By my side

Мягкая кожаная обивка дивана холодит его бедра. Чанбин поддергивает шорты повыше, с каким-то садистким удовольствием отрывая пятки от пола и вставая на цыпочки. Кожа с тихим скрежетом отлипает от обивки и оставляет после себя быстро высыхающее мокрое пятно пота. Это вводит его в какое-то медитативное состояние. Кондиционер вымучено поддувает едва прохладным воздухом, сводя его с ума своим пыхтением. И хотя белый шум должен успокаивать его, как новорожденного, он не в силах перебить оглушительный поток мыслей в голове Чанбина. Приподнять бедра, ощутить приятное натяжение икроножных мышц, с громким звуком упасть обратно. Его ритуал кого угодно довел бы ручки, потому что Чанбин упрямо повторяет все по кругу не меньше сорока минут, но в студии все равно тихо, как в похоронном бюро. Если напрячь слух и постараться выкрутить сознание на минимум, то можно услышать приглушенные биты из наушников на голове Чана. Но Чанбин лишь делает вид, что кивает в такт – ему слишком громко и без чернового варианта очередной песни. Мурашки шарахаются по коже неприкаянным стадом, не зная, куда приткнуться и где скучковаться. Чанбин устало выдыхает и косится из-под надвинутой на брови кепки, стараясь поймать чужой взгляд в отражении плотного стекла, который отделяет студию от камерного пространства с одиноко стоящим микрофоном внутри. Свет интимно приглушен. Никто из них не любит яркое освещение. Иногда это сбивает их режим настолько, что они теряются во времени суток, но едва ли это заставляет их поменять привычный уклад. Кубики льда в высоком пластиковом стакане Чана уже давно растаяли, делая из крепкого американо водянистую мешанину. Тот машинально тянется рукой и после первого же глотка выпускает трубочку изо рта, удивленно приподняв брови. Гипнотизирует напиток пару секунд и отставляет подальше от себя. Чанбин знает, что как только он снова потеряется в меняющемся ритме песни, его нервные пальцы будут в панике шарить по столу, выдавая кофеиновую обсессию с головой. От колен, выше по задней поверхности бедра, доходя почти что до паховой складки. В этот раз Чанбин теснее жмется к обивке, вплавляя свою кожу в диван. Ноги теряют четкие очертания, расплываясь по податливой поверхности, и он с наслаждением ерзает. Ловит мерзкий скрип и ощущает приятное натяжение в каждой клеточке. В голове становится немного тише. Майка Хенджина сидит на нем невозможно плотно, обхватывая торс и едва ли не расходясь по швам на груди. Тонкие лямки наоборот постоянно съезжают с плеч, кокетливо оголяя то, что не видно. Хотя в этом белом безобразии его тело открыто каждому неосторожному взгляду. Контраст ткани и его смуглой кожи еще утром вызывал всеобщий восторг в общежитие. Чан тогда уже уехал в студию. Чанбин осоловело моргает, до боли зажимая губу между зубами. Волнистые пряди несмело выглядывают из-под бини Чана, и ему хочется сорвать ту с его головы и зарыться пальцами в шелковистую теплоту. Он представляет, как его ноздри заполнит едва слышимый запах их шампуня, и от взревевшей в сосудах крови сжимает челюсти, как от боли. Он может это сделать. Он проворачивал это миллионы раз, и никто никогда не придавал этому слишком большое значение. Чанбин поднимается на ноги слишком быстро. Красные полосы неловко жмутся на его бедрах, словно стараясь спрятаться. Кожу на лопатках сводит фантомным натяжением. Он шлепает до Чана привычным пружинистым шагом и проталкивает указательный палец под широкий ворот его футболки. Кажется, что тот совсем не замечает его, пока теплое ухо не прижимается к тыльной стороне ладони. Чан льнет к нему, как ищущий ласки котенок, потирается рассеянно, ни на секунду не отвлекаясь от работы. Чанбин чувствует, как его руки начинают потеть, а сердце заходится в непривычно высоком темпе, срываясь на тахикардию. Глаза упрямо смотрят в экран компьютера, пока ползунок гоняет один и тот же пятисекундный отрывок по кругу. Он уверен, что все идеально, даже если не может услышать звучания, но Чан раз за разом возвращается к началу и сосредоточенно хмурится. – Хен, – тихонько зовет Чанбин, даже не надеясь на то, что ему уделят хотя бы минутное внимание. Теплые ладони ложатся на его талию и толкают вперед. Чан перебирает ногами в черных кроксах, отъезжая немного назад, чтобы освободить побольше места. Его колени в плотных джинсах скользят в стороны, а задница прижимается к спинке стула. Когда Чанбина насильно усаживают между крепкими бедрами, он может лишь беззвучно хватать воздух ртом и надеяться на то, что его за это не засмеют. – Думаю, как сделать лучше. Я мог бы поднять тон и попробовать с голосом Сынмина, но можно поиграться и опустить, чтобы тембр Ликса казался еще глубже. Но так оставлять – не дело. Чан укладывает свой подбородок на его плечо и качает головой из стороны в сторону, напевая себе под нос. Ему не нужно мнение Чанбина, на самом деле. Он в том самом медитативном состоянии, когда его стараются не трогать. Мышка щелкает, вспарывая пространство вокруг них, но грудь Чана так тепло прижимается к его спине, что Чанбин лишь прикрывает глаза и не наслаждается. – А здесь? Дело в тексте? Добавить пару битов и переиначить рифму? Если бы зачитывал ты, тебе бы точно хватило времени для разгона, но мы отдали партию Хенджину. У него другой стиль, да? Вопрос риторический. Никто не знает их лучше, чем Чан. Никто не погружен так основательно в их голоса и не знает, как будет лучше для того или иного человека. Он состоит из заботы и любви, а его профессионализм тянет свои щупальца даже туда, где в этом, казалось бы, вовсе нет нужды. Он улыбается, когда видит потребность; отводит тебя подальше для разговора, когда ты чувствуешь себя на грани; обнимает, как в последний раз, когда слезы душат до мушек перед глазами. Чанбин нуждается сейчас. И остается только молиться, чтобы Чан осознал это раньше, чем его унесет. Губы на стыке плеча и шеи лениво шевелятся, снова и снова выискивая несостыковки в тексте. Он шепчет в его кожу, выжигая на той клеймо, которое никто и никогда не сможет свести. Чанбин начинает чувствовать легкий флер принадлежности, хотя о нем все еще не заботятся так, как неистово требует все его существо. Ему кажется, что он слишком несуразный в своей одежде не по размеру. Его руки загораживают обзор, а грудь мешает Чану работать, даже когда тот просовывает ладони между внутренней поверхностью его плеч и торсом, останавливаясь в подмышечной впадине. Все равно широко. Чанбина накрывает давно забытым ощущением своей беззащитности. Когда любой мог обхватить его и укрыть от мира даже самыми узкими плечами. Когда Хенджин баюкал его в своих объятиях и таскал на себе, как прилипчивую обезьянку. Когда Чан укладывался на него и погребал под собой так, что ему не хотелось даже думать о том, чтобы возмутиться. – Хен. Голосовые связки подводят. Его привычный громкий голос ретируется уже на первой букве, и изо рта вылетает лишь выдох. Он так нуждается в том, чтобы быть маленьким для кого-то, чтобы его любили и укачивали в тесных объятиях. Спеленали бы собой и тараторили на ухо, какой он молодец и что он так хорошо справляется. – Хен, пожалуйста, – сипит Чанбин, и его наконец слышат. Чан не отрывается от работы – это и не нужно. От чувства вины Чанбина и так уже хорошенько штормит. Но он перемещает свою широкую ладонь на его беззащитный бок и сминает кожу под тонкой тканью в складку. Нервы так отчаянно вопят от сенсорной перегрузки, что глаза распахиваются сами собой, а губы размыкаются в безмолвном крике. Чан месит его где-то чуть ниже ребер, словно он игрушка, которая нужна для того, чтобы руки были хоть чем-то заняты. Пальцы круговыми движениями растирают его в опасной близости от живота, и ему приходится втянуть в себя побольше воздуха. Если вдруг Чану не понравится, он может прекрат… – Расслабься, – твердо приказывает тот, опаляя ухо горячим выдохом. Чанбин не любит то, как выглядит его живот. Мягкий, идущий складками, когда он сидит сгорбившись, и совершенно точно не сверкающий сухими кубиками. Его проработанный пресс выступает на поверхности несмело, все норовит скрыться под жировой прослойкой, как неудачливый вор. Но Чан оставляет кожу на боку и с наслаждением двигается вперед. Ногти впиваются в блядскую дорожку под его пупком там, где он ощущает себя наиболее уязвимым. Пояс шорт податливо пропускает чужака. Словно даже с радостью, что наконец кто-то сможет растереть зудящие мурашки. След от резинки отпечатываться на коже, и когда Чанбин бросает мимолетный взгляд вниз, он прекрасно это видит. В этом нет никакой эстетики. Лишь очередное доказательство его не слишком-то усердной работы над телом. Но Чан с усилием давит основанием ладони на его несовершенство и хрипло выдыхает: – Идеальный. В голову бьет мощный поток удовольствия. Гормоны Чанбина сходят с ума, затапливая его сосуды своей сладостью. Ногти продолжают скрести по низу его живота и путаться в коротких волосках. Чуть ниже. Лишь сантиметр. Туда, где это действительно нужно. Пожалуйста. Скорее всего, он несдержанно скулит это вслух, потому что Чан оставляет после себя только холодный воздух и безжалостное: – Придется потерпеть. Его пальцы отбивают что-то на компьютерной клавиатуре, из наушников льется бесконечный ритмичный поток, но левая рука не выпускает Чанбина из ласковой клетки. Чан не церемонится. Он мнет его, словно тесто, не обделяя вниманием ни одного, даже самого крохотного участка. Правый бок терпит самые чувствительные щипки, и Чанбин оказывается еще плотнее прижатым к твердому телу за спиной. Предплечье давит на его ребра, вынуждая тесниться на удобном стуле, и он неосознанно прогибается в пояснице, стараясь занять поменьше места. У Чана стоит. Крепко и абсолютно бесстыже. Настолько уверенно, что все вопросы о том, нормально ли это, отлетают от них, как от пуленепробиваемого стекла. Ему нравится, шепчет сознание. Ему нравится твое тело. Грудь ходит ходуном. Легкие давно перестали справляться с бешеным потоком воздуха. От гипервентиляции начинает кружиться голова, а тело кажется переполненным гелием. Руки Чана добираются до его проработанных грудных мышц и там срываются со всех возможных тормозов. Пальцы ввинчиваются в кожу. Давят, давят, давят. Растирают и снова сжимают, не могут эстетично смаковать. Они жадные до капающей слюны, словно дорвались и теперь проглатывают ощущения, не пережевывая. Чан молчит, словно это не он сжимает в кулак его грудь. Сосок вспыхивает мимолетной болью, когда его целенаправленно царапают. Сначала легко, но с каждой секундой все сильнее. Когда ноготь впивается в напряженное и слишком чувствительное, Чанбина хватает лишь на то, чтобы откинуть голову на заботливо подставленное плечо. Все еще надетая майка помогает приглушить вой нервов, но одна лишь мысль о том, что было бы, слети она с него в самом начале… Невыносимо. – Вот так, малыш. Нужно дышать, ты же знаешь. Пелена перед глазами пугает Чанбина лишь мгновение до. Сразу после он понимает, что на подходе первая волна стыдливых слез, которые никогда не получается спрятать. Он пытался. Изо рта вырывается влажный всхлип, и член Чана дергается напротив его задницы. Они так тесно притерты друг к другу, когда уже нет смысла притворяться. – Только посмотри, что ты со мной творишь, – размеренно уговаривает Чан. – Такой прекрасный. Разнеженный. Хочу утонуть в твоей коже и вылизать так, чтобы от тебя ничего не осталось. Зубы смыкаются на напряженных мышцах руки Чанбина, и этот контакт такой откровенный и яркий из-за того, что на живую, без препятствий. Если бы Чан захотел его сожрать, он бы лишь спросил, в какой позе ему было бы удобнее это сделать. – Хен… – Тшш. Я знаю, малыш, знаю. Член Чанбина давно уже ноет, перетянутый плотными боксерами, но у него нет даже зачатка мысли о том, чтобы высвободить его. Его тело принадлежит Чану сейчас. А он хочет быть хорошим для него. Сухая ладонь напротив его влажной шеи кажется одновременно чем-то чужеродным и невыносимо родным. Пальцы сдавливают трахею и перекрывают жизненный поток, но восторг от этого лишь ярче бьется в его ребра. Чан размеренно отсчитывает секунды, которые тянутся вязкой патокой. Они длиннее обычных на треть, потому что он ориентируется на медленный бит трека, словно специально. Он точно знает, что дает слишком большую нагрузку, но в этом и суть. Чанбин бы хотел задохнуться до потери сознания, если бы Чан подал любым своим видом желание этого. Первый вдох острыми иголками проходится по занемевшим легким. Губы лишь шире распахиваются, когда организм начинает требовать кислород. Чан выпускает из рук мышку. Наконец-то. Его пальцы знакомо проскальзывают в рот и, не тратя времени зря, надавливают на корень языка. Сдавленный стон шарашит по Чанбину недопустимым количеством вольт, и он чувствует, как уголки губ распирает от уже четырех пальцев с идеальным маникюром на ногтях. – Потрясающе, – хвалит его Чан. – Хочу запихнуть их в твою глотку и проверить, насколько глубоко ты сможешь меня пустить. Чанбин бы позволил. Все что угодно позволил, если бы Чан его попросил. И тот прекрасно это знает, поэтому лишь лаской еще раз проходится по языку и вытаскивает пальцы наружу. Они перепачканы в вязкой слюне так же, как и подбородок Чанбина. Чан с повторным стоном вылизывает их дочиста, словно самую вкусную в мире сладость. – Такой мягкий, блять, Бинни. Такой податливый рот. Ты бы так плотно обхватил мой член своими губами и с жадностью бы сосал хоть весь день, дай тебе только волю. Да? – Да, хен. – Ты нуждаешься в этом больше, чем кто-либо. Ощутить что-то во рту и присвоить себе. Держу пари, ты умеешь вытворять своим языком такое, что у мужчин пальцы на ногах подгибаются. – Хен, пожалуйста. – Такой ненасытный. Насадить бы тебя поглубже и не двигаться. Долбить твою глотку такими мелкими толчками, чтобы ты взвыл от отчаяния. Ты ведь даже не подавишься, малыш. Совсем нет рвотного рефлекса. Чанбин сводит колени вместе и толкается в воздух в поисках хотя бы малейшего трения. Грубая джинса натирает его поясницу, по ощущениям сдирая кожу и заставляя кровью пачкать шорты. Слишком мокро и грязно. Слишком сладко, чтобы быть правдой. Чан оттягивает его майку вниз, оголяя грудь, и холодный поток воздуха из кондиционера кусает его разгоряченную кожу. Первый пробный шлепок он едва замечает, погруженный глубоко в себя. Второй прицельно приземляется на его правый сосок, так что не пропустить, даже если постараться. Чанбин стыдливо хнычет, но даже не пытается закрыться. Грудь вся красная от агрессивной ласки Чана. Больше всего полыхают соски, затертые подушечками пальцев и с яркими полукруглыми следами от ногтей. Это выглядит, как варварство, но до того красиво, что не отпускает взгляд, гипнотизируя. – Скажи, что тебе нравится, – требует Чан. – Твое шикарное тело, полное сил, словно огромное полотно, которое можно разрисовывать сутки напролет. Чанбин не может произнести это вслух. Потому что это было бы ложью. Чан такого не заслужил. Очередной шлепок выбивает его из ниши самокопания и заставляет сосредоточиться на происходящем. Чан знает, как глубоко он может уйти в себя. Кожа горит огнем, зудит приятно и щекоткой отзывается внизу живота. Чанбин потирает бедра друг о друга, скорее драконя себя, чем в попытке утолить тактильный голод. Горячие пальцы на контрасте с прохладным воздухом кажутся раскаленным оловом. Чан сжимает его сосок так плотно и больно, что это простреливает судорогой позвоночник Чанбина от шеи до крестца. Ощущений слишком много, а мыслей с каждой минутой все меньше. Он боится, что слова польются из него бешеным потоком, стоит ему потерять контроль. Чан находит идеальный темп почти сразу же. Он имеет чертовски много опыта в сладком истязании чужого тела, но Чанбин малодушно отметает ревность старой метелкой. Шлепок, растирание, щипок. Раз в три цикла он вдавливает ноготь в сосок и с удовлетворением вздыхает на громкие ответные стоны. – Больно, хен, – спустя бесконечно долгое время жалуется Чанбин. – Прости, малыш. Задумался над партией. Наверное, все-таки в первой Сынмина поставим. А что если?.. Чанбин толкается задницей назад, пытаясь спровоцировать, но в ответ не получает никакой реакции. Ему не нравится, что внимание Чана распыляется на что-то, кроме него самого, когда он так очевидно в нем нуждается. – Пока я не забыл. Надо записать. – Хен, – рычит Чанбин и вновь трется, как течная кошка. – Потерпи, малыш, – обрывает его Чан. Его правая рука отпускает натянутую майку и швы сверху грубо проезжаются по натруженным соскам. Совсем не так, как это делает обычно Чан. Отчаяние топит Чанбина, погребает под волнами мнимой ненужности и неуверенности в себе. Он обхватывает левую руку Чана и тянет ее вперед, наклоняясь корпусом чуть ниже. Ладонь удобно ложиться на сидение между его ног, и он закидывает запястья назад, обнимая мощную шею. Между его членом и чужим предплечьем два слоя тонкой ткани, но когда он на пробу волной двигается и притирается к увитой венами коже, это все равно поражает его молнией. Чанбина трясет, как в лихорадке или словно у него эпилептический припадок. Его мошонка все еще плотно зажата тканью, но ему в тот момент едва ли это мешает. Он трется и трется, без стыда и даже легкого намека на совесть. Трахает предплечье Чана, пока тот, блять, слишком занят работой и может предоставить ему лишь руку. И то недвижимую. Это приятно. Не сам контакт, но теплое дыхание рядом с ухом и рассеянные поцелуи мягких полных губ в висок. Чанбин поворачивает голову и как слепой щенок тычется носом в чужую щеку. Он чувствует отголосок запаха лосьона после бритья и намеки на щетину, которая начинает пробиваться на поверхность. Но этого мало. Невероятно мало, недостаточно. – Хен. – Секунду, малыш. – Хен! Чанбина срывает на рыдания прежде, чем он успевает себя остановить. Слез так много, что они все льются и льются нескончаемым потоком. Он никак не может прекратить это и уже не слышит ничего, кроме собственных всхлипываний. Его бедра не останавливаются ни на секунду, двигаясь по предплечью Чана с отчаянием. И когда тот хрипло приказывает: «Кончай, малыш», Чанбин захлебывается в крике. /// Чан поднимает его на руки так легко, словно он ничего не весит. На диване холодно и как-то одиноко до щемящей пустоты внутри его огромной груди. Его укутывают в теплый плед и ложатся позади, оплетая конечностями. Пеленая собой именно так, как он в этом нуждался. – Ты просто умница, Бинни. Я так тобой горжусь. А теперь спи. И Чанбин проваливается в темноту, зная, что когда проснется, рядом точно будет Чан.