Трудоголизм.

Трудоголизм — термин, обозначающий стремление человека чрезмерно трудиться, выходящее за рамки естественного трудолюбия. Или же отсутствие жизни за пределами своего рабочего мира. *** Эльдар Гусейнов уже несколько лет находится в творческом застое, но работает: иногда шутки пописывает, иногда в разгонах да в подкасточной появляется. Чего-то всё равно не хватает, но голова и мысли отлично заполняются стендапом, Москвой и прочими рабочими трудностями. Эскапизм высшей степени. Правда, с побегом от своих мыслей начинаешь убегать ещё и от мигреней с голодными обмороками. Началось это ещё с вузовских времён. Академия Баумана, мать вашу. Сидел, над учебниками горбатился. Пары, конечно, частенько проёбывал, но к сессии готовился с невообразимым усердием. И вроде на айфоне напоминание включено, и соседка иногда в дверь стучится, и мама раз в четыре дня звонит — соскучилась, хочет узнать куда Элочка подевался и всё ли у него хорошо. Но поесть Гусейнов забывал с благородной периодичностью, а о сне и не задумывался. О нормальном, а не полусне, скрученным за партой в три погибели. Сейчас ничего кардинально не меняется. Кроме рода деятельности. Вот он на последнюю стипендию книжку по прикладной информатике выбирает, а вот — камеру на немыслимую сумму присматривает. Хотя сейчас определённо легче. Занимается же чем хочет. Да и, в принципе, жив-здоров — и то хорошо. Разгоны, Книжный клуб, подкасты. И по кругу. Такой вот комически-монтажерский круг сансары. Что-то бесповоротно выброшено в мусорку, что-то уже на ютубе набирает заслуженные просмотры, а что-то недоделано лежит в папке с говорящим названием. — Пошли чая попьём? Или пива? Или просто полежим, чего-нибудь посмотрим? — Ага, Вов, давай позже. Поставь пока чайник, я потом подойду. И Вова уходит. Ставит чайник, входит в положение, записки о том, что поесть и поспать надо оставляет. И уходит. Не знает он, как с сумасшедшим трудоголизмом бороться. И не хочет — своих проблем полно. *** Несколько дней кряду Вова на кухонном столе находил абсолютно нетронутые записки, кружки чая и порции то ли застоявшейся каши, то ли нового неизученного организма. И после предъявлять начал. Мол, как так, взрослый уже, головой думать о себе надо, нельзя так здоровье губить и вообще, Вова вон как старается, что аж в кашевары заделался, а тут сей шедевр даже не пытались попробовать! А Эльдар только глаза виновато к компьютеру отводит. Не понимает, конечно, чего Бухаров так злобно на него смотрит. У него проект горит. Не до каш сейчас. — Вовочка, давай всё позже обсудим. Не до тебя сейчас, правда. Я файл случайно готовый удалил. Он не спал двое суток и по неосторожности не на тот файл нажал. И теперь расплакаться хочется у Бухарова на коленях. Ещё поспать, поесть и посмотреть сериалы. Но приходится откладывать. А Вове-то что. Вова рядышком на кровати сериалы смотрел, да поглядывал — как бы его горе-любовник от недосыпа в дерево, так сказать, не превратился. Не умер, то есть. И, стоит признать, было ощущение, что к этому и идёт. Вове Гусейнова не понять. Гусейнов-то на их общее благо работает. Бухаров с минуты три думал, что сказать и таял от глупого и нежного «Вовочка». *** Так ничего и не сказал по итогу. Только в душе обида теплилась. Норовилась вырваться, но Вова старался внимания не обращать, да и вслух обиду не проговаривать. Но внимание обращалось как-то само собой, а обида так и лилась желчью из рта. Вот Эльдар вроде и рядышком лежит, а вот он уже комикам кружочки записывает, в панике уходя в другую комнату. А Вова слушал топот босых ног и вполуха прислушивался к тому, что говорит их обладатель. «Ты не забудь, сегодня ты в десять опенмайк ведёшь.» для Бодяна, «У тебя в восемь запись, Ясь.» для Тринадцатко, а потом пятнадцатиминутный звонок Никите, чтобы на биге заменил Егора. И тут сердце обидой заливается, а молчать смысла больше не видно. Когда Гусейнов возвращается, его неожиданно находит не привычную улыбку, задающую вопрос, а холодный тон Вовы и сведённые к переносице тёмные брови. — Не хочешь поговорить о том, что заменил свою жизнь работой? Или мы так и будем жить, делая вид, что ты нормально ешь, спишь и живёшь? Бухаров проедал взглядом Эла, совершенно не ожидавшего такого диалога. Секунды три он растерянно оглядывался, не представляя, что сказать или сделать. — Вов, успокойся,— всё, что смог он из себя выдавить. — Я понимаю, что Клуб — это проект, в который мы вбухали много денег сил и времени. Я знаю, что нужно приложить усилия, чтобы он держался на плаву. Но никто столько не работает, сколько ты! И это раздражает. Ты разве что в обмороки голодные не падаешь. И мне невозможно так жить. Я в постоянном страхе, что ты умрёшь от переутомления, понимаешь? Я не представляю, как ты будешь жить, если я уйду! Блять, я буквально готовлю тебе еду, убираюсь в твоей квартире и гоню тебя спать, словно ёбанная мамаша! Мне тошно от твоего постоянного «не сейчас, Вов, а когда доделаю». Я не хочу быть с постоянно занятым директором клуба. Я хочу быть с классным стендапером, другом и парнем — Эльдаром Гусейновым! Я так много прошу? Колбочка, в которой долгое время копилась обида, разбилась вдребезги, расшатав Бухарову психику. Эльдар смотрит на него и понимает, что нервы у них двоих не вывозят к чертям. А Вова уже никуда не смотрит, лишь плюхается на удачно оказавшееся рядом плечо Гусейнова и продолжает бормотать злобную тираду. А он и не против. Все же Бухарову нужно выговориться. И проблем у них вроде много, и заебались они чересчур. Но всё хорошо. Потом они всё обговорят, и всё будет ещё больше хорошо, чем сейчас. Но оставим это между ними. Как и все последующие сцены. *** — Я люблю тебя. Немой вопрос и короткая пауза. Непонимающий взгляд и смешок в чужих глазах. Придётся спрашивать вслух. — А ты? — Я еду без интернета в Турцию, чтобы есть с тобой со шведского стола, плавать в море и гладить тамошних котов, вместо того, чтобы класть бетон в клубе. Люблю ли я тебя? А ответ у Вовы был. И знал он всегда — все образумится. Любит.