"lch werde alles tun um dir zu helfen"

... РИ сидел на кухне до утра. Смотрел на огни и думал. Много думал. Он понял что нужно найти и навестить могилу старшего.. Нужно готовится к встрече с врачом.. Нужно потом как-то объяснить сыну и внуку почему он не спал.. Слишком много мыслей, для такого как он. Русский так ещё долго сидел, если бы его тихо не окликнули. - Пап. - хриплый голос нарушил тишину. Коммунист стоял в проходе, в пижаме и с книгой в руках. Старший не повернул голову, он продолжал смотреть куда-то в даль. Революционер не стал звать его снова, какое-то чувство в нутри говорило, что не стоит и лучше пока оставить отца с его мыслями. СССР двигался аккуратно и тихо, стараясь не тревожить отца лишний раз. Он включил чайник, достал две кружки и началась утренняя рутина. Запах кофе и крепкого чая, шум воды и неприятный звон от ложек и кружек. Когда СССР поставил кружкк напротив РИ, то бывший царь обратил внимание на сына. - Спасибо. - коротко поблагодарил русский, беря горячую кружку в свои ледяные руки. - Плохо спал? - он попытался завести разговор с отцом, садясь рядом на подоконник. - Да снится всякое.. - картинки сами поплыли перед глазами, возвращая его в тот кошмар. - Например? - коммунист поджал губы, заранее зная, что отец откажется рассказывать. - Там.. Плохие вещи происходили. Не хочу вспоминать. - РИ наконец поднял глаза и посмотрел на сына. По виду коммуниста можно было понять что он тоже не спал: круги под глазами, слишком напряжён для утра и кофе, по запаху, крепкое. - А ты? - СССР устало хмыкнул и отпил свой кофе. - Переживал. Сегодня придет врач.. И скажет что, примерно, с тобой.. - революционер боялся того, что РИ придется лечь в больницу, но он обещал себе, да и не только себе, что не отдаст отца в больницу.. Только в самом крайнем случае согласится на это. - Не стоит. Будь что будет. - хотя в душе славянин надеялся на лучшее. Что его состояние.. Не слишком сложное, страшное и есть возможность исправить это. - Будь что будет.. - тихо повторил сын. ... Тем временем в Москве, в доме русского царило напряженная тишина. Немец несколько раз открывал и закрывал дневник РИ. Отходил на кухню за очередной кружкой чая, потом снова возвращался и долго смотрел на книжку. То что он узнавал оседало в его душе. Насколько же русский был сильным, жизнь ему столь делала подножек, но РИ держался как мог. Он уже прочитал несколько страниц. О юности, о боли, о голосах, которые пришли к его любимому так рано, так несправедливо. Каждое слово врезалось в память, каждое предложение заставляло сердце сжиматься от осознания того, через что прошёл этот человек. Нет, не человек. Страна. Но какая разница, когда боль ощущается одинаково остро? ГИ провёл пальцем по пожелтевшей странице, чувствуя подушечкой неровности старой бумаги. Чернила местами выцвели, но почерк оставался разборчивым - аккуратным, с лёгким наклоном вправо. Он прекрасно помнил, как отец сравнивал их почерки. У его самого он был резким, острым и размашистыми. Но ариец считал его красивым и на мнение отца ему было плевать. Собравшись с мыслям он снова открыл потрёпанную книжку. «28 июня. Год не помню. Да и какая разница. Сегодня мне приснился ВРИ. Он стоял у окна в своей комнате и смотрел на сад. Я позвал его, но он не обернулся. Я подошёл ближе и увидел, что его глаза зашиты. Чёрными нитками. Крест-накрест. Он улыбался и протягивал мне руки, но я не мог до них дотянуться. Как будто между нами стекло. Толстое, холодное, непробиваемое. Проснулся с криком. Разбудил РЦ. Он пришёл, сонный, взлохмаченный, с игрушечным мечом в руке - хотел защитить меня от того, кого посчитал врагом. Сказал: «Я никому не дам тебя обидеть, РИ. Ты мой брат, я тебя в обиду не дам». Ему тогда было всего семь. Мне стало стыдно, что я разбудил его. Что заставил волноваться. Иногда мне кажется, что я приношу только проблемы» ГИ сжал челюсти, но продолжил чтение. Только в этот раз почерк был больше, нервный. Как будто его писали, когда находились в истерике. «Не могу спать. «Они» снова здесь». «Сегодня сказал РЦ, что люблю его. Он засмеялся и сказал: «Я знаю, глупый». Мне стало легче. Смотря на него хочется его защитить не только от отца, но и от себя самого. Что со мной не так? ». - С тобой все так.. - сказал немец в глупой надежде успокоить юного РИ. Он отрил чай и перевернул страницу. «Отец повысил налоги. Крестьяне голодают. Я пытался возразить — получил по лицу. Маменька плакала. Я ненавижу его. Ненавижу. НЕНАВИЖУ» Последнее слово было написано с таким нажимом, что перо, кажется, порвало бумагу в нескольких местах. ГИ перечитывал эти строки снова и снова, пытаясь представить. Представить молодого РИ, запертого в своей комнате, пишущего эти слова при свете единственной свечи, потому что отец экономил на масле для ламп. Представить его дрожащие пальцы, сжатые кулаки, слёзы, которые он, вероятно, не позволял себе проронить при посторонних. Представить ту бездну одиночества, в которой находился его любимый, даже когда вокруг были люди. Но тяжело вздохнул и снова перевернул страницу. «15 марта. 1917 год». Сердце немца пропустило удар. Год революции. Год, когда всё рухнуло. «Я знал, что это случится. Знал, но не верил до последнего. СССР пришёл ко мне утром. Выглядел уставшим, но решительным. Сказал, что у народа больше нет сил терпеть. Что война, голод, холод - это слишком. Я пытался объяснить, что мы на грани, что ещё немного, и ситуация изменится. Но он не слушал. Он смотрел на меня так, будто я был врагом. Будто не отец, а чужой. Мы кричали друг на друга. Я впервые повысил на него голос. А он... он не испугался. Он смотрел на меня с такой холодной ненавистью, что мне стало страшно. Не за себя. За него. За то, кем он станет, если переступит эту черту. РЦ пытался нас утихомирить. Стоял между нами, как когда-то ВРИ между мной и отцом. Глупый. Смелый. Любимый. СССР ушёл. Хлопнул дверью так, что со стены упала картина. Та, на которой мы все вместе - я, маменька, ВРИ, РЦ и он, маленький, ещё несмышлёный. Картина разбилась. Осколки стекла рассыпались по полу, как слёзы. Я не стал их убирать. Пусть лежат. Напоминают о том, что семья - это не только любовь, но и боль». ГИ очень не хотел переворачивать страницу дальше. Он знал, что там будет, но рука сама сделала это. «Октябрь 1917. Они пришли сегодня. Я знал, что это случится, но не думал, что так быстро. СССР стоял в дверях моего кабинета с пистолетом. Я впервые увидел его таким - взрослым, решительным, чужим. Рядом с ним были его соратники, те, кому он доверял больше, чем мне. Он сказал: «Всё кончено, отец». Я посмотрел на него и не узнал. Где тот маленький мальчик, который просил рассказать сказку на ночь? Где тот подросток, который спорил со мной о политике до хрипоты? Где мой сын? РЦ попытался вмешаться. Глупый, смелый, любящий брат. Он встал между мной и СССР и сказал: «Не смей. Он твой отец». СССР выстрелил. Я не помню, как упал. Помню только, что было больно. И темно. А потом РЦ кричал. Кричал так, что у меня заложило уши. А потом выстрелили снова. И его голос оборвался. Наверное, я потерял сознание. А может, и нет. Время тянулось как резина, липкое, бесконечное. Когда я очнулся, меня везли куда-то. Руки и ноги были связаны, во рту - кляп. Я не знал, где РЦ. Не знал, жив ли он. Не знал, зачем меня везут. Потом была Москва. Пустой дом. Тишина. Годы тишины». Немец с такой силой сжал книжку, что за хрустели страницы. Злость на СССР возрастало с геометрической прогрессией. Он понимал что РИ не идеален, что в принципе ничего не идеально, но можно же было не так радикально решать конфликт.. - Где же ты был, ГИ? - спросил он сам у себя. - Где ты был, когда ему нужна была поддержка? Ответа не было. Только тишина, нарушаемая редкими звуками с улицы далёкий лай собаки, шум проезжающей машины, чей-то голос, приглушённый расстоянием. Он переврнул страницу. И наконец последнюю. «1922 год. Мне сказали, что СССР официально объединился с другими республиками. Что он больше не просто страна, а союз. Союз, который построен на моих обломках. Я не злюсь. Странно, правда? Должен бы ненавидеть его за то, что он сделал, но вместо этого чувствую пустоту. Такую большую, холодную, бесконечную. Иногда я представляю, что было бы, если бы я согласился на реформы. Если бы не сопротивлялся. Если бы слушал его. Может, тогда всё было бы иначе. Может, РЦ был бы жив. Может, мы были бы семьёй. Но прошлое не изменить. Я знаю это. И всё равно продолжаю себя мучить. Голоса стали громче. Особенно по ночам. Они говорят, что я заслужил это. Что я плохой отец, плохой брат, плохой правитель. Что моё место - здесь, в одиночестве, в тишине, где никто не услышит моих криков. Я начинаю в это верить». ГИ захлопнул книжку и откинул её в сторону. Руки тряслись от злости и беспомощности. Его также терзали вопросы - кто такие «они»? Что за голоса? Настолько серьезно это и слышит ли РИ сейчас их..? - Как ты выжил? - прошептал он. - Как ты не сошёл с ума окончательно? Хотя, судя по всему, РИ всё же сошёл. Или был на грани. И эти «они», о которых он писал в дневнике, не были просто плодом воображения. «Они» были частью его, частью боли, которую он не мог выплеснуть наружу. Немец мог бы сидеть ещё несколько часов и размышлять о психологическом портрете РИ, но его прерывл неожиданный стук в дверь.