Puppenjunge

      Гул двигателя старой машины. Тяжкий вздох, полный разочарования. Взгляд юноши не желал возвращаться к сидевшей за рулём фигуре отца. Он ощущал себя слишком жалко и мелко, чтобы заговорить. Тишина неприятно давила на него. За окном проносились различные здания, люди, идущие по своим делам, обычная городская суета, не более. Вроде стоял солнечный, осенний день, но настроение всё равно было какое-то поганое и напряжённое. Не хотелось ни мороженого, ни гулять.       – ...Bruno? Sei pronto, vero? – слышится знакомый голос отца. Старый, хриплый, но задорный. Тому уже давно было семьдесят. Бруно, стыдливо опустив голову, ничего не ответил. – Oggi è il giorno più importante della tua vita, non dimenticarlo! – продолжал он, не затыкая свою шарманку. Да, точно... Мясная лавка...       – ...Papà... – неуверенно начал он, почти мямля. Взгляд его тёмно-синих глаз ненадолго поднялся на улицу за окном, затем снова опустился на его колени. – Non voglio fare il macellaio... – и ровно в момент, когда эти слова наконец покинули его мысли, в машине вмиг повисла гробовая тишина. На мгновение показалось, что даже двигатель замолчал, и машина остановилась. Мать, сидевшая на соседнем сидении от отца, медленно обернулась на своего сына, смотря на него такими округлившимися глазами, будто тот только что зарезал её мужа. Ещё с пару секунд она едва могла поверить своим ушам. Приложила руку к груди, куда-то к сердцу, ахнула.       – Cosa stai dicendo? Spero che tu stia scherzando, vero? – и следом за женщиной, на сына повернулся взглянуть и глава семейства, с примерно таким же шокированным взглядом, но с более выраженным возмущением и, кажется, даже гневом. Бруно мог поклясться всем тем жалким имуществом, что он имел, что ему вот-вот влетит. Причём серьёзно. Он уже начал ощущать, как в машине становилось душнее с каждой секундой, как он задыхался. Как его сердце собиралось остановиться в любой момент.       – ...Cosa intendi quando dici che non vuoi diventare un macellaio? E le tradizioni? Non li rispetti?! – отец резко повысил голос, в душном салоне он делал всё ещё хуже. Уши сдавило, голову словно сжали тиски. Юный мясник хотел было закрыть уши руками, почти машинально, но вмиг остановился и замер в страхе, когда отец убрал одну руку с руля и сжал её в кулак, да так, что аж вены на коже проступили. Бруно сразу же вжался в своё сидение, ожидая удара, впившись короткими ногтями в мягкое сидение, пытаясь сделаться меньше, но увы, высокий рост не позволял. Его глаза автоматом зажмурились. Испугался возможной боли. – Ti ho insegnato per tutta la vita! Non vuoi continuare la nostra attività di famiglia?! Che uomo ingrato! Prima di te, tuo nonno e tuo bisnonno erano macellai, e anch'io ero un macellaio, e tu vuoi solo prendere e rompere la tradizione?! – продолжал кричать старый мужчина. С каждым его словом желание быть мясником, или вообще иметь дело с мясом, у юноши становилось всё меньше. Или вообще находиться в этой машине.       – Ma... Ma papà... Io... – начал было говорить Бруно, но слёзы предательски сдавили горло. Как и воротник его новенькой рубашки. – Io... non ho mai voluto fare il macellaio... Soprattutto perché... avevo già fatto domanda per una scuola di musica... – и после этих слов, он внезапно осознал, что лучше бы промолчал. Ибо в данный момент, увидев взгляд своего отца, он понял, что является позорищем для всей семьи.       – Scuola di musica? Sei pazzo?! – продолжал кричать отец. – Chi ti ha dato il permesso di fare questo?!       – Papà! Non voglio lavorare con la carne! Mi sento disgustato da lui! Ricordo ancora come hai ucciso un maiale davanti ai miei occhi! – закричал Бруно в ответ, но, видимо, больше из-за желания отстоять своё мнение, чем пытаться действительно ругаться и давать отпор. – Vorrei poter andare a lavorare in un ristorante con mia sorella!       – Ti ho insegnato come maneggiare la carne, ingrato degenerato! In quanto figlio onorario della famiglia Mozzarella, sei obbligato a possederla! – выругался старик.       – Avevo sei anni!       – Ma ora hai ventun anni e puoi tranquillamente tollerare un po' di spargimento di sangue! Avresti potuto ringraziarmi per averti insegnato tutto questo! Ci ho provato, ma tu! – однако, их разговор был резко прерван остановкой машины. Юноша едва не впечатался лицом в спинку переднего сидения. – Uscire. Lo scoprirai da solo. – проворчал старик, даже не глядя на своего сына, пока тот неловко, но быстро вылезал из машины.       Бруно, наконец оказавшись на улице, хлопнул дверью машины так тихо, как только мог. Чтобы не показать, что не доволен своей судьбой. Чтобы не показать своё отношение к ним. Хотел было грубо выразиться, но язык резко забыл все нецензурные слова, вместо этого стерпев и промолчав, словно самый последний, забитый, обиженный щенок. Но за спиной уже стояла знакомая ему мясная лавка. Табличка на двери гласила "Chiuso", но он знал, что это, к сожалению, ненадолго. С ближайшего дерева на него упал оранжевый, сухой листик. Чёрные, короткие волосы развевал лёгкий, холодный ветерок. Одна прядь упала ему со лба на нос. Его вытянутое, но уже измученное лицо озарила гримаса смирения, а глаза – крайнего неудовлетворения.       Пара неуверенных шагов навстречу своей новой, нежеланной судьбе. Лучше бы правда пошёл за своей сестрой в ресторан... Лучше бы вообще не рождался ни в этой семье, ни в этом городе, ни в Италии в принципе. Но увы. Жизнь имеет жестокое чувство юмора.       Зазвенел колокольчик, как только открылась дверь. Всё, как он помнил – эта стойка, эта касса, эти старые витрины, эти пыльные полки, клетчатый пол. Две двери где-то справа в дальней стене, одна с инеем снизу, а от второй несёт старостью и пылью. Морозилка и кладовая. Деревянные стены, от которых за километр воняло винтажностью, как и от этой глупой, пустой доски объявлений, как и от этих ножей, как и от этих жёлтых ламп. Проведя рукой по стене, в длинные пальцы Бруно сразу же впилась пара заноз. Замечательно. А подошвы ботинок противно скрипели на плиточном, или чёрт знает каком, чёрно-белом полу. На мгновение, совсем маленькое, ему захотелось сделать здесь ремонт.       Юноша зашёл за прилавок, облокотился. Взгляд его неподъёмно был устремлён в гладкую его поверхность. Он поджимает губы, хмурит брови. А затем утыкается лицом в свои ещё чистые, бледные руки, ещё не знавшие тяжёлой работы мясника.       – Merda... – сказал он с тихим всхлипом, капля слёз потекла по его запястью. Пропала его мечта стать музыкантом.