Танзасская дриада

“Опытный хищник никогда заранее не показывает своих клыков”. Терри Гудкайнд, “Третье правило волшебника, или Защитники Паствы” Как сейчас помню, я занялся этим делом почти сразу же после прибытия в Майами. Стояла жара, такая типичная для Флориды; воздух напоминал раскалённый до предела мангал и всюду пахло жжёной мангрой, да так густо, что я с непривычки всё никак не мог продохнуть. По глупости и неосведомлённости своей я сошёл с экспресса, как некогда садился на него, в плотно запахнутом пальто и несколько покосившемся хомбурге, отчего местные никак не унимались лукаво посматривать на меня. Вероятно, их позабавил столь стереотипный британский детектив; их собственные, например, расхаживают в лёгких рубашках с парой расстёгнутых пуговиц к горлу да залихватски пожёвывают “бубль-гум”. Впрочем, взгляды их меня никак не смущали. Голова кипела делом - пожалуй, самым необычным делом за всю историю моей многострадальной карьеры. Речь, разумеется, о серии зверских убийств в округе Майами-Дейд. Именно туда стекались все кубинские мигранты во времена так называемой Revolucion cubana - тяжёлого периода для когда-то подневольной островной нации. Около пятисот тысяч кубинцев, многие из которых были членами администрации Фульхенсио Батисты, тогдашнего правителя-тирана, переехали с родных земель прямиком в Америку: делать дела, крутиться в свете и покуривать свой же кубинский табак уже из утончённых заправских мундштуков. Деньки их тянулись лениво и, в общем-то, безропотно, пока бравые партизаны где-то там рвали и метали в зыбкой надежде отстоять государственную независимость... Были в Майами-Дейде и обыкновенные предприниматели, с радостью хватавшие всяческие льготы, которые им предоставляло американское правительство. Отличный фундамент для организации свеженького коммерческого предприятия! Деньги пахнут, и пахнут сладкими плодами личи. Противиться соблазну было просто невозможно. Неумолимый ход расследования привёл меня-таки, волей-неволей, к одному из подобных “малых бизнесов”, а именно - к питейной. Здесь молодого человека, чья загадочная гибель поставила жирную точку в череде кровавых козней, удосужились в последний раз заметить живым. Взбалмошная дама с крупными мясистыми чертами, невольно делавшими её похожей на гиппопотама, поведала мне о случившемся. Как оказалось, она была женою владельца и выходила в зал в конце рабочего дня, как обычно, чтобы прибрать за гостями остатки грязной посуды. Было уже настолько поздно, что даже рано; чирикали птички в преддверии рассвета. В это время суток здесь остаются лишь пропитые алкоголики, такие поддатые, что не в силах самостоятельно подняться. Женщина взялась за швабру по привычке, планируя дать в тык бездельникам да вымести, как всякий сор, и вдруг увидела, что угловой столик занят вовсе не маргиналом, а человеком довольно приличной наружности. Для нас, британцев, уроженцы США, конечно, никогда не будут выглядеть прилично, но я догадался, о чём она: типичный янки. На контрасте с обыкновенно смуглыми соотечественниками - завсегдатаями кабака он показался ей болезненно бледен. Глазки лихорадочные и бегающие, маленькие, подлые, словно донельзя чем-то взволнован. Он докуривал сигару - здесь подавали только жирные, кубинские - и нездорово оживлялся каждый раз, когда красавица за барной стойкой поворачивалась к нему лицом. - Скажите, пожалуйста... - к немалому удивлению хозяйки подал он свой хриплый голос. - Это - ваша дочь? И заскорузлый, грубый палец ткнул в направлении девицы. - Боюсь, что нет, сэр, - неловко усмехнувшись, ответила она тогда. - Точнее, не совсем. Эта юная особа устроилась к нам совсем недавно, но успела стать мне чрезвычайно близка. Пожалуй, даже ближе родной дочери... - здесь она запнулась. - Отчего я, собственно, вообще рассказываю вам всё это? Глаза посетителя вновь недобро блеснули, и женщина зябко поёжилась, отступая на пару шагов назад. - Банальная вежливость, мадам. Рад понимать, что хоть кому-то из здешних дикарей не чужды основы этикета. Жене владельца понадобилось некоторое время, чтобы осознать вопиющую грубость чужих речей. Затем она нахохлилась, словно наседка, - эту картину я ясно себе представлял, - и, подбоченившись, выдала: - Убирайтесь отсюда, - резко и метко, как автоматная дробь. Мужчина рассмеялся, поднялся из-за стола и отвесил ей саркастичный поклон, прежде чем скрыться-таки за тяжёлыми входными дверьми. Мадам вздохнула с облегчением и принялась за работу. Пока мыла стаканы, и не заметила вовсе, как молодая кубинка, пренебрегая остатком рабочих часов, прошмыгнула вслед за американским денди. Впоследствии выяснилось, что денди этот не был так уж пленительно красив, дабы громко называться щеглом: судмедэкспертиза постановила, что тот был, несомненно, молод, лет двадцати семи от роду, но вот морщины, избороздившие в ходе жизни всё его лицо... Ох, настоящее уродское клеймо. Я осматривал его самостоятельно, согнувшись над бездыханным телом цвета слоновой кости, как вдруг поймал себя на мысли, что то, должно быть, был очень злой человек. Не делано яростный, нет, он с детства вынашивал в себе это зло, притаившись в тени, выверяя, высматривая и вынюхивая, где же лучше обронить его семя. Оно стало с ним единым целым, питая и в то же время проедая без остатка, как смрадная гниль проедает некогда сладкое яблоко. Чудовищный союз человека и ненасытной саркомы, обречённый с самого начала своего существования на вполне очевидный исход. Да, мне было ясно, как день: предо мною убийца. Убийца, и вся жизнь его - паломничество во имя одной единственной цели: поиск мишени для атама - ритуального ножа, раскалённого врождённым гневом. Судьбоносный удар, смакованный и практикованный мужчиной ещё с детства, пришёлся по кубинской нации. Его взъярило то, как неотёсанные островитяне стремительно оккупируют сити - культурную, экономическую и фактическую столицу всей Флориды; как их быт разрастается и укореняется в традициях таких мастистых горожан, словно ничего не значат заслуги здешних архитекторов, многочисленные киносъёмки, выставки, вывески, клубы и мишленовские звёзды. Разве можно было жертвовать девственной красой песчаных пляжей! Ох, вы ничего не понимаете!.. Паразит нашёл комфортную среду, плодилась жуткая идея за идеей - славно смазанный механизм человеконенавистничества. Так рождён был легендарный мизантроп - убийца округа Майами-Дейд. Несложно было сопоставить известные мне факты; я отдал должное показаниям владельцевой жинки - ну, той, что из кабака. Но волновало меня следующее: убийцу-то я встретил мёртвым. Неужто тот, сам того не ведая, наткнулся вдруг на рыбку покрупнее? Здесь я порядком задумался. Опустился в кресло и долго курил этот дивный кубинский табак, что продавался на каждом углу. Он ароматно тлел и извивался, пока глаза мои, исступлённые, ни разу не моргнув, глядели в стену напротив. Всё указывало, безусловно, на чернявую девицу из-за барной стойки. Густые смольные пружинки заместо волос, кожа цвета опалённой меди да губы - будто слива, а не губы. Да, красавица. Но я не из тех дураков, что ведутся на женскую красивость; профессия дала понять мне, что она бывает обманчива, и обман этот фатален. Но видели ли вы кубинцев? Кубинки - они ведь совсем крохотные, каждая без исключения. Я никак не мог и в мыслях своих допустить, чтобы, кинувшись на взрослого джентльмена, такая одержала победу. И всё же допускать нечто подобное - моя прямая как детектива обязанность. Пред мысленным взором рисовалась картина: мужчина уводит смуглянку в глубины трущобок, раззадоренный тем, как же просто, однако, план сошёл ему с рук. Он идёт и идёт с ней под локоть, не дуя в реденький ус, ни на миг не смекая, что поводырь здесь не он. Поводырь здесь она, он же - слепо ведомый. Напасть на след мадам было несложно. Её приёмная мать всё пыталась меня разуверить: “Как же так! Моя малышка, мол! Не посмейте и вздумать!” Но я остался непреклонен, хоть при виде её горестных рыданий во мне и пошатнулось, безусловно, всё то человеческое, что никак не сопоставимо со службой. Со временем нашёлся у неё даже своеобразный почерк: детали, по которым одного маньяка можно отличить от многих и многих прочих. Не искусный, напротив, небрежный, как у дикого животного, совсем недавно сменившего молочные клыки. “Малышка” выросла с благоговейным осознанием того, что, как и взрослой, ей можно, наконец, выпускать коготки. Оказалось, что убийства начались ещё задолго до того, как американский денди самолично принялся за дело. Понял я это, конечно, по характеру убийств. Он работал аккуратно, далеко не так грязно, как то предпочитала делать девчонка, и имел все шансы продолжать выходить сухим из воды. Только вот, как и любого хищника, её не устроил тот факт, что кто-то ещё пристрастился вести охоту на её территории. Им двигал разум, пусть и в край извращённый; ей же двигал инстинкт, плотоядная спесивая потребность, и это оказалось сильнее. Мужчину нашли обезображенным и ещё аппетитно горячим. У него было вспорото брюхо, обглодано несколько мясистых маскулинных пальчиков и проедены глубокие дыры в щеках. Кубинка не упустила шанса полакомиться и упругими жирными ягодицами: они, безусловно, вкуснее у женщин, но даже жилы сладки, когда это жилы твоего заклятого немезиса. О бёдрах не идёт и речи - всё, что могло быть сожрано, глазами завидущими долго не рассматривалось, а летело в топку без излишних промедлений. Мне доводилось видеть множество покойников, но то, отбросив всякую любезность, была откровенная падаль. Здесь даже мне стало дурно; не представляю, насколько сильно затруднился процесс опознания для судмедэкспертов ввиду всего происшедшего. Факты, изложенные выше, конечно, должны бы насовсем отвернуть человека здравомыслящего от дальнейшего расследования. Но, не поймите меня превратно, мною овладело тогда жгучее любопытство - экспонат, вы согласитесь, исключительный. К тому же я человек долга, и делу своему отдан страстно; разрешить головоломку - настоящий вопрос чести. Если кому-то и суждено было положить конец мракобесию, царившему в Майами-Дейде уже долгие месяцы, то я был идеальный кандидат на эту должность. И я принялся за дело: намеренно искал с ней встречи, с этой прозорливой фурией. Как говорилось ранее, нашёл её довольно быстро. Любой другой преступник на её месте непременно бежал бы из округа подальше, - мы, ищейки, работаем официально, открыто, слух о нас расползается под стать торопливо, - но ей, как ожидалось, покидать свою обитель силы хотелось в последнюю очередь. Здесь у неё поляна, где плодится каждодневно свежая крольчатина. Она сама себе и альфа, и омега, и бета с гаммой, всё для неё одной в столь дивном ареале. Я б тоже, обжившись, сконфузился мысли покидать родные пенаты. Кубинка на деле не была красива, нет, она была уродлива, но в то же время как-то странно притягательна. Цеплялся глаз за выступающую челюсть: подбородок блестящий, словно спелый финик, подавался вперёд, устремляясь к тебе - жвало, засевшее внутри, заранее вынюхивало жертву в каждом встречном. Прикус заведомо неправильный, но мощный, хищный; я бы с таким не вздорил. Над губой - толстые чёрные усики, как у арахны по всему телу. От девчонки разило чудовищной помесью тарантула и шимпанзе. Спросите меня, я бы скорее поставил, что она была родом из диких танзасских лесов. Оттуда, где водятся антропофаги с вороными дланями, отбивающими ритм самадхи по барабану в форме кубка, обитого глухой и толстой кожей. Не знаю, как это отродье затесалось меж люда простого, но одно знаю точно: кубинка - не кубинка вовсе и даже, пожалуй, не человек. Наяда с берега реки Убанги. Её попутали сдуру, мешали с мигрантами, хотя наверняка доставляли с десятком похожих куда-нибудь в крип-шапито или даже зоопарк, на смех богатым. Встретив её вживую, я всё недоумевал: где же та сказочная нимфа, о которой с восхищеньем отзывался всякий, кого ни спроси? Что зацепило в ней заморского донжуана? О ком так пеклась суетливая приёмная мамаша: неужели об этом монстре во плоти? Голова шла кругом, а ответ был прост: она пленила глазами. Горящие очи оттенка янтаря, внимательные, глубокие и до смешного осознанные, они невольно навевали на меня эффект зловещей долины. Я знал, это дно человеческой нации, предо мною - варвар, скотина, пример торжества всех тех низменных инстинктов, что прочими сотни лет подавлялись, над телом и разумом. И в то же время совершенно ничего не мог поделать с одухотворённым биением сердца. Как первая любовь, я потянулся к ней, заворожённый... Ах, вот бы хоть раз она раззявила свой грязный рот, смердящий падалью и скверной разложения, пред всеми мирными людьми, населяющими округ! Пусть торгаши и трусы, никто из них не заслуживал той горькой участи. Бедняжка и сиротка, не образована, немая; плотно сомкнула губки и скромно стоит, потупившись под ноги. Простейшую работу выполняет - и аплодировать готовы. А вострый чуткий нос у твари дёргается в трепетном волненьи: в зале, полном табака и аромата спиртовых паров, сквозь плотную завесу мшелых тряпок и опустевших пряных супниц, она чует целый шведский стол. Слышит разморённую градусом речь и смекает, что жертва, желанная, заведомо загнана в угол, и ей никуда уже отсюда не деться. То сказ о настоящем хищнике. Как говорится, если хищник опытен, то заранее не выкажет своих клыков. Таков природный дар кровопийцы, призвание возглавлять пищевую цепочку. Благо, нам повезло уйти дальше тех веков, когда решала острота челюстей. Ныне главное - иметь при себе заправленный порохом револьвер, мало-мальскую смекалку да скорость реакции, чтобы, когда облизнётся, оскалится и рванётся вперёд, быть в состоянии защитить и себя, и людское спокойствие... Да-да. Револьвер да скорость реакции. Всё именно так, как я витийствовал ранее. Уголки губ моих позабавленно поползли выше. Я вздохнул, потянулся, поднялся с кресла, где столь негаданно предался ностальгии. Трубку тогда не докурил - лишь обстучал лениво корпус чашечки теми двумя многострадальными культями, что некогда именовались пальцами. Накинул на макушку хомбург, привычно игнорируя нытьё рубцов, сокрытых за перчаткой натуральной кожи, и двинулся далее в путь - расследовать очередное дело где-то в Джубе, столице африканского государства с названием, которое я уже умудрился запамятовать.