the last warm hand to hold you/последняя теплая рука, что обнимет тебя

Примечание от авторши: это для Вена, которого я очень люблю и обожаю и который месяцами слушал, как я рассказываю об этом, и ждал с терпением святого.

Вампиризм Нила — это, по сути, вирус, передавшийся ему от отца. Это немного расплывчато, потому что все показывается через восприятие Эндрю, а еще потому, что я не могу представить Нила, который в каноне понятия не имел о Морияма, знающего много чего о вампирах и о том, что происходит с ним. Может быть, когда-нибудь я вернусь к этой вселенной, описать всё более подробно ПРЕДУПРЕЖДЕНИЯ: я по возможности старалась отметить все триггеры в тэгах. здесь много разговорах о смерти, потому что это канонное мышление Эндрю, Нил — нежить . Ему пришлось умереть для этих событий. Так что, вот такие вот дела.

Если упоминания издевательств со стороны Дрейка над Эндрю неприятны для вас, то они упоминаются, в основном, во второй части.

Часть третья содержит в себе некоторое упоминание сомнительного согласия, но я должна подчеркнуть, что ни в коем случае Эндрю и Нил не думают об этом именно так. Эндрю прекрасно осознает тот факт, что Нил немного более привлекателен из-за своей вампирской натуры, и его это ни капли не беспокоит.

В четвертой части есть упоминание вождения в нетрезвом виде и госпитализация.

Я думаю, что это все, о чем я должна предупредить, но если есть что-то еще — обязательно скажите об этом здесь, в комментариях, или же напишите мне в твиттер, я сразу же отредактирую.

от переводчицы: лол, я начала переводить это в начале 9 класса, а сейчас я закончила 10 класс. если кто-то действительно ждал перевода, я дико извиняюсь, я объединила все в одной части, как в оригинале, потому что до этого я выкладывала по главам. вероятно, уже никто не помнит этого, ну ладно. кстати, в прошлом году я сдала английский на 60 баллов из 68. в ру фд катастрофически не хватает вампирских ау, которые я так обожаю, поэтому это мой вам и мне подарок

если есть неточности в переводе или же какие-то ошибки, сообщите в пб, потому что я очень невнимательна.

ставьте кудосы чудесной авторше на ао3, приятного прочтения!!!

***

Первый раз: Райские Сумерки.

Когда Кевин Дэй предупреждает его, что Морияма отправят монстра, чтобы забрать свои звездные инвестиции, Эндрю ожидал чего-то чудовищного.

Если быть честным, он подозревает, что Кевин сходит с ума, когда он настаивает, что вампиры реальны, но внутренний страх на его лице — это монстр сам по себе, преследуемый и преследующий до тех пор, пока Эндрю не убеждается, что Кевин верит в это, и все равно заключает сделку.

Рико — избалованный, гнилой ребенок с огромной кучей денег и с такой же кучей злобы… Эндрю мало знаком с первым случаем, и чрезмерно опытен во втором. Легко срывать планы кого-то, кто никогда не сталкивался с отказом.

Кевин следует его примеру и действует Рико на нервы , но это недостаточная цена, которую нужно заплатить, чтобы подарить желание жить тому, кто изо всех сил старается не сломиться. Эндрю жаждет этой силы воли для себя, близко прижимается к жару этой страсти в надежде, что в один день она сможет прогнать холод из его костей. Затем Кевин смотрит запись, сделанную вручную и исподтишка, показывающую отчаяние в беге Нила Джостена, когда он обходит защитников и освещает ворота тусклым красно- закатным цветом.

Милпорт, штат Аризона, скучен; это повторяющиеся телевизионные помехи в неярком мире Эндрю. Единственным признаком того, что он жив, является ужас, испытываемый во время пребывания на высоте тридцати пяти тысячи футов над землей и глухой удар ракетки о плоть.

Многообещающий протеже Кевина чуть ли не плюет им в лицо, глядя на него с таким удивительным ужасом, что активирует все инстинкты Эндрю, взращиваемые внутри него для того, чтобы в случае чего чувствовать угрозу. В его голове звучат клаксоны друг за другом: зловещая, но до жути знакомая песня.

Но если Нил Джостен– шпион, то он наихуёвейший из всех. Он весь покрыт интригами, прямо-таки заставляя спросить: кто ты такой, какая у тебя история, почему ты выглядишь таким печальным, но при этом уклоняешься от всех вопросов.

Он узнает Эндрю в толпе, в то время как даже Тильда не могла отличить своих детей. Он обходит Ваймака стороной, словно ребенок, хорошо знакомый с тяжелой рукой взрослого мужчины. Он не интересуется, но его взгляд следит за Кевином, как влюбленный, как человек, надеющийся на спасение, но уверенный, что не заслуживает его. Он держит ухо востро, когда думает, что никто не смотрит, слишком настороженный и готовый к бегству.

К несчастью, он также интересный: цветная фреска в мире Эндрю, грязной сепии. Он притягиват либидо Ники, привлекает внимание Кевина, и только потому, что Эндрю погружен в себя, он начинает замечать, что Нил — не человек.

Он быстр, словно рысь , на корте, пока не вспоминает, что нужно сдерживаться. Ники роняет стакан воды, из-за трясущихся от волнения и усталости, и Нил ловит его, прижав к себе и не пролив на пол ни капли. Он сгибается от толчка Эндрю рукой по груди, усталое смущение застывает на его лице, и он опускает подбородок, как будто знает, что здесь нет настоящей опасности для него.

Если есть способ запугать Нила, подчинить его своей воле, Эндрю ещё не нашёл его. Пока…

Понимание приходит, когда Нил оставляет свою спортивную сумку без присмотра; Эндрю анализирует упаковки с уродливыми карими линзами, заманчивые свертки денег и лист с адресами, которые остаются в его памяти для дальнейшего изучения.

Старый термос с металлическим корпусом, помятый и поцарапанный в некоторых местах. Три закрутки не дают крышке слетать от его быстрых пальцев, пока он откручивает колпачок.

Он готовится к резкому, обжигающему алкогольному запаху, однако не чувствует его. Зато есть отвратительный, густой и вонючий аромат. Эндрю чувствует вкус монет в горле еще до того, как он касается кончиком пальца оражево-коричневой резьбы и прижимает его к языку.

Кровь.

Он сплевывает, челюсти болят, а рот наполняется слюной, чтобы нейтрализовать кислый привкус.

Папку, полную криво вырезанных статей, наклеенных на кармашки компьютерной бумаги, откладывает.

Нил Джостен — вектор мести Рико. Предсказанный Кевином монстр.

Эндрю кипит от того, что кто-то вторгся на его территорию; от того, что нужно терпеливо ждать подходящего момента для своего шага, пока Нил изображает слабость, а яростные пальцы Кевина сжимают его горло. Он хочет взять ножи в руки, он хочет знать, истекает ли кровью нежить, является ли кольцо зимней синевы вокруг этих темных линз настоящим цветом глаз Нила.

У него будет свой шанс в эти выходные.

Эндрю играет со смертью как кошка; никогда по-настоящему не преследует цель умереть, а поддразнивает собственную смертность только для того, чтобы отпрыгнуть в последний момент, когда он достигнет самого края жизни. Притягивать Нила, чтобы посмотреть вверх, в его бледно-голубые глаза, должно быть опасно, но Нил позволяет Эндрю насмотреться вдоволь, при этом выглядя так, будто Эндрю надоел ему, и это вызывает такую ярость, которую Миньярд не чувствовал пару лет.

Не помогает и то, что одежда, которую Ники выбрал для сегодняшнего вечера, подчеркивает все части тела Нила, соблазняя его,: неясные намеки на шрамы под рубашкой, узкие бедра, тяжелая подошва его ботинок.

Кровь Эндрю кажется паром в его сосудах. Даже если он скажет себе, что это гнев, а не что-то еще такое упомрачительно головокружительное, тогда, по крайней мере, Эндрю солжёт только самому себе.

Уговорить Нила пойти с ними в Райские Сумерки было почти удручающе легко.

Нил следует за ними в клуб так, будто его бесит их приглашение, словно эта ночь не была вдоль и поперек распланирована Миньярдом в течение многих недель, и Эндрю просто взял и потащил его с собой из-за своей мелочности.

Одновременно и приятно, и раздражающе наблюдать за подёргиванием горла Нила при глотках, за глазами, глядящими на них как на мух, поверх прозрачного стакана. Это Эндрю больше не вселяет всепоглощающего ужаса или Нил положил болт на свою жизнь? Он намерен выяснить.

Зрачки Нила расширяются, наркотики и паника делают их бездонными в темноте клуба. Он, шатаясь, пытается встать на ноги, рот искривляется в гримасе отвращения и чувства предательства, и его начинает потряхивать.

Аарон и Ники играют свою роль, в то время Кевин с кислой миной поглощает шот за шотом. Ему не нравится план Эндрю, но Миньярда это вообще не волнует. Его задача — защита тела и разума Дэя, а не его обливающегося кровью сердце.

Он ловит Нила, выбегающего из толпы, крепко обнявшего себя руками, с открытым ртом, тяжело дышащего. Практически не прикладывая усилий, Эндрю толкает его к стене для небольшой приватности.

Нил не съёживается, но тело выдает страх, он прячется от толпы, от Эндрю, даже когда плюётся проклятиями.

В основном, это… жалко. Этот ужасный монстр преследует Кевина в его самых отчаянных кошмарах? Ощущение победы над Рико угасает, а на это место подкрадывается апатия на окраинах его сознания.

Нил дрейфует, взгляд скачет туда сюда, голова склонилась, будто он прислушивается к чему-то отдаленному. Он вздрагивает, шипя обещания, связанные с насилием, когда Эндрю подходит ближе.

—Ой, а укуси-ка меня.

Это сказано с таким пренебрежением и любопытством, показывая безразличие на пустые угрозы Нила. Контроль здесь принадлежит лишь Эндрю, кончики его пальцев пульсируют силой.

—Не искушай меня, я тебя убью.

Райские Сумерки сияют, будто калейдоскоп красных и фиолетовых цветов, но взгляд Нила электрически-голубой, потусторонний и голодный.

Эндрю перекатывается с пятки на носок и впервые за последнее время вспоминает, что значит быть добычей.

Затем Нил судорожно вдыхает и царапает неестественно острыми ногтями толстый слой краски на стене в поисках контроля. Эндрю сжимает руки в карманах от вида изгиба сжатой челюсти и намек на острые зубы, втягивающиеся обратно в рот.

Кевин сказал Эндрю, что вампиры, которых нанимали Морияма, были дикими и злобными существами, едва способными цепляться за свою человечность. Демонстрация контроля Нила интересна, хотя и является намеком на его участие

—Я не крыса, —говорит Нил, и на его лбу выступает пот. Он больше похож на уставшего человека с танцпола, чем на существо ночи. —Я…

Его внимание рассредоточено, пока Эндрю не щелкает пальцами.

—Что ты? Кто ты?

Нил колеблется, но продолжает молчать, прикусывая свой язык до тех пор, пока красная струйка не вытекает из уголка рта.

Эндрю оставляет его.

—Лучше бы тебе иметь ответ, когда я вернусь.

Вместо этого он теряет себя в весе Роланда на своем языке, в легкости своей души от крекерной пыли и воспоминаниях того, как Нил смотрел на него: ресницы трепетали, взгляд был полон намерения убийства.

У Нила нет ответов, когда Эндрю возвращается.

На минуту Эндрю думает, что тот, должно быть, действительно мертв. Реально мертв. Его кожа бледная, почти как из воска, так далеко от огней танцпола. Уборщик болтает что-то о том, что ему заплатили, чтобы он вырубил его, но грудь Нила не вздымается и не опускается при спокойном дыхании, и, когда Эндрю прижимает палецы к шее, там нет пульса.

Он самостоятельно несёт тело в дом в Колумбии, держа свои пальцы на шее Нила, где по-прежнему не чувствуется пульс, всю дорогу до дома, в то время как под кожей жужжало что-то наподобие паники.

Возможно, Эндрю совершил ошибку, просчитался в борьбе его воли против отчаяния Нила. Ваймак может не одобрять его методы допроса, но даже он откажется от него, если выйдет так, что Миньярд убил их новобранца. Он не сможет сдержать свое обещание, если будет изгнан из штата Пальметто.

Ники пьяно кладет тело Нила на кровать, завернув его в одно одеяло, а себя — в другое под пристальным взглядом Эндрю. Хэммик мгновенно теряет сознание, в блаженном неведение что он пригласил в постель.

Миньярд наблюдает, но Нил не двигается и даже не дёргается. Он идет в свою постель с тяжестью в животе.

Утром он берет с собой Кевина для похода в магазин, чтобы купить завтрак, и спрашивает:

—Вампиры. Как они умирают?

Кевин выглядит позеленевшим и сильно вздрагивает, откинувшись на свое место, как будто Эндрю ударил его кулаком, а не задал вопрос.

—Отсечение головы, сожжение, голод. Это единственные способы их убить.

Эндрю не считает, что смерть от голодовки означает, что Нил умрет, не съев своё буррито на завтрак.

—Как так? Никаких колов в сердце, никакого превращения в пыль под солнцем? —Мифы, — с насмешкой отмахивается Кевин. — Хозяин тщательно проводил исследования. Он кидает подозрительный взгляд на Эндрю. Его похмелье утекает, как вода в канализацию. —Зачем тебе? Я думал, ты не поверил.

—Это что, преступление, быть любопытным, Кевин Дэй?

Эндрю не врёт, но и не говорит Кевину правду. Его психика балансирует на острие ножа, поэтому раскрытие настоящей сущности Нила может успешно отправить Дэя скатываться по спирали, в бездну, примерно в то же место, где он был после перелома левой руки.

Все переживания Эндрю о бурном беспокойстве Кевина улетучиваются, когда они возвращаются, обнаруживая пропажу Нила.

Засорить унитаз — это прехуевейший поступок, который Эндрю оценил бы…

Аарон в ярости и промокший насквозь после уборки беспорядка, а Нил уже давно сбежал и находится за кучу улиц от их дома.

Хитро. Трюки и хитрости. Эндрю просто нужно тоже быть чуточку хитрее и украсть сумку Нила. Даже Ваймак не может игнорировать канистру старой крови и папку, полную первоклассных материалов слежения.

Он не может рассчитывать, что Рене выберет не его сторону. —Он опасен. — сказал ей Эндрю, стараясь говорить, как можно тише, чтобы старшекурсники не могли с легкостью подслушать с того места, где они столпились у двери. —Впусти меня. Рене качает головой:

—Я провела достаточно времени с Нилом. Я не верю, что он опасен для нас.

—Он угроза для Кевина, — говорит Эндрю тихо и сердито. —Ты знаешь, что я обещал ему защиту. Я буду защищать своих людей, чего бы то ни стоило.

Улыбка Рене не дрогнула, но воздух между ним накалился, и Эндрю знает, что напортачил. Рене — одна из немногих людей, кто действительно понимает, как далеко распространяется его защита, как далеко он может зайти, дабы устранить угрозу.

Рене также знает, что если Нил не под защитой Миньярда, то это ее проблема.

—Ты думаешь, что я не буду делать все тоже самое для своих? — она спрашивает так тихо. Волосы колют заднюю часть его шеи. —Ты лучше знаешь, что не стоит путать мое желание быть доброй с нежеланием быть жестокой.

—Он не человек, —пытается он, шипя слова сквозь стиснутые зубы.

—Я знаю, — говорит Рене так спокойно и непринужденно, что это его пугает. —Но это ведь не значит, что он опасен.

Она повернулась к нему спиной: —Ты сюда не войдешь, извини.

Тренер Ваймак звонит ему еще до того, как он дошел до коридора, его голос такой яростный, что кажется ледяным —Забавная штука сейчас произошла, —сказал он, стремясь к веселью, но приземляясь где-то у невыразимой ярости. —Наш новобранец появился в моей квартире после того, как я узнал, что он провел прошлую ночь с вами. Тащи свою задницу сюда, Миньярд. Сейчас же.

Эндрю не привык, что его перехитряют. Держа свою семью подальше от других Лисов, он создал барьер безопасности. Если им все равно, они не будут слишком привязываться.

Никто не пострадает.

Нил, намеренно или нет, выработал эту несфокусированную привязанность за несколько недель. Монстр, который играет человека, лучше, чем многие другие люди. Ирония не ускользнула от него.

Нила нигде не было, когда Эндрю вошел в квартиру Ваймака, но душ выключается под яростные крики хозяина квартиры, и внимание Эндрю сразу же переключается на истинную угрозу среди них.

Нил, розоватый от солнца, выглядит таким маленьким и беззащитным в рубашке Ваймака. У Эндрю есть вопросы, которые хотят вырваться из его рта, но Нил начинает первым, не моргнув, переходя на немецкий.

—Я не крыса. Я встретил Кевина, когда мы был детьми, потому что наши семьи вращались в одних кругах. Мой отец работает на Морияма. Когда он начал подворовывать, семья Рико убила моих родителей. Я сбежал с деньгами, которые они украли, и с тех пор я в бегах.

Эндрю не тупой, даже если Нил так думает. Эта история — правда, даже если это не так, но давление сейчас может закрыть все будущие возможности допроса.

Отец Нила, работающий на японскую мафию на низком ранге, наименее интересная здесь вещь.

—Что ты такое?

Нил пожимает плечами:

—Вампир, ты же знаешь.

Да, но до сих пор странно слышать, как Нил признается в этом так небрежно.

—А Кевин?

Глаза Нила снова карие, лишь слабый намек на зимнюю голубизну за линзами.

—Я тренировался с ним и Рико, когда был ребенком… человеческим ребенком, —добавляет он, и это неинтересно, когда Нил так просто говорит о собственной смерти. — Кевин не узнает меня в таком виде. Я не знаю, сможет ли Рико. Я планирую уйти до этого.

—Зачем вообще рисковать?

Для человека, что так не хочет быть мертвым, это идиотский шанс, но голос Нила ломается, когда он называет себя никем, и что-то интуитивное и жизненно важное просыпается внутри Эндрю от этого звука. Собака, реагирующая на звук свистка; волк, отзывающийся на лай товарища.

Эндрю ценит немного вещей в жизни, что он не может потрогать руками. Верность и честность могут поторговаться, но это? Это что-то действительно редкое.

И так же, как и другие Лисы, Эндрю оказался втянутым в орбиту Нила Джостена.

***

Второй раз: Ноябрь в Колумбии

***

Нил становится массой полезной информации после того, как он соглашается на сделку с Эндрю о безопасности в обмен на удержание внимания Кевина. —Сколько тебе лет? — спрашивает Эндрю, сидя на краю стола возле окна общежития. —Правду. — Девятнадцать, — говорит Нил, и его рот искривляется в усмешке, когда он улавливает скептицизм Эндрю. —Честно. Я мертв всего несколько лет. —Что случилось? Чем больше Нил рассказывает ему, тем больше это кажется невероятно тщательно продуманным пранком. —Как я умер? —пальцы Нила бессознательно поглаживают точку высоко на его груди: — Выстрел. Я в это время был в Греции. Я не собирался оставаться, но у моей матери там были контакты, и я не мог уйти, не научившись контролировать себя. —Чтобы не съедать людей. Эндрю затягивается последней сигаретой, конец которой почти весь покрыт пеплом. Жизнь Нила захватывает его так, как мало что может, когда он не принимает таблетки. Нил говорит о местах и моментах, будто они старые, как будто он так далек от забот настоящего мира, в котором Эндрю хочет прижать его к месту. —Я не ем людей, — ворчит Нил, но в основном это по-доброму. Ему нравится говорить с Миньярдом обо всем, и Эндрю может видеть, как напряжение спадает с его плеч в настоящем времени. —Мы называем это жаждой. Это… Нил крадёт сигарету, которую достает из пачки, нервно теребя тонкую палочку. Эндрю жадно наблюдает за тем, как они двигаются, желая успокоить их своими собственными, желая знать, как они будут ощущаться на его коже… —Это как балансировать на острие ножа, — наконец говорит Нил, поднимая руку между ними с незажженной сигаретой, зажатой между большим и указательным пальцами. —Слишком много крови, и ты просто мечтаешь об этом еще больше, жажда растет в геометрической прогрессии. Он наклоняет сигарету набок зажженным концом вверх. —Слишком мало крови, и ты начинаешь голодать. Пепел осыпается с кончика сигареты по полу. Драматизм, который Эндрю не может не оценить, даже если его бровь дергается от этого беспорядка. —А голодный вампир — опасное существо, ради крови в этот момент ты готов на все, истощить кого угодно. Слишком легко переборщить. Обратить кого-то… —Так что вместо этого ты крадешь ее, —говорит Эндрю, демонстративно стряхивая табак со своих штанов. —Свежая — самая классная, но, пока она не протухла, кровь всегда будет кстати, — улыбка Нила становится немного острой. —Если только ты, конечно, не знаешь кого-нибудь, кто готов отказаться от нескольких пинт в месяц. Миньярд прикусывает язык до боли, сдерживая предложение за зубами. Слова Нила — и насмешка, и напоминание одновременно. Что он опасен, что Эндрю не должен так желать обнажить свое горло под зубами лжеца. Но он хочет, и это желание сильнее, чем таблетки; сильнее, чем апатия, царапающая его грудь. Он видел, как Джостен контролировал свою жажду, даже если отказывался контролировать свой характер. На что это будет похоже? Больно ли? Будет ли Эндрю чувствовать, что жизнь утекает? Привел бы Нил его на край жизни, наклонив его через этот край, пока Эндрю не найдет что-то, для чего можно продолжать дышать? Он не знает, как и Нил, что сказать.

***

Шоу Кэти Фердинанд — это пожар в мусорном контейнере, который Нил тушит бензином. То, что Рико преследует их, не шокирует Миньярда после прошлого года угрожающих поз и детских угроз, однако убийство — это шаг вперед по сравнению с тем мелким вандализмом. Даже Джостен, чудовище-нежить, которым он является, борется с последствиями своих высказываний по поводу самопровозглашенного Короля Воронов. —Если бы я знал, я бы мог что-нибудь предпринять, — говорит Нил зловеще и плоско. —Сет не должен был умереть из-за меня. —Но это произошло, поэтому научись с этим справляться. Честно говоря, Эндрю думает, что из Гордона получился бы отвратный вампир. Слишком много ярости, слишком мало самоконтроля. Нил не ценит его честность, но Рейнольдс делает это, и, хотя они проигрывают в игре против Воронов, Кевин, наконец, учится стоять на своем, как Лис.

***

Французский язык, по мнению Эндрю, переоценен. Нил и Кевин шипят друг на друга, осыпая друг друга колкостями, обмениваясь секретами, которые Эндрю не терпится узнать, но это любопытство становится необходимостью, когда Моро говорит что-то, пугающее обоих его непростых подопечных и заставляющее их отступить. Кевин тянется за ближайшей бутылкой. Нил тянется к телефону, который, по его словам, он так ненавидит. Эндрю не хочет, но знак доверия согревает его изнутри. Он дает им ночь, для того чтобы разобраться в тишине корта, исправить любые разногласия, вызванные словами Моро. Плечи Кевина опускаются от горя, когда Эндрю спускается с внешней лестницы. Он уже летает, охваченный искусственно созданной эйфорией, всегда кажущейся неуместной с Лисами. Его глаза то и дело перескакивают на Джостена, на бледность его щек, длинные линии ног, решимость в изгибе рта. Он переключается на английский, когда слышит приближение Эндрю. —Кроме того, теперь у меня есть защита. Взгляд Дэя перемещается на Эндрю, и в нем появляется сомнение, прорастающее семя идеи, что, возможно, Миньярда недостаточно для этого боя. Это раздражает. —Так мало веры в меня, Кевин Дэй, — говорит он, потому что его рот — это поезд, бегущий далеко вперёд, щелкающий звук его зубов, кусающих губы между словами, доставляет удовольствие. — Я обещал, не так ли? —Это не имеет значения, — решительно говорит Кевин. —Рико считает его своей собственностью. Он придет забрать. Это непостижимо; полная противоположность всему тому, чем является Нил Джостен. Нил — дым сигареты Эндрю, летающий между первым вдохом и следующим. Он вспышка неизвестной эмоции, заставляющей скрипеть рёбра Эндрю подобно старым половицам, когда игра становится напряженной, и ему приходится закрывать ворота. Нил никому не принадлежит: ни Рико, ни Кевину, ни даже Эндрю, хотя часть его отчаянно хочет этого. Он предлагает защиту, предлагает ключи и кровь, как будто однажды он найдет правильный пароль, и Джостен перестанет быть каким-то неприкасаемым богом и пустит корни на любой почве, на которую планирует ступить Эндрю. —Пусть приходит, — говорит Нил, и в его голосе звучит что-то угрожающее и неземное. —Если он знает, кто я такой, тогда он узнает, что я. В этот момент все в нем острое: начиная от положение его челюсти, заканчивая уголками его ухмылки и клыками, удлиняющимися над мягким изгибом рта, о котором мечтает Эндрю. Это отвлекает, это отвлекает, и Эндрю, оглядываясь назад, понимает, что именно в этот момент он потерял фокус. Потому что Рико приходит за ними, но не через Кевина или Нила. Он приходит за Эндрю.

***

В своих самых диких, потаённых мечтах он забывает об этом виде боли, даже если он помнит всё остальное. Он под кайфом, но этого недостаточно, потому что его спину по-прежнему сводит судорогой при каждом шаге от резкой боли его бедер и во внутренностях. Они собираются отослать его, их шепот скользит по коже Эндрю будто кончики пальцев по синякам. Синякам, подобным тем, что были под глазами Нила; те, которые могли бы оставить пальцы Эндрю, если бы он достаточно сильно сжал мягкое, податливое горло под рукой. Я обещал Кевину. Я обещал тебе. Он не произносит последнего, но Нил все равно читает. Эндрю Миньярд, может быть, и сломан, но Эндрю Миньярд ни при каком условии не нарушает ни своего слова, ни своего обещания. Однажды произнесенные, они будто привязываются ко всему его существованию, как будто достаточное число обещаний, словно камни в карманах, не дадут Эндрю уплыть. Он понимает, что у них есть аудитория, даже сквозь дымку лекарства, поэтому он рычит на этот раз по-немецки. Довериться ему? Довериться Нилу, который лжет и лжет, в тоже время будучи одновременно и самым смертоносным, и самым прекрасным существом из всех, что Эндрю когда-либо видел, однако он всего лишь еще одно обещание, брошенное ему в карман. Он нарушит свое обещание, данное Нилу, если оставит ему Кевина. —Укуси меня, — говорит Эндрю, прежде чем его мозг догоняет преступный рот. —Обрати меня, и пойду. Я доверюсь тебе. Одно за другое. Это звучит как равная сделка, но лицо Нила на мгновение морщится. —Ты этого не заслуживаешь. И, ох, Эндрю думал, что это избавит его от особой боли. Его кожа дрожит, словно хочет свернуться, как бумага, тронутая жаром пламени. Нил цепляется за рукав его толстовки, когда Миньярд пытается отстраниться. — Не так, как ты думаешь, не так, как… — Он кусает губу тупыми человеческими зубами, проводит языком по губам, выдавая беспокойство. —Не сейчас. Не так. Спроси меня с чистой головой. Ты заслуживаешь лучшего. Нил Джостен не первый, кто сказал это Эндрю, но он всего лишь второй человек, которому Миньярд поверил. — Что ты дашь мне взамен? Джостен просовывает его руку себе под рубашку, пока кожа Эндрю не прижимается к поразительно теплому телу и дикости шрамов на животе Нила. Легко забыть, что эта плоть мертва, когда она наполнена ужасной, опьяняющей жизнью. Эндрю хочет вонзить пальцы в мясо Нила; хочет, чтобы наркотики вымылись из него, для того чтобы он смог отличить искусственно созданную эйфорию от того, как ощущает себя сердце, впервые в жизни бьющееся как живое. Этого всё еще недостаточно, чтобы Эндрю передал камень обещания безопасности Кевина тому единственному человеку, отчётливо понимающий всю важность и серьезность этого. Нил открывает рот и выравнивает чашу весов. Эндрю выходит из дома с именем, тающим на языке.

***

Третий раз: Райские Сумерки.

***

В Райских Сумерках очень жарко и многолюдно в разгар очередного лета в Каролине. Эндрю носит свои самые тонкие повязки, но воздух липнет к его коже, завивает волосы на затылке Нила, пока искушение прикоснуться не становится слишком сильным, и Джостен не откидывает голову назад в колыбель рук Эндрю, обнажая свое уязвимое горло перед толпой. Он так просто сдается Миньярду, изгибаясь под его руками, будто он не высший хищник, будто он не мог растерзать Эндрю на куски, если бы захотел. Эндрю кивает в сторону бара, беря в руки их пустой поднос с липкой столешницы. —Последний раунд. Нил усмехается, его глаза светлы и наэлектрезованы в свете огней клуба, он бесшумно и легко соскальзывает со своего стула. Он занимает особую роль в путешествии сквозь извивающуюся толпу, потому что в Ниле есть что-то, что-то в его присутствии, заставляющее расходиться толпу и поворачиваться головы. Эндрю рассматривает уходящего Нила от макушки темно-рыжих волос до стройных, сильных плеч и тонкой талии. Нил может сколько угодно утверждать, что в его очаровании нет ничего сексуального, когда он голоден, но рукам Эндрю приходится сжимать деревянный поднос, чтобы не протянуть руку. К сожалению, не все в клубе обладают его сдержанностью. Мужчина выскальзывает из толпы, его чувство самосохранения находится на нуле, поскольку он обхватывает талию Нила двумя огромными руками и сбивает его с пути к бару. Он возбужден, но не враждебен, и Эндрю знает, что только удивление делает Нила легко перемещаемым. —Хэй, я наблюдал за тобой всю ночь, — сказал мужчина, приподняв уголок рта в самодовольной улыбке. Ревность — бесполезная эмоция. Если Эндрю желает чего-то, он либо это получает, либо пытается перестать хотеть этого. Годы, будучи забытым ребенком, стали уроками практичности и владения собственностью. Тело может быть взято и использовано, однако личность никогда не может стать собственностью. Позвоночник Нила изгибается, когда он наклоняется к мужчине, не понимающем угрозы, которую он обхватил пальцами. Эндрю стоял достаточно близко, чтобы услышать его предложение, увидеть изгиб челюсти Нила и как его зубы удлиняются за губами. Он чувствует грохот слов в груди, когда Нил откидывается на него. —Я ненавижу, когда моя еда говорит, — шипит он, и руки мужчины в леденящем страхе ускользают. У Эндрю есть частичное представление о том, как выглядит Нил: дикие, широко раскрытые глаза, бледная кожа, внезапный запах страха. Мужчина отползает, слишком напуганный, чтобы даже закричать. Нил снова кладет голову Эндрю на плечо, его тело подпрыгивает от смеха, и Эндрю не должен считать его горячим, но он это делает. —Это было драматично, — говорит он прямо, его губы едва касаются ушной раковины Нила. Нил разминает голову и мычит: —Голод делает меня злым. Он не лжет, и Эндрю напрягается при этом напоминании. Нил не ел несколько недель, однако продолжает отказываться от свежей крови, предлагаемую другими Лисами, когда его острые зубы объединяются с колючим языком на корте. Тут есть история, о которой Эндрю не знает, какая-то скрытая травма, заставляющая Нила доводить жажду до предела. Однако Эндрю может догадаться, что и в этой последней пробоине Мэри Веснински оставила свою подпись. Тупые человеческие зубы царапают его точку пульса, перехватывая дыхание и выбивая его из колеи его мысли. Нил прижат к груди Эндрю достаточно близко, чтобы почувствовать его интерес, даже имея между ними деревянный поднос. Это рождает дикий план. Он тащит их обратно к столу и быстрым движением толкая пустой поднос в грудь Ники. —Забери эту хуйню. После он цепляет пальцы за петли для ремня на джинсах Нила и тянет их в сторону заднего выхода. Переулок не совсем темный, несмотря на цвет ночи вокруг. Яркий свет одной мерцающей лампы безопасности бросает холодный отблеск на влажные кирпичи, когда Эндрю тянет Нила вниз по лестнице за пояс штанов. Пальцы трясутся от чего-то пьянящего и гудящего. —Да или нет? — спрашивает он, когда его спина упирается в кирпичную стену, находящуюся вне круга бледного света. Голубые глаза Нила неестественно ярко сверкают в темноте, когда он толкает Эндрю спиной к стене, ни разу не касаясь его. Звук чего-то острого, царапающего кирпичную кладку, заставляет его кожу покрыться мурашками. Они оба гордятся своим умением контролировать себя, но есть ещё что-то, что нужно сказать о самоконтроле: это потеря, жажда чего-то до такой степени, что приходится подчиниться потребности в этом. Эндрю следует опасаться того, что он оказался заперт клетке с монстром, но он этого хочет. Он этого желает. Предплечья Нила сгибаются, когда он впивается когтистыми пальцами в стену по обе стороны от головы Эндрю; его "да" выскальзывает как шипение воздуха, которое Эндрю сглатывает. Поцелуи не должны быть такими волнующими, не после нескольких месяцев присутствия одного и того же рта, одного и того же имени на его губах. Нил не должен чувствоваться так по-другому во всех смыслах: сладкий запах газировки в дыхании, пульсирующее тепло кожи, которая должна быть холодной, но на самом деле это не так, вкус его… Эндрю отрывает рот, чтобы ахнуть в звездной ночи, и дрожит, несмотря на жару. Нил ведёт влажным языком вниз. Открытый рот опустился вниз, чтобы пососать шарнир челюсти, вытягивая кровь на поверхность. Его сердце единственное, что бьется между ними, и он чувствует это повсюду: в кончиках пальцев, между ног, в ушах. И Эндрю с жаром осознает путь, проходимый ртом Нила. Он ведет по линии его сонной артерии. Тонкие когти нежно царапают его волосы, намека на опасность достаточно, чтобы довести удовольствие Эндрю до предела. Он мог бы кончить вот так, думает он, почти не тронутым, если не считать когтей на голове и рта на шее. Он быстро сползает по стене и обнимает Нила за талию, всовывая кончики пальцев в верх джинсов и следуя от его спины до изгиба задницы. Нил издаёт такой звук, от которого воздух вокруг них вибрирует, заставляет крошечные кусочки осыпающегося кирпича падать на их одежду Эндрю закидывает и обхватывает сильные бедра Нила, притягивая его ближе, ближе. Он чувствует горячее дыхание, отпечаток вытянутых зубов на чувствительной, покрытой синяками коже шеи, и его собственный контроль наконец рушится. — Сделай это, — отрывает он, выгибаясь от сырости кирпичей за спиной. —Укуси меня. Нил издает обиженный и отчаянный звук, сворачиваясь калачиком так близко, что Эндрю не может понять, где заканчивается его тело и начинается тело Нила. Его бедра раскачиваются, прижимаясь к крепким мышцам бедра Нила, в то время как эти чертовы зубы царапают его пульсирующую артерию… Нил отскакивает от него. Эндрю едва видит, как он движется в темноте: размытое пятно тени и кожи, когда он ударяется спиной о стену, тыльная сторона ладони прижата ко рту. Он смотрит на него дикими глазами в ужасе, и жар с возбуждением моментально вытекает из Эндрю. Он снова дрожит, но уже от холода. — Нил… — начинает он, но Нил качает головой, падает, борясь за контроль над своим телом, над самим собой, против жажды, терзавшей его. Его ногти царапают кровавые линии на лице, на шее и челюсти, и вздох, который он издает, разбит и яростен. — Какого хуя ты сделал это? Прошли месяцы с тех пор, как Эндрю видел Нила по-настоящему, серьёзно разгневанным. Прошло еще больше времени с тех пор, как этот гнев был направлен на него. Что-то неприятно тянет его грудь, когда он видит, как рука Нила дрожит, вытирая рот, и выражение его лица все меньше и меньше похоже на ярость, а больше похоже на предательство. —Тебя нужно кормить. Я предлагаю, — говорит он ровно и отстранено. Это не подлежит обсуждению. Нил цепляется за себя и остатки своей человечности, а Эндрю жаждет стать опорной точкой, держащей его здесь. —Мне не нужно, чтобы ты учил меня тому, как позаботиться о себе, — тон Нила ядовит. Эндрю смотрит на его темные от пота волосы с недобрым скептицизмом. —Ясно. Дыхание Нила громкое, резкие вдохи прерываются дрожащими выдохами. Его тело в состоянии шока возвращается к старым привычкам. Эндрю трогает синяк на своей шее, и ему приходится стиснуть зубы от порыва желания, пронзающем его. Он боялся, что Истхейвен избавил бы его от тоски по зубам, но Эндрю продолжает хотеть, чтобы Нил укусил его с той первой ночи в Райских Сумерках, даже сейчас он все еще хочет этого. —Ты укусил Моро, — говорит он, давая жизнь факту, сидящий в глубине его сознания на протяжении недель, вытаскивая его из темноты в пространство между ними. —В Эверморе. Нил вздрагивает от этого напоминания. —Я собирался умереть, я сделал это не потому, что хотел. —Ты уже мертв. Здесь они проводят черту. Эндрю никогда не цеплялся за жизнь, за человечность, как это делал Нил, и то, что он стал настоящим мальчиком, только усугубило проблему. Нил, как бы он этого ни желал, не может перестать быть тем, кто он есть. Независимо от того, насколько он морит себя голодом, сколько бы он ни играл в человеческие игры со своими друзьями-людьми. Он всегда будет монстром для мира. Эндрю отходит от стены, а Нил выпрямляется, оглядывая переулок ошеломленными глазами. Он все еще возбужден, все еще выделяет что-то под кожей, что вызывает у Эндрю желание подойти и обнажить горло, но вместо этого он стоит на своем. Возможно, проблема не в отчаянной потребности Нила быть тем, кем он не является. Возможно, проблема в Эндрю. Эта мысль вытесняет оставшуюся похоть из его крови, заставляет кончики пальцев болезненно сжаться в кулаки. —Если это не я, то пусть это будет кто-то другой, — говорит он отстраненно и отрывисто. —Смотреть, как ты отрицаешь свою натуру становится скучно… —Я не хочу причинять тебе боль. Признание едва слышно, но уши Эндрю были настроены на голос Нила с самых первых слов. Он слышит его ясно; страх, голод и пугающее признание, что все не в порядке. —Я переживаю, что если начну, то не остановлюсь, что переборщу. Слова вырываются из него, когда руки Нила трясутся, а горло перехватывает от посторонних эмоций. —Мне нужно больше, чем я могу попросить тебя. Эндрю проводит пальцами по краю нарукавных повязок, чувствуя там тяжесть ножей. Его утешение перед лицом каждой хуйни, которую они сделали не так сегодня вечером. В глубине его памяти хранится список, погребенный между волнением от раскрытия секретов Нила. Местные банки крови. Он вытаскивает ключи из кармана, металлический звон привлекает рассеянное внимание Нила. —Пойдем, — говорит он, поворачиваясь к концу переулка. Если Нил не примет то, что предлагают, Эндрю придется предоставить что-то еще.

***

Четвёртый раз: Дорога где-то между Пальметто и Бостоном

***

Эндрю не видит другую машину. Это то, что осталось с ним. Эндрю помнит то, что другие забывают, но он не увидел машину, пока не стало поздно. Он на секунду оторвал взгляд от дороги; теперь они в разных командах: Нил по-прежнему Лис, но Эндрю — Сирена, и прошли недели с тех пор, как Нил был с ним, живой и счастливый, и Эндрю не может остановить свой взгляд, постоянно уходящий от зелёного света спереди. Нил смеётся, откинув голову назад, его волосы очерчены огнём заходящего солнца, а Эндрю не против запомнить этот момент на всю оставшуюся жизнь. Затем взгляд Нила метнулся влево, его рука дернулась, чтобы повернуть руль так быстро, что Эндрю не успел заметить, как потерял контроль, пока другая машина не врезалась в заднюю часть мазерати, и они вдвоём закружились на перекрестке. Мир Эндрю расплывается между внезапной темнотой бессознательного состояния и слишком ярким сияние вечернего солнца, небо превращалось в калейдоскоп цветов, прежде чем машина резко остановилась на крутом склоне канавы. Его останавливает жёсткая линия ремня безопасности, тело одновременно слишком тяжёлое и слишком легкое. В ушах звенит, Эндрю не узнает своего голоса в пронзительно вое, пока слух не возвращается с внезапным, резким облегчением. —Эндрю! Эндрю! Нил появляется в его поле зрения, как кусочек чего-то идеального в мире несовершенства. Что-то горячее и липкое стекает по его шее, кончики пальцев онемели, становясь холодными, и Эндрю бы осознал, что все это должно его беспокоить, если бы мир казался сейчас более реальным. Волосы Нила мерцают в отблески фар автомобиля, паутина осколков лобового стекла заставляет Миньярда чувствовать себя мухой, попавшей в ловушку. Его шея пульсирует от жгучей, обжигающей боли, пока он пытается повернуть голову, а на задней части языка чувствуется вкус металла. —У тебя в волосах стекло,— пытается сказать он, однако слова вырываются хриплым стоном, слишком влажным, чтобы казаться здоровым. Волосы Нила — это нимб в затухающем свете, эфемерные и неприкосновеные, когда он проводит трясущимися руками по треснувшему экрану телефона. —Алло? Мы... мы попали в аварию... Эндрю видел Нила в его наиболее уязвимом состоянии, когда он был раздавлен, но при этом готов истекает кровью за всех, кроме себя, но Миньярд никогда не слышал, чтобы его голос так дрожал. В груди зарождается паника, в затуманненое сознание закрадываются намеки на то, что с Эндрю, должно быть, что-то не так. Машина зловеще наклоняется, когда Нил оборачивается на перекрекресток, повторяя их местоположение в телефон, пока отчаяние и гнев пронизывают его тон. Эндрю смотрит на него между морганиями, которые кажутся ему слишком длинными, очень медленными. Ему не хочется упустить какой-либо момент, не хочется отрывать взгляд от Нила, но мир приходит к нему в моментальных снимках каждый раз, как он закрывает глаза. Нил наклоняется, чтобы проверить глаза. Кровь непрерывно капает на логотип в центре руля. Небо, малиново-розовое и ярко-оранжевое, переходит в индигово-синий и приглушенно-фиолетовый. Голова и шея болят, ноги холодные, неподвижные в ботинках. Он пытается дотянуться, когда Нил роняет телефон в подстаканник между ними, но пронзающая позвоночник боль превращает мир во тьму. Эндрю приходит в себя, когда Нил держит пальцы на его пульсе, а паническое дыхание ерошит влажные волосы. —Давай, давай, где ебаная... Эндрю? Большой палец Нила касается его подбородка нежной лаской в океане боли. —Ты со мной? —Нил. Это единственное слово, которое он помнит, пока его разум парит на расстоянии шести футов над телом. Он чувствует, как что-то уходит из него, и это удивляет. Он не догадывался, что что-то в нем ещё осталось, способное уплыть. Эндрю всегда казалось, что смерть станет благословением, когда бы он не встретил её. Усталый вздох в конце тяжелой жизни. Но теперь, когда ему есть за что цепляться, он чувствует потерю, ещё одна несправедлива кража, когда все, что он когда-либо желал, прями здесь ждёт его. Настало ужасное осознание того, что он хочет жить, однако решение вновь не в его руках. —Я умираю, — спокойно говорит он Нилу, издающему обиженный звук и пытающемуся продвинуться ближе, не причиняя вреда Миньярду. — Я не хочу умирать. —Нет,— рявкает на него Джостен, скрежет зубами от бессильной ярости. —Я не позволю этому случиться. Зрение Эндрю больше не фокусирется, оно размытое и тёмное по краям, иногда слишком острое, когда он смотрит на темнеющую дорогу. Он постепенно ускользает вбок, но Нил не знает, не может знать, насколько это плохо. Он вдыхает, и боль теперь не такая сильная; все, что ниже рта, теряется в леденящем онемении. —Укуси меня, –невнятно произносит он, ненавидя собственную звучащую слабость. —Если все станет плохо, я хочу... Это ужасная ответственность отдавать кому-то защиту собственной жизни от смерти. Эндрю не представлял, насколько это тяжело, даже при Аароне, при Ники, при Кевина. Эндрю абсолютно точно осознает две вещи в этот момент: его жизнь всегда была обузой и Нил, если бы у него был выбор, снова бы принял бы эту ответственность вновь и вновь. Он бы не просил, зная, что Нил не сможет этого выполнить. Кончики пальцев Джостена горячие на его щеке. Эндрю не понимает, когда успел замёрзнуть. —Если все станет плохо, —повторяет Нил, давая торжественно обет. Его голос звучит так далеко, как низкий гул океана, когда полностью ракушку к уху. Миньярд никогда не был на пляже, но ощущает запах соли в воздухе, слышит крики низко летящий чаек. Они похожи на сирены скорой помощи, и дрожащие пальцы Нила замерзают. —Эй, эй —его голос звучит нежно и печально, прямо у уха Эндрю. —Они здесь. Не спи. Оставайся в сознании. Однако Эндрю ускользает в небытие

***

Он просыпается мучительными приступами. Осознание приходит к нему во всех смыслах — ровный писк-шип машин, шепот воздуха и тихий шаг кроссовок с резиновой подошвой по вощеному кафельному полу. Кровать под ним жесткая, почти пластиковая под колючими хлопковыми простынями. Он чувствует укол в сгибе локтя, когда дергает рукой, но болезненное сокращение жестких, ушибленных мышц после нескольких часов бездействия поглощает этот легкий дискомфорт. Воздух у его лица прохладный, но затхлый, заставляющий заднюю часть горла щелкать, когда он пытается сглотнуть. Эндрю понимает, что он в больничной палате, еще до того, как открывает глаза. Больницы создают ощущение, что реальность слишком тонкая, слишком близкая ко сну. Время может замедлиться до ползания или промелькнуть за секунды, если вы не будете осторожны и не осознаете его течения. Ночью, когда он просыпается, тусклый свет из коридора бросает тень в комнату. Занавеска частично задернута вокруг его кровати, тонкая полоса уединения, пока Эндрю сгибает свои теплые пальцы ног, жесткие пальцы рук. Он жив, и если судить по писку кардиомонитора, он все еще человек. Канюля маячит перед глазами, когда он оглядывается, но комната пуста. Эндрю один. Отсутствие Нила, хмурящегося на пустом сиденье рядом с ним, заставляет пискнуть монитор быстрее. Он не помнит, пострадал ли Нил в аварии, мог ли Нил вообще пострадать, щупали ли незнакомые медицинские работники пульс Нила и не обнаружили ли его отсутствие, была ли авария случайной... Треск занавески заставляет его вздрогнуть, его шея и плечи покалывают от боли. Его мозг ощущается как помятый фрукт, запертый внутри очень тонкого стеклянного шара, когда он резко поворачивает голову влево и видит... Нил . В свете, льющемся из коридора, Нил становится знакомой тенью, очертанием тьмы, к которой Эндрю не может не тянуться, потому что Нил всегда тянется в ответ. Их пальцы встречаются в пространстве между ними, точка контакта, которая должна расколоть ночь, учитывая, сколько напряжения Эндрю высвобождает в мир при этом прикосновении. Нил цепляет ножку стула позади себя, когда он приближается, переплетая их пальцы в хватке, которая слишком крепка. —Ты... — Нил, его красноречивый, красноречивый монстр, запинается. —Как... что-нибудь болит? —Все болит, — хрипит Эндрю и позволяет Нилу суетиться, выливая содержимое его бутылки с тепловатой водой ему в рот. Нил не из тех, кто беспокоится о людях, но сейчас он волнуется, а забота успокаивает его.—Что случилось? Нил зажимает пустую бутылку между бедер, его свободная рука трясется, когда он закручивает крышку. Его взгляд скользит по Эндрю, вниз по его челюсти, по его груди, чтобы остановиться там, где, как он знает, все еще бьется сердце. —Пьяный водитель проехал на красный, — говорит он, и его голос — холодное предупреждение о ярости, которую он помнит. —Он даже не нажал на тормоза... Нил делает глубокий вдох, поднимает пустую руку, чтобы нежно обхватить ею Эндрю. Он смотрит вниз и видит знакомый черный хлопок, даже если вес его ножей отсутствует. —Ты ударился головой об окно, когда он в нас врезался, — тупо говорит Нил. —Мы вылетели в канаву. —Ты схватился за руль,—Эндрю вспоминает аварию по частям, кусочками мелькающих образов, которые заставляют его брови хмуриться от боли. —Ты понял... —Если бы он врезался в тебя прямо на такой скорости, он бы тебя убил.— Нил качает головой, наклоняясь и прижимаясь лбом к тыльной стороне ладони Эндрю. —Я так и думал. —Я в порядке. Эндрю понимает, почему Нил годами повторял эту избитую фразу: невозможно утешить человека, если ты не можешь понять масштаб его горя. Нил резко вскидывает голову, его глаза — самые горячие точки в мерцающем пламени ярости. — В порядке? В порядке? Ты был без сознания две недели. Они позвонили Аарону, прежде чем позволили мне увидеть тебя, они.. Нил отпускает его руку, чтобы схватиться за собственные волосы, прежде чем провести руками по лицу. Эндрю с тихим недоверием наблюдает за явным горем Нила из-за простой возможности того, что Эндрю мог не проснуться. Две недели — это так мало и так долго. Это такой промежуток времени, который Эндрю не может осознать, настолько он устал. —Ты бы не дал мне умереть, — говорит он, уверенный в этом. Он помнит свои слова, сказанные до этого — восход солнца, Абрам, смерть, — но смерть больше не является истиной между ними. Теперь между ними есть еще одно слово, слово более постоянное и вечное, которое Эндрю хранит при себе. Он еще не произнес его и не сделает этого сейчас. Нил опирается локтями на край кровати, прикрыв рот сложенными чашечкой руками. Он смотрит на Эндрю, словно все еще не может в это поверить, его тревога борется с облегчением от пробуждения. —Я никогда не хотел, чтобы с тобой было так же, — тихо говорит он, напоминая ему об их разговоре на кухне в доме в Колумбии, который они больше не называют так. —По необходимости. Вынужденно. Я не буду таким, как они. —Я не позволю тебе, — бормочет Эндрю, откидываясь на неудобную кровать. Усталость бьет его так же, как та машина, и этой мысли достаточно, чтобы заставить его рассмеяться. Выражение лица Нила хмурится, прежде чем разгладиться, и улыбка, словно рассвет, приподнимает уголки его рта. Эндрю закрывает глаза и протягивает руку, чтобы обхватить запястье Нила, в то время как его тело становится тяжелее, а моргание замедляется. —Мне нужно позвать медсестру, — бормочет ему Нил, беря Эндрю за руку и потирая большими пальцами мозолистые пальцы и ноющие костяшки. —Я сказал им, что мы помолвлены, так что старайся не рассказывать все как есть, иначе они выгонят меня. —Сначала получи диплом, а потом поговорим, — вяло говорит ему Эндрю, радуясь, что остался жив, чувствуя улыбку Нила на своей ладони, прежде чем заснуть.

***

Пятый раз: дом в Колорадо

Пенсия подкрадывается к Эндрю незаметно. Обычное рястяжение, послужившее этому, разрывает мышцу в колене до такой степени, что ему говорят, что лучшим выходом будет сохранить свое тело на всю оставшуюся жизнь. Эндрю посещает семь врачей, прежде чем позволяет своей команде сделать заявление, и удаляет все социальные сети со своего телефона на обозримое будущее. Он считает, что в тот момент, когда он начинает полагаться на экси, видеть в этом постоянную, утешающую рутину, он с этим покончил. Они запирают плексигласовые двери, и впервые Эндрю оказывается снаружи, заглядывая внутрь, его тело распадается перед его волей. Нил не позволяет ему валяться, хотя он и пытается. Навязчивая невесомость, состояние бестелесного бытия в перспективе быть ненужным. Нежеланным. Эндрю никогда не думал о старении, потому что так долго он не думал, что у него появится такой шанс, и мысль о том, что его жизнь растянется перед ним, теперь кажется... пугающей. Но когда на нем руки Нила, это кажется не таким уж и болезненным. Лед в мешке на колене давно растаял, конденсат заставляет ползущие струйки дрожащей холодной воды змеиться по его бедру, чтобы скапливаться в складке паха. Было время, когда мысль о том, чтобы лежать вот так, заставила бы его желудок сжаться, но теперь, когда его ноги широко расставлены, а Нил осматривает его опухшее колено, все, что Эндрю чувствует, — это легкое приятное раздражение. —Я думаю, что он спускается, — говорит Нил, прохладнее обычного проводя пальцами по тонкой, ушибленной коже, все еще заметно черно-синей спустя недели после реконструктивной операции. —Ты уверен, что это не больно? Эндрю качает головой. Боль зависит от опыта взаимодействия с ней — Эндрю знает это как факт. Боль в колене — ничто по сравнению с другими болями за эти годы. Это боль исцеления , и это то, что имеет значение. Нил бросает на него взгляд один, другой, давая понять о своих намерениях, прежде чем опустить губы, чтобы мягко и крепко поцеловать изгиб его колена. В этом прикосновении нет ничего изначально соблазнительного, ничего сексуального, но желудок Эндрю все равно согревается, а нос Нила дергается, словно он чувствует запах. На его щеках появляются ямочки, когда он борется с ухмылкой, прекрасно зная, что Эндрю нравится, когда он немного дерзкий. Этот красный рот слегка скользит по его колену, губы цепляются за колючки волос там, когда он спрашивает: —Да? Несмотря на то, что они уже давно перешли от строгого «да или нет» к « да, пока не станет «нет», бывают моменты, когда Нилу нужна эта уверенность, а Эндрю — это обещание. —Да. Дыхание Нила горячее, оставляет влажный след на чрезмерно чувствительной коже, когда он гоняется за полоской прохладной воды по бедру Эндрю. Шорох его языка по тонким светлым волосам заставляет его нетерпеливо приподнимать бедра, передняя часть его боксеров натягивается, когда Нил приближается к его паху. Его сердце колотится как барабан в груди, в тех местах тела, где кожа достаточно тонка, чтобы чувствовать его, — на горле, запястьях, члене и в том месте, над которым нависает рот Нила, тупые зубы которого царапают розовую кожу. Он оставляет там маленькую отметину, недостаточную, чтобы оставить синяк, но достаточную, чтобы кожа начала покалывать, когда Нил проведет по ней клыками, — небольшого намека на невидимую опасность, достаточного, чтобы высунуть головку члена Эндрю из прорези в его боксерах. Нил не ухмыляется, но его самодовольного удовлетворения достаточно, чтобы заставить Эндрю оторвать голову от бедра. —Некоторые из нас стареют, Нил, — многозначительно говорит он. Нил выглядит так же великолепно, как и всегда; его тело достигает пика и остается там, вирус в его крови — возобновляемый ресурс имитируемой молодости. Взгляд Нила скользит по торсу Эндрю, его толстому туловищу, испещренному утренним солнечным светом, струящимся через окно их спальни. Он больше не подросток, и ранние порции мороженого прилипают к его ребрам, бедрам, но в этом зрелом теле есть сила, которая, как он знает, нравится Нилу, если судить по тому, как сверкают его глаза, является каким-либо показателем. Нил проводит языком по хлопчатобумажной передней части боксеров Эндрю, его зубы немного заострены. Эндрю чувствует, как его бросает в дрожь от жары, от вида, и ему приходится стиснуть челюсти. —Я хочу не торопиться с тобой, — бесстыдно говорит Нил, переворачиваясь на живот. Кончики его пальцев успокаивающе поглаживают резинку боксеров Эндрю, подворачивая их, чтобы стянуть вниз, прежде чем дать резинке защелкнуться обратно на место. —Я хочу... — он делает паузу, чтобы расстегнуть кнопку, закрывающую член Эндрю. —...отсосать... Эндрю не может сдержать свой внезапный вдох, слишком тихий, чтобы быть реакцией на руку Нила, обхватывающую его член. От предвкушения его кожа покрывается мурашками, соски напрягаются, а пальцы ног сгибаются. Нил не упускает из виду реакцию, нижняя губа блестит слюной. Эндрю знает, что он негромкий, не болтливый во время секса, но его тело говорит за него, и Нил научился свободно показывать каждое несказанное слово. —Насколько ты будешь разочарован, если я скажу член вместо кровь? — спрашивает он, потирая большим пальцем под макушкой и наблюдая, как трепещут ресницы Эндрю. —Эндрю... Миньярд делает глубокий вдох. —Я хочу, чтобы ты меня укусил. Желание — это слово, которое ему не знакомо, даже после всего этого времени. Это становится проще, ржавчина редко используемой шестеренки отслаивается на каждом шагу, но все равно кажется, что признаешь это, отдавая части себя. Это кажется чем-то вроде второй натуры, когда эти вещи отдаются Нилу, который относится к желаниям Эндрю как к голам, которые нужно забивать, как к благословениям чего-то более святого, чем они оба, что должно быть защищено его порочным, непоколебимым сердцем. Нил успокаивает руку, его пальцы сгибаются над животом Эндрю. Воздух в комнате переходит от медленного кипения к потухшему огню, что-то затравленное и постыдное скручивает плечи Нила. Он заправляет Эндрю обратно в боксеры и садится, вытирая рукой заднюю часть рта. Эндрю не вздыхает, но это близко, воздух остается запертым за его зубами, пока его легкие не сгорят. Он не понимает здесь нерешительности - Эндрю спрашивал десятки раз за эти годы, истекал кровью в мешочки, которые они держат в маленьком холодильнике в гостевой комнате, но Нил уклоняется от того, чтобы вонзить зубы в единственное место, которое Эндрю жаждет. Он не будет давить, он не будет как они, но у него есть тонущее чувство в животе, сдержанное знание разницы между тем, чтобы просить кого-то остаться и просить остаться самому. То, что Эндрю обосновался здесь с Нилом, не означает, что Нил обосновался с ним так же. Нил проводит большим пальцем по краям зубов, нервный знак, когда он начинает сомневаться в своем контроле. Пакет со льдом где-то в простынях, оставляя беспорядок, который им придется убирать в будущем. Эндрю подтягивается, чтобы сесть, прислонившись спиной к изголовью кровати, замедляясь из-за боли в колене. Он трёт больное место, платиновый блеск кольца на его пальце отражает свет, и вопреки всему опыту он осознаёт обратное — что это мимолётно, что Нил, возможно, не хочет с той же глубиной вечности, что и Эндрю, — образ этого кольца заставляет замолчать эти шепчущие, коварные мысли. Нил уже пообещал ему одну жизнь. Их свидетельство о браке — легковоспламеняющаяся бумажка, их кольца могут потеряться, сломаться или пасть жертвой деградации времени, но их клятвы священны, их слово вечно. Нил пообещал ему вечность, и Эндрю намерен довести это обещание до конца. Он открывает рот, чтобы сказать, но... —Ты это серьезно? Голос Нила тихий, дрожащий. Он тянется, чтобы коснуться голеней Эндрю, и отстраняется, ожидая кивка, прежде чем вместо этого обхватить руками костлявые точки его лодыжек. Его прикосновение — желанный мост между ними, начало общения на тему, к удивлению Эндрю, казавшуюся Нилу такой трудной. —Я бы не спрашивал, если бы не имел этого в виду. Это прочное заверение между ними, обещание свободной воли. Эндрю далек от ребенка, который делал что-то по милости других, и Нил ни разу не напомнил ему об этом. Он не знает, и Эндрю пока не нашел слов, чтобы сказать ему, что он дал невысказанные клятвы, дал клятвы Нилу за эти годы, о которых он не просил, но которые все равно были даны. Обещание остаться — это старейшее обещание, которое они дали друг другу, и Эндрю намерен сдержать его. —Я бы не спрашивал, если бы не имел этого в виду,— он повторяет, уверенный в каждом слове. Что-то в Ниле рушится, когда он наклоняется вперед, чтобы положить лоб на здоровое колено Эндрю. Волосы Нила непослушные от беспокойного сна и утренней близости. Пальцы прослеживают завитки вихров, прежде чем остановиться, как они это делают всегда, на уязвимом изгибе шеи Нила. —Дай мне год. Это было сказано тихо, в голую кожу его колен, так что Эндрю мог сделать вид, что не слышал, если Нил захочет сделать вид, что не говорил. Он этого не делает. Ярко-голубые глаза смотрят на него безошибочно, не дрогнув перед лицом принятого решения. —Дайте мне год, — снова говорит он, еще одно обещание между ними. —И тогда мы это сделаем. Эндрю кивает и тянет его к себе для поцелуя.

***

В первый раз: Хижина в Вермонте

***

Им требуется почти восемнадцать часов, чтобы добраться до хижины. Нил не позволяет ему вести машину, как только они приезжают в Вермонт, скрытный и тревожный, поскольку дорога ведет их на высоту, а деревья по мере удаления от цивилизации становятся все более яркими, окрашенными в яркие красные и приглушенно-золотые тона. Любой другой мог бы чувствовать себя тревожно, оставаясь в лесу наедине с монстром, но Эндрю чувствует себя поразительно довольным. Последнее текстовое сообщение на его телефоне — фотография Сэр, лежащей у ног Рене и умоляющей о вкусностях. Когда они в безопасности, не осталось никаких обязательств, которые могли бы их связать. Экси — это дверь, наконец закрытая для них обоих, даже если Морияма, возможно, предпочли бы иное. Эндрю сжимает руки, вспоминая последнее исчезновение Нила, пропавшего с парковки стадиона, чтобы в последний раз встретиться с Ичиро Морияма. Ему не разрешили последовать за ним, он искренне думал, что задняя дверь этого блестящего черного внедорожника распахнется, и тело Нила будет брошено к его ногам, нежить снова станет мертвой, но он вернулся, бледный, торжествующий и свободный . —Он сказал, что я его до конца моей карьеры, — сказал ему Нил тихим шепотом, когда они уже были в безопасности друг у друга дома. —Восемьдесят процентов моих заработков за всю мою карьеру. Он так и не сказал, сколько времени это должно было продлиться — убить меня сейчас означало бы отказаться от своего слова. Эндрю не понимает, как Нил ориентируется в кодексах чести и бесчестия в мире своего покойного отца. По всем естественным законам вселенной Ичиро должен был покончить с Нилом, Эндрю и всеми, кого они когда-либо знали, но из-за малейшей капли милосердия, которое он все еще должен был им, он этого не сделал. Нил протягивает руку, чтобы постучать по ближайшей поверхности, и рука Эндрю раскрывается, расцветая в приветствии. —Нервничаешь? Эндрю не закатывает глаза, но ему хочется. Это не он с нервными ногами и дергающимися глазами. Нил — образец переживаний, так настроенный сделать все хорошо, что Эндрю иногда не может поверить, что он настоящий. —Нет. Независимо от результата, это будет самый простой выбор, который Эндрю когда-либо делал. Хижина неоправданно большая для двух человек, идеал современного комфорта и дизайна. На ней повсюду написано Эллисон Рейнольдс, и Нил подтверждает его подозрения, вытаскивая ключ из фальшивого почтового ящика на двери, скомканная записка с красной помадой исчезает в его кармане. Нил берет сумку из рук Эндрю, громко целует его в губы и пинком распахивает дверь. Внутри тепло, холод поздней осени не проникает через высокие окна главной комнаты. Камин большой, но не зажженный, находящийся здесь больше для показушности, чем для функциональности. Эндрю не знает, откуда у него взялась любовь к красивым, дорогим вещам, но он ощущает ее здесь, в блестящих столешницах и толстых коврах на полу. Он щелкает выключателем у стены, и огонь вспыхивает сине-оранжевым светом. Нил бросает их сумки в комнату дальше по коридору, возвращается, чтобы посмотреть на Эндрю, как он делал это с первой ночи их знакомства. Теперь на его лице нет и следа от ярости, полной страха, того убитого горем беглеца, но там есть голод, что-то первобытное и глубокое. Небо темнеет, отбрасывая теплоту выжженных ярких цветов осенней листвы в оттенки серого. Нил идет к нему, и его глаза наиболее яркие, какие только помнит Эндрю. Когда он обхватывает рукой шею Нила сзади, Джостен прижимается к нему, целуя Эндрю с той же интенсивностью, что и в тот день на крыше, и в ту ночь на слишком тонком ковре их общежития, и в каждый момент между прошлым и настоящим. Тот же рот, те же руки и тот же укол электрического благоговения, насколько это может быть хорошо даже после всего этого времени. Это уверенность в том, что это всегда будет волшебно, потому что это он и это Нил, а это « да» так важно, Эндрю бормочет это с каждым вздохом, пока они падают на пол. Нил дрожит, когда его рука тянется вверх по изгибу его спины, тянет его вниз, пока его руки не обхватывают Эндрю на ковре. Неестественно длинные ногти рвут ткань, процарапывают линии на отделке твердой древесины под ними, когда Нил сжимает челюсти и смотрит на него, волосы падают ему на лицо. —Куда ты хочешь, чтобы я тебя укусил?— спрашивает он, задыхаясь, несмотря на отсутствие потребности дышать. Его зубы мелькают от тупых до хищно-острых, когда он говорит, цепляясь за его язык, когда он проводит по ним. Эндрю запрокидывает голову назад, обнажая горло. Дыхание Нила дрожит, когда он снова опускает подбородок, чтобы яростно поцеловать его. Они теряют себя в приливах и отливах, толчках и тягах желания, которые были отличительной чертой их отношений с самого начала. Нил опускает свой открытый рот вниз, чтобы укусить Эндрю за челюсть, и дневная щетина скрежещет о его зубы. —Ты уверен? — спрашивает он в последний неизменный раз, прижимаясь губами к прерывистому пульсу смертного сердца Эндрю на его шее, и ответом ему становится фиксированная точка во времени. —Да. Клыки Нила, острые, как лезвия, пронзают нежную кожу шеи, вызывая пронзительно боль. У Эндрю вырывается стон, прежде чем яд просачивается в кровь и возбуждает нервы от удовольствия. Нил напряженно проводит большим пальцем по нижней губе Миньярда, пока протягивает кровь, отчего у Эндрю поднимаются пальцы ног. У него возникает дикая мысль, что, возможно, Нил прошел не через это, потому что смерть не должна ощущаться так хорошо, не должна быть такой легкой, но когда он отстраняется, рот Нила становится вишнево-красным и блестящим, а на лице — яркий порез. Капля крови Эндрю собирается в углу, стекает по впадине подбородка, прежде чем он смахивает ее большим пальцем, слизывая пятно с пальцев. Кожа на шее пульсирует жаром и ползучим холодом. Эндрю поднимает руку и прикасается к нежным ямочкам любопытными пальцами. Нил отмахивается рукой, нахмурившись. —Они свежие , будь осторожен. Эндрю напевает и кладет руку на свое все более медленно бьющееся сердце. Он поворачивает голову к камину и чувствует нежное, собственническое скольжение кончиков пальцев Нила вдоль укуса на его горле. В конце концов, это проще, чем заснуть. Эндрю закрывает глаза, огонь согревает его лицо, а нос Нила утыкается за ухо. Когда он просыпается, мир меняется.