пустота именем Ништ и Тишина именем Швайге. И было у них два зверя: Гут — добро, и Убель — зло. И вот, в один день их жизнь переменилась потому что пришёл герой Лихт — свет…       Убаюкивающий голос вдовы уносил сознание куда-то далеко, в самую глубь леса, куда-то к древнему дубу, чьего отпрыска они остригли, к самому его центру, к корневищу, где вечным свидетельством жизни на Острове когда-то покоился простой жёлудь. «Кто насадил тебя, несчастный? От кого ты сбежал сюда с материка?» — спросил у него Ханс. Но жёлудь ничего не ответил, и только пальцы вдовы Андерсен, похожие на тонкие корни, обвили голову Сторберга, и он уснул, даже не осознавая что его ждёт завтра и какие ещё воспоминания всплывут со дна бухты Бергерштерна или расстрельного рва в «фильтре». Сонм бледных покойников смотрел на этот сон. Они улыбались.