Guess

— Жалко его. Пугод присел на корточки рядом с неизвестным без сознания, прямо на уже пропитанную кровью почву, что-то высматривая в полумертвом лице посреди леса, надеясь на лучшее, будто бы это и не он был единственным шансом на спасение. Модди фыркнул и скрестил руки на груди: — Тебе всех жалко. Пугод тяжело выдохнул и поднялся с грустью на лице. — Пожалеть уже нельзя, конечно, мне всех жалко. Можешь забирать его, как договаривались, я не настаиваю. Он прикусил губу и отвел взгляд в сторону. Хоть в лежавшем теле еще таились остатки жизни, тому было уже невыносимо смотреть на это, особенно, когда теперь его еще и ограничивали. Модди закатил глаза, но помедлил с тем, чтобы забрать чужую душу, пытаясь сдерживать насмешку над произошедшем: человек заблудился, буквально споткнулся чуть ли не об себя же и умудрился рассечь голову об корни. — Ну приведешь ты его в чувства, а дальше что? Он будет страдать от боли, а спасения так и не найдет. Какой из тебя благодетель после того, как ты обречешь его на бóльшие мучения? Чат множество раз мысленно задавался кучей вопросов о морали своего нынешнего напарника, если можно так сказать. Учитывая, в какие споры по началу вытекали все их попытки заговорить, вроде и не хотелось рушить кое-как достигнутый ранее компромисс, но в тоже время он не мог сдержаться. Как и ожидалось, Пугод вскипел: — В том то и дело, что я не какой-то там вымышленный ангел или за кого ты меня принимаешь! И ты на дьявола не катишь, попрошу заметить! Моя цель: даровать жизнь и второй шанс, может быть даже третий, если так вышло, и даже четвертый. Да вообще, не важно какой, если человек наслаждается моим даром. И я не понимаю, в чем проблема, если рано или поздно все равно они умрут, и ты получишь свое. Модди уже привык не обращать внимания на вспыльчивость Пугода, хоть и находил такую черту немного неуместной для олицетворения жизни. — В том, что они должны умереть сейчас, а не когда-то там. А ты помогаешь им избегать меня, заставляешь бояться или наоборот относиться чересчур опрометчиво. Твое дело просто созидать, цветочки там выращивать, а не вмешиваться в мои дела. Вон, и так уже клиническая смерть существует, воскрешений мне еще не хватало. Ты себе представляешь, какой хаос начнет твориться? Кажется, это сильно задело другого, и он совсем вспыхнул, так что уши следовало затыкать, особенно вспоминая, что и в обычном разговоре Модди порою хотелось сбавить тому громкость и скорость речи. — Я никогда никого не воскрешал! Ни разу. Все, кому я помогал лично, были еще живы на тот момент. То, что я делаю с живыми существами, может вполне произойти и само собой, просто с малым шансом, — он сделал глубокий вдох, стараясь продолжить спокойнее, — Ты бы мог убивать, кого вздумается, без причины, но ты этого не делаешь. Я бы мог возвращать мертвых к жизни, даже без души, но я этого не делаю. Ты мог бы воевать со мной, уничтожая вообще все живое, я бы мог исцелять от смертельных заболеваний, останавливать эпидемии… но мы… не делаем этого. И никто еще не нарушил контракта, — он сделал паузу и многозначительно посмотрел на другого, — поэтому я не понимаю, какие ко мне могут быть претензии. Я ведь даже не докапываюсь до твоих методов. Модди пожал плечами: — Да ты просто помешан на своей сущности, и четких правил для тебя нет, вот и бесишь. Тошнит от твоей чрезмерной жизнерадостности. Если бы меня не было, я уверен, ты бы без задней мысли творил все перечисленное. А вообще, у тебя даже задачи конкретной нет.., — он опустил взгляд на теперь уже скончавшегося человека за время их спора, еще раз убеждаясь в своей правоте, — это ведь даже не ты все это создал с нуля, камни вот неживые и ничего, появились как-то, и остальное бы оставалось. Зачем ты вообще существуешь? Совести у него определенно не было, иначе бы Чат уже пожалел о сказанном. Впрочем, чего взять со смерти. И все же было что-то неприятное, вызванное тем, как на него смотрел теперь Пугод. Хорошо, судя по всему, он немного перегнул палку. Другой, не моргая, с широко раскрытыми глазами, чей золотой блеск всегда так раздражал, смотрел даже не на, а сквозь Модди. Он был весь напряжен и все еще, кажется, вскипячен. Тем не менее Пугод молчал. Не бросив взгляда на труп, он развернулся и пошел прочь. Лес с бешеной скоростью разрастался и переплетался вслед за ним, совсем быстро полностью скрывая его из виду. Может быть, Чат бы и хотел почувствовать себя плохо, но все, что он испытал — еще одна доза раздражения. Особенно он не любил эту чужую любовь бродить по миру людей в физической форме. Тот мог бы хотя бы сделать вид, что ему есть чем заняться. Еще и, разгорячившись, совсем не контролировал свое влияние на окружающий мир. Точнее, не то чтобы пытался. Модди крикнул в глушь, зная наверняка, что останется услышан: — Только попробуй снова начать ‘’давать всем второй шанс’’ без разбору.

***

Пугод услышал. Но ему было не до этого. Почему он должен был злиться и терять нервы, когда другой оставался совершенно спокоен? Вообще, да на каком основании можно было перечить тому, без кого бы тебя вообще не было? Не было бы жизни, не было бы чему умирать, не было бы смерти. Эта самая чертова смерть — производная от него, коя существуя и принимая подобную форму живет. Живет подольше всех остальных, не умирая, и только Жизнь способна ее пережить. Жизнь должна быть главной. Какого хрена побочная вещь считает себя вправе так относиться к нему? Это он должен спрашивать, зачем Смерть существует и портит его идиллию вечной жизни, но никак не наоборот, что за вздор!? Пугод стоял уже далеко от того места, все еще посреди непроглядной зелены. Трава в небольшом радиусе вокруг него становилась гуще и насыщеннее, тут же вырастали и распускались всевозможные цветы, и начали слетаться птицы. Вскоре уже его окружение стало больше похоже на волшебный лес из сказок, нежели на какое-то полумертвое, серо-коричневое, засушливое сборище деревьев, а тот все не мог успокоиться. С появления Смерти вообще все шло не так. Точнее, с того момента, когда они встретились. Пугод не знал и не хотел знать, где все прошедшее до недавнего времени был другой — это было возмутительно, но не так важно. Как его уверяли, о его существовании Модди тоже не особо подозревал, пока однажды случайно не понял, что кто-то вмешивается в его работу. Конечно, Пугод не особо жаждал встречи с единственным, что от чего-то все это время мешало ему построить утопию, но в целом, как и всегда, был настроен максимально позитивно. И встреча не была такой уж плохой. По крайней мере первые несколько минут. Ему даже сделали первый и последний комплимент. Точнее нечто далеко его напоминающее (Чат сказал, что был рад узнать, что это не сами люди настолько охренели, иначе бы новость о том, что те способны на такое, самую малость бы усложнила все). На этом все любезности закончились и скатились вплоть до случайно оставленного тому шрама: Пугод зачастую достаточно активно жестикулировал, и, не рассчитав, в очередном споре попал тому по глазу, оставляя полноценный ожог. В тот момент двое были слишком поражены тем, что сделало одно почти что обычное прикосновение, чтобы продолжать дискуссировать или обвинять друг друга. Ничто за все тысячелетия не заставляло Пугода злиться так сильно, как воплощение смерти. И даже не от того, что все его мечты навечно рушило именно оно. Тогда с горем пополам, но они пришли к тому, что если человек не по своей вине, не по болезни или глупости оказался в предсмертном состоянии, то Пугод мог спасти его. Ежели нет, то Модди забирал душу, не дожидаясь точной кончины. В исключительных неясных случаях они подбрасывали монетку. И это даже работало некоторое время до сегодняшнего дня. Ну и что же, собственно, собирался делать Пугод? Он намеревался впервые взять и забить к черту на этот мир, заперевшись в своей обители. Ага, вот так вот. Раз у его существования нет смысла, пусть сама Смерть со всем теперь и разбирается. И впрямь, чего ему под ногами путаться. Пугод избегал мысли о том, что те слова были правдой: уже очень давно он не делал ничего такого значительного, кроме как спасения некоторых людей. Он просто наблюдал и по-настоящему, всей своей натурой наслаждался течением жизни. Да, разумеется, места, где он ступал, зачастую невообразимо преображались в мгновение ока, но с глобальной точки зрения это было каплей в море. Многое, о чем можно было подумать, совсем не зависело от него. Хотя, Пугод прекрасно знал, что при желании он бы мог уничтожить всю цивилизацию, но он бы никогда этого не сделал, тем более ради того, чтобы доказать свою значимость. В каком-то роде ему самому было интересно, что будет с миром без него. Он никогда прежде не оставлял его без присмотра, хотя мог бы. Ему не нужно было беспрерывно гоняться за душами (хотя он был почти на все сто уверен, что был и другой способ — все-таки, само олицетворение смерти, он предполагал, появилось не сразу с зарождением этого понятия, как и он сам. Да и невозможно было поспеть за всеми душами даже с их скоростью, определенно был какой-то принцип). Пугод сделал шаг и оказался в сплошной белой пустоте. Поежившись от отсутствия хоть чего-то одушевленного, недолго думая, тот начал заполнять ее красками, фальшивой жизнью. Почва возникала из не откуда, ложась немного холмистой гранью, и вместе с тем трава быстро стелилась поверх вдаль, обозначая первые грани пространства, и следом начали распускаться другие виды растительности, образуя поляну. Наблюдая за этим, от чего-то совсем не было радостно, как это обычно бывало с ним даже от одной единственной травинки. Он совсем не чувствовал в этом жизни. Все таки, подобная обитель могла исполнить любые представления, но реальными они не становились. Здесь не было ни жизни ни смерти. Пугод внезапно задумался о том, что он бы мог встретить Модди гораздо, гораздо раньше. Может, он и не знал, когда именно тот появился, но другой успел ясно дать понять, что по возрасту не так уж и сильно отстает. Пугод не думал о том, что когда-нибудь пожалеет, что никогда не мог смотреть на войны. Учитывая, сколько их было по началу, где, собственно, скорее всего большинство времени и был Чат, он наверняка мог бы встретить его там. Но он никогда не мог пересилить себя. Ему было не только морально, но и буквально физически больно смотреть на то и чувствовать, как стремительно столько жизней угасает напрасно в считанные часы, но он ничего не мог поделать, ни нарушив чего-либо, ни дав слишком большой веры во что-то свыше. Даже простая мысль о столь жестоко пролитой крови раньше вполне могла бы заставить его лить слезы. Сейчас, повидав куда большее количество катастроф и смертей, он был куда собраннее, но все еще никак не мог смириться с этим, да и не представлял как. От того его сейчас пугала возникшая в голове картина, как Смерть, наверняка без единой эмоции, спокойно расхаживала между горами трупов, игнорируя стоявшую какофонию боли вокруг нее. Белизна сменилась голубым, застыли облака поверх, будто были лишь нарисованы, несмотря на имитацию легкого ветерка и дневного цикла. Вдалеке кругом уже раскинулся лес. Взлетели из скоплений цветов бабочки и стрекозы. Он уселся на траву, пялясь пред собой. Это будет настоящей пыткой, не так ли? Он бы мог просто залечь в спячку, но это было слишком рискованно, схоже суициду. В такой форме только Модди мог бы его разбудить, но будет ли у него на это причина, и догадается ли он о его местоположении? А даже если он и окажется бесполезным этому миру, он все равно хочет продолжать наблюдать и после этого небольшого эксперимента. Какое он воплощение жизни, если покончит с собою? Он часто задумывался о том, насколько он такой, какой есть, только потому, что он не человек. И встретив Смерть, он был крайне удивлен, что та не то чтобы соответствовала его ожиданиям. И сейчас, после чужих слов о том, что он слишком зациклен на своей сущности, его мысли вновь обратились к этой теме. Пугод не мог не наслаждаться самой незначительной жизнью; никогда, сколько бы не пытался, не мог понять тех, кто желал добровольно отдаться в руки смерти (самопожертвование же ради кого-то другого он наоборот считал высшим возможных показателем чистоты душевной). Он обожал чувствовать себя живым, как это называли люди, и открыто презирал концепцию смерти как таковую, и скорбил, что только он как сама жизнь не подвластен ей в подобном смысле (он никогда не рассматривал вариант того, что мир может однажды погибнуть, и тогда и он тоже, вероятно, зачахнет). Вообщем, не трудно было догадаться, олицетворением чего он являлся. Напротив же, хоть он и не знал его долго, Пугод уже четко видел, что Модди не такой согласно своему титулу. Он сам не умертвлял никого, только забирал, видимо, конкретно определенные души; не был полностью апатичен — спокойно признавал, что некоторые погибшие не были этого достойны и порою соболезновал им, но добавлял, что ‘’это не изменяет их судьбы и свершенных деяний’’; Он не стремился уничтожить творения Пугода — не какая-то совесть и мания ‘’баланса’’ сдерживала его, он правда не желал этого. Да, противоположно Жизни, вокруг него наступал траур, но его легкая рассеиваемость аурой Пугода никогда не была прокомментирована. Подытожив, он совсем не был тем злодеем, каким его изначально представлял тот. Он больше был похож на ту спокойную смерть, кою Пугоду удавалось лицезреть редко, которую он порою находил в суицидниках и совсем не понимал. Впрочем, это не могло не радовать, но в то же время, ему было страшно представить, как бы он враждовал с кем-то, кто бы соответствовал его представлениям, если и как есть взаимодействие с Чатом оставляло желать лучшего. А может, было бы наоборот легче, яснее… Не прошло и десяти минут, а он уже заскучал. За это время без него Модди уже мог бы собрать несколько сотен душ, но тот и не отрицал, что без него он был куда продуктивнее. Пугод принялся вырисовывать в воздухе очертания какого-нибудь совершенно нового растения. Он не мог припомнить, когда последний раз этим занимался, от того, кажется, выходило как-то однообразно. Вокруг него между тем разросся куст его любимых лилий, хоть те и были совсем не к месту в таком пейзаже. В любом случае, может быть здесь было и не так плохо: нужно просто дать волю воображению, чего он не делал уже очень давно. Может выйти достаточно неплохо. Пожалуй, этим он и займется.

***

Как бы иронично это не было, но совсем скоро Модди почувствовал неладное, и впервые даже собственная недосягаемая цель начала раздражать. Поначалу он списал это на очередную ссору. Пугод и вправду имел свойство раздражать его как никто другой. Но это, как будто, так и должно было быть, разве нет? Как что-то само собой разумеющееся для двух совершенно разных созданий, и он даже порою корил себя за то, что пытался терпеть того. Пугод совсем не соответствовал его ожиданиям. Чат предполагал, что будет намного проще, но, справедливости ради, другой не был и худшим вариантом. Он не совсем не любил его. Тот даже все еще пользовался его уважением, но не сказать, что большим. Еще через некоторое время, он определенно знал уже: что-то не так, хотя вроде ничего вокруг не изменилось. Он ожидал, что максимум через час другой, Пугод вновь примется за старое, ну или будет следовать уговору, но самостоятельно, и все вернется на круги своя, но этого не происходило, и Модди совсем не был уверен в том, рад ли он такому повороту событий. С одной стороны, он должен был наконец быть спокоен, что тот послушал и перестал лезть не в свое дело, и в целом Чат все еще верил, что тот был достаточно компетентен для этого, но с другой… он знал его слишком мало, разве нет? Очень редко выдавался момент, когда Модди не контролировал свое собственное влияние на окружение. Точнее, почти никогда. Но сейчас в нем смешивалась гора отрицательных эмоций и чувств, вызванных лишь тем, что Пугод ничего не сказал ему перед тем, как уйти. Он ведь лишь спросил того, а не сказал, что так и есть. И вот уже пару минут увядала, усыхала, чернела и скукоживалась вся растительность вокруг, пока тот хмуро пялился на очередного идиота, совсем немного не успевшего добраться до города с похмелья. Где-то прогремела гроза, и ливень быстро набирал силу. Пугод бы точно истерику устроил в таком случае, как только бы другой заикнулся, что это было заслужено. Да и ранее этот индивидуум совершал ужасные вещи. Еще одна черта, которую он не переносил в Пугоде, хоть тот и не чтобы был в этом виноват, — тому знать о деяниях жертв не было дано. Он бы желал всего самого наилучшего и последнему подонку, даже тому, кто сам отнимает его ‘’драгоценный’’ дар у других. Да, на самом деле, Чат занимался в большей мере самосудом, но только вот, в отличие от Пугода, да и всех остальных, имел на это полное право: выше него никого нет, его слово — закон. То, что он решает есть неоспоримая истина, и даже Жизнь не должна сметь перечить ему. Не только созданное Жизнью, но и все остальное в конечном итоге подвержено смерти в том или ином ключе. Металл ржавеет, горные породы измельчаются, облака рассеиваются, звезды становятся сверхновой. Все испаряется, портится, разлагается, гибнет, даже если никогда и не было живым. Только со смертью все достигает своей конечной точки в мире и встает на свое место. Когда вся жизнь исчезнет, смерть останется. Она была раньше жизни, и она переживет жизнь. Жизнь — производная от смерти. Пугод был ничем по сравнению с ним, он не решал ничего. Возвращаясь к реальности, что же правда могло того не стоить, так это лишь погибшая только что природа из-за одного его сплошного не проходящего раздражения. Право же, сказал бы Пугод хоть что-нибудь перед уходом, он бы так не реагировал. Само его отсутствие ни капли Модди не волновало, как он себя старательно уверял. Тем более он был убежден, что другой не посмел бы взять и забить на все.

***

Стукнула неделя с того момента, как вокруг него стала царствовать привычная мертвенная тишина. Попытки просто выполнять привычные монотонные действия не увенчивались особым успехом. Будто бы однажды вытащив его из порочного круга, он уже не мог туда вернуться. Рано или поздно его мысли так или иначе возвращались к одному единственному, так и не подавшему ни знака присутствия. Он не знал, мог ли тот найти его самостоятельно, как умел он, если бы Пугод обратился к излюбленному занятию. Быть может, если бы Чат уничтожил какой-нибудь лесок, он бы тут же примчался. Впрочем, он бы не стал опускаться до этого. По крайней мере пока что. Теперь его выводил тот факт, что этих вечных споров ему в какой-то степени, на самом деле, не хватало, как бы ужасно это не было осознавать. Будто бы было приятно в кои-то веки ощущать не только полное ничего или изредка смеяться над человеческой глупостью; будто бы Пугод всего лишь своим острым языком и несуразными действиями заставлял его чувствовать себя… живым... Так или иначе, у него не было времени разбираться с кое-чьим упрямством. Будет даже лучше, если они никогда больше не пересекутся и тем более не заговорят. Да и не было в том никакого смысла.

***

Простирался нежный голубо-розово-бирюзовый закат, потрепанный никак не менявшимися все это время облаками. Кусты белоснежных лилий заполонили большинство пространства, отвлекая на себя все внимание прочь от сбросившей все бутоны поляны, теперь разнообразной лишь на сорт неизвестной травы и другой зелени, кажется, оставленной существовать лишь по случайности. На побледневшее лицо густо падали волосы, скрывая то, еще недавно переполненное жизнью, почти что полностью. В руке в неисчислимый раз распускался очередной преисполненный самыми разными мелкими деталями цветок, через пару мгновений уже сыпавшийся в прах, совсем не угождая создателю. Пугод не помнил, чтобы чувствовал себя когда-нибудь так плохо. Точнее, никак не чувствовал себя. Будто бы у него отняли все самое ценное и тем не менее он не намеревался возвращаться. Как прорывались побеги сквозь асфальт, с таким же упорством он оставался здесь, искусав до крови все губы в попытках создать хоть что-нибудь, что бы напоминало ему о прежних своих творениях. Вернее было бы сказать, оно все было не так уж и плохо, просто он слепо продолжал надеяться, что что-то создаваемое в месте без жизни могло таки впустить в себя ее каплю. Но он не мог вырастить что-то по-настоящему живое из не откуда, как бы он не хотел. Так и смерти здесь не было, нечему было умирать, то не было и не будет настоящим, будет здесь вечно, бессмертно, прямо как тот, казалось бы, и хотел. Но каким-то образом Пугод ощущал себя мертвым. Он продолжал дышать, хоть и реального воздуха здесь не было, он двигался, хоть и то было также невозможно по идее. Он продолжал мыслить и созидать, и в тоже время чувствовать себя совершенно безжизненным. Жизнь не существовала без смерти, а смерть не существовала без жизни. Возможно ли по-настоящему постичь жизнь без смерти или то будет лишь существованием? Возможно ли умереть никогда не живя? И Жизнь, и Смерть живы, и однажды они умрут. Где заканчивается жизнь, там начинается смерть, и существование своего рода и жизнь, и смерть. Может быть, они могли бы и не спорить. Наблюдая за человеческой простотой и глупостью, не живые и не мертвые, совсем одинаковые, не менее глупо враждовали.

***

Вместо того, чтобы проходить сквозь, вместо того, чтобы просто оказаться в пункте назначения, вместо того, чтобы заняться каким-никаким делом, Модди неспешно лавировал между людей на, имеющей бесконечное множество копий, оживленной улице какого-то города. Лил дождь, странным ощущением моча одежду, стекая по коже, путаясь в волосах. В мириаде звуков шума отчетливо эхом отдавался в голове лишь стук собственных каблуков; холодный ветер, обжигая, ударял в лицо, подбрасывал плащ на прощание. Тучи же в приветствии все чернели, будто сами не верили, что пришествие Смерти в реальный мир могло ничего не значить. То в отдельных лицах не могло сулить ничего хорошего, но в общем своем значении оставалось самым обычным. Он не знал зачем и почему, но комок вставал в горле от всех, казалось бы, самых обычных ощущений. Пугод через такое каждый день проходил: сливался с толпою обыденности, и наслаждался этим каждое мгновение. Радовался этому всему, как в первый и последний раз. Признаться, было что-то в этом… Жизнь была не менее прекрасна чем смерть, могла быть и не только солнечной и радостной, какою ее хотели видеть. Быть может, живо было и то, что таковым не казалось… И смерть и жизнь отвергали в их иных понятиях, совсем не разбираясь в истинности. Сейчас он чувствовал, будто вторгся в личное пространство, будто влез не в свое дело. Но в отличие от него прежде, то спокойно принимало его и услужливо показывало именно ту сторону, которая даже нравилась ему, будто дождавшись желанного гостя. Будучи честным, может быть Пугод и не лез, куда не просят… Тот имел совсем не иное представление о понятии смерти, как было с Чатом и жизнью до селе, он лишь относился к ней иначе: Пугод, по сущности своей, может и ожидал худшего от смерти, представляя ее своим врагом, но, на самом деле, принимал истину о том, что та не была сплошной трагедией, могла предстать эстетичной, желанной не меньше чем жизнь, в конце концов счастливой. Быть может, именно это так и пугало всех… Пугод постоянно сталкивался с тем, что от его дара отказывались в угоду смерти, покуда обратить время вспять и предаться жизни после было невозможно. Ежели бы это и было возможно, Модди был бы наверняка неописуемо зол на каждого, кто бы пытался это сделать, когда же Пугод, совсем не понимая, все равно всегда так легко отпуская, просто предавался печали, порою оплакивая. От чего-то каждый из них считал, что совсем еще не знаком с другим, но что такое время было для них? Используя представления людей, те и не обращали внимания, что всего за день узнавали даже слишком многое, а впрочем не то чтобы и был выбор. Решение судьбы человеческой над предсмертным его состоянием сближало их лучше любых обычных бесед. Их споры излагали друг другу все их мировоззрение, основываясь на их самом сокровенном, ведь это то, из чего они и состояли. Может быть им и стоило попробовать поговорить о чем-то приземленном… у того ведь, на самом деле, вполне себе могло легко появиться свободное время. Если подумать, зачем существовала Смерть?

***

Послышались тихие шаги, искусственное небо все темнело. Пугод поднял голову и молча смотрел на пришедшего. Он бы соврал, если бы сказал, что не был рад внутри. В этом пустом месте в лишь самой Смерти он чувствовал жизнь, и ее присутствие заставляло чувствовать себя немного лучше, как прежде. Тогда он отвернулся и уставился за горизонт. Спустя все размышления он все равно считал, что первый шаг должен был оставаться за Модди. Он был готов немного потерпеть. Другой опустился рядом, разглядывая все, что Пугод успел преобразить здесь. В отличие от того он находил отвергнутые тем ‘’неудачные’’ попытки изобразить в таком месте что-то новое… прелестными? Что же до сразу замеченного состояния Жизни в целом, странно было чувствовать в ней какое-то смертное умиротворение, но будто бы то было ей даже к лицу. Прежде чем Пугод успел сообразить и отпрянуть, его схватили за руку, только это совсем не оказалось больным, и он не заметил, чтобы это отличалось от того, как настоящие люди касались друг друга. Тем не менее он напрягся, явно ожидая объяснения. — Я просто совсем не считаю, что врежу тебе. И ты, кажется, тоже передумал? Под челкой Пугод нахмурился, и пара прядей чуть съехала в сторону. — Ты ведь не знал этого наверняка? — Я никогда и не боялся тебя. Ожог и ожог, подумаешь. Все равно было заметно, как Пугоду хотелось вырвать свою руку, но тот сдерживался, даже когда Модди скрестил с ним пальцы. Глубоко выдохнув, тот посмотрел ему в глаза, и на несколько секунд совсем замер. — Извини, не получается его заживить. До него не сразу дошло о чем речь. Ох. Это достаточно ожидаемо? — Ну, ты попытался?.. Да и это было не специально. Повисло молчание, уже почти нагрянула ночь, и стали виднеться первые звезды. Со временем Пугод расслабился и уже даже почти позволил себе насладиться прикосновением. Его привычное настроение постепенно возвращалось к нему. Все это было слишком странно и непривычно. — У тебя даже теплые руки… Я… думал, что ты, ну… холодный вообщем... Тот в ответ усмехнулся с долей грусти. — По сравнению с тем, что думал я, мне даже стыдно, если это был твой максимум. — Ты хотя бы был прав… Чат нахмурился. Было даже как-то болезненно теперь слушать это. — Если уж на то пошло, я такой же бесполезный. Он заметил, как Пугод почти улыбнулся грустно и убрал челку в сторону. Неожиданно тот опустил голову ему на плечо, прижимаясь к тому, и своей свободной рукой цепляясь также за чужую. Кто бы мог подумать, что Жизнь, пускай и в совсем пустом месте, будет искать утешения своей тоске и родного отклика в Смерти. Вместо ожогов теперь преследовало ощущение, словно он предавал свою сущность, и в то же время то было невероятно приятным, будто Пугод распускал цветы прямо внутри него одним своим теплом. Двое думали о чем-то своем, наблюдая за утихающим сладким закатом. — Лилии в твоих любимчиках? Пугод лениво окинул взглядом окружение, нечаянно заполненное белесыми цветами и, чуть помедлив, кивнул. — Тебе нравятся какие-нибудь цветы? Ну, просто что-нибудь живое, может быть? Если бы не ситуация, Модди бы решил, что тот нарывается на комплимент. Но творения Пугода того вполне заслуживали. — Розы красивые. — Белые тебя устроят? — Вполне. Не пришлось повторять дважды, как часть лилий исказилась, сворачиваясь кружевом в спирали, отращивали шипы и окрашивали стебли в более темный зеленый, сменяли листья… Наблюдать за этим, как и за ново растущими розовыми кустами рядом можно было бесконечно. К Пугоду все больше возвращалось его привычное настроение, хоть и он сам имел слабые представления, как это так выходило с ним, что присутствие другого скорее успокаивало его, и в какой-то степени позволяло даже наслаждаться фальшивым миром. С удовольствием он наблюдал за все больше возникающими точками света на стемневшем черно-синем небе, не замечая, как его собственные тысячи веснушек, спускавшееся с лица и в низ по шее, до скрытых ключиц и дальше, вместе с заменяющими отныне солнце золотыми глазами, сияли еще ярче, рисуя на нем млечный путь. Чат сам не осознал момент, когда уже, пользуясь тем, что другой в таком положение не мог видеть, куда тот смотрит, не отрывал взгляда от чужого лица, вновь искрящегося румянами жизни, вызывающими теперь скорее приятные чувства, нежели раздражение. — Ты ведь знаешь о том, что буквально сияешь? Пугод поднял голову и улыбнулся еще ярче чем свет его веснушек, вероятно, впервые так счастливо в присутствии другого. Улыбка перешла в ехидную, и он высвободил обе руки, снимая перчатки и закатывая рукава. — У меня и на руках есть, — он зажмурился, как бы намекая, на что надо было смотреть, — это только когда я в хорошем настроении. Он подобрал ноги и облокотился на колени, подпирая голову, и на вид, как довольный кот, вновь обратил взор к звездам, сам же затмевая любую из них. Нахлынуло некое удовлетворение, и будто бы окружение уже и не было таким пустым. Совсем непривычно, Пугод говорил куда тише и размереннее. — Это место ведь не подчиняется привычным правилам. Здесь даже ты мог бы созидать. Пугод сам не был уверен, было ли это предложение. Если уж и нарушать привычные рамки, то почему бы и не до конца? Мнение их обоих диаметрально изменилось от всего лишь разлуки. Что может быть смешнее для, казалось бы когда-то, противоположностей. — Я даже не представляю, как это. Ты способен сам себя погубить, как и любой тобою одаренный, но мне другая сторона совсем не подвластна. Даже здесь. Пугод повернулся в чужую сторону, другой на фоне, казалось, еще немного и совсем сольется с небесной чернотой. В каком-то пассивном энтузиазме он и правда забывал, что растертая грань между ними, хоть и в таком состоянии, но все еще существовала. Он хотел было добавить что-то на эту тему, но не решался, вспоминая еще не успевшие потеряться в эрозии памяти споры. Сердце говорило ему одно, но тот ответил совсем иное: — Если ты так считаешь… Его глаза озарились печалью, потухая, и взгляд упал на неудачные выведенные недавно сорта травы, забытые и ненужные им самим. — Скажи тогда… почему люди отказываются от меня? Я даю им любые возможности… Последовал незамедлительный спокойный встречный вопрос: — От чего в подобном месте ты сам принял меня с распростертыми объятиями, до этого так презирая? Другой недолго молчал. — Не думаю, что мои причины совпадают с людскими… — Ты увидел во мне что-то большее, чем твое прошлое представление. Не слишком важно что, но в твоем случае — это ты сам. Жизнь делает тебя счастливой, и в этом ты весь — ты любишь жизнь просто за то, что она есть, за все. А люди, люди просто хотят быть счастливыми, а не умирать, но твоя свобода и возможности заставляют их терять из виду твою простую истину и добродетель, и это даже не то чтобы плохо, покуда они не находят свое счастье в отсутствии возможностей, в одном спасительном решении, где ничто их не потревожит. Люди никогда не полюбят меня на самом деле. Сложно было прочитать выражение лица Пугода за время монолога. Но от чего-то так жаль было видеть его печальную задумчивость. Казалось совсем неправильным, казалось тот должен был гореть жизнью, продолжать беззаботно сверкать, а не думать о вселенских проблемах. Тогда Модди вновь почувствовал, как уже второй раз за день его отношение к Жизни совсем переменилось. Пугод посерьезнел и, чуть нахмурившись, выпрямился, и поставил руки по обе стороны от Чата, слегка сжимая траву. — Я люблю тебя. Вероятно, впервые за все существование Смерть опешила и не знала, как реагировать. Собственное сердцебиение, в коем существовании так часто сомневались, отдавалось эхом. Он даже чуть отклонился назад, хотя другой и не напирал. Смотря на это уверенное в себе, на вид хрупкое личико с этими большими, вечно ярко золотыми, солнечными глазами, обрамленные русым рядом пышных, растрепанных ресниц, за которые так упорно цеплялись волосы; на созвездия бесконечных теплых веснушек; на тонкие сжатые губы; Модди сам залился кровью. Жизнь была и вправду прекрасна, и как-то сумела проникнуть даже во что-то, казалось, бы совершенно безжизненное. Как никогда он чувствовал себя живым, пока, дожидаясь ответа, Пугод наоборот уже обомлел и побледнел, ничуть не больше зная, что с ним самим такое творилось. Он лишь убедился, что ничуть не меньше жизни полюбил и саму невинную Смерть. — Это не значит, что я хочу умереть. Я никогда не захочу, я буду вечно любить жизнь, но это… это не лишает меня права любить и жизнь, таящуюся во смерти, любить саму великодушную смерть, любить и именно тебя, тебя и никакое другое возможное представление смерти, — он говорил четко и громко, будто бы споря, — как бы прискорбно мне не было признавать правдой твое виденье людей отказаться от меня, моя собственная причина не лишь в том. Любовь? Жизнь вполне была способна любить, любить заботливо, чисто и искренно, и подобное признание получить от нее самой, вероятно, было бы подобно благословению от них обоих. Но была ли способна любить смерть, и что бы значила ее любовь? Впрочем, вполне, почему и не могла бы относиться с такой же любовью к покойникам… Хотя, могла ли Жизнь любить в этом уже страстном и совсем ином смысле кого-то? Быть может, кроме Смерти? И Смерть, пожалуй, могла быть влюблена лишь в нее одну. Тогда двое сомкнулись в приятно жгучем поцелуе, один со всей нежностью и аккуратностью, да тут же рассеявшейся уверенностью, скромно, еле касаясь, держа руки на соседних плечах, пока же другой с куда большей нежданной пылкостью, совсем не заботясь, гася руками свет золотых веснушек на щеке и шее. Не то чтобы умело и даже немного по-детски, будто только слегка надкусывая запретный плод. И впрочем, для вечно ссорящихся еще неделю назад, более чем достаточно. Не совсем розы и не совсем лилии распускались густым кустом с одной стороны, чернея и распадаясь, сводясь к другой половине. Не позволяя пока зайти слишком далеко, и так перешагнув через себя, Пугод хоть и первый, нехотя, совсем медленно отстранился. Он ойкнул, наткнувшись на кусты и весело захихикал. И звезды на нем заливались рыжей пудрой. Чат и сам засмеялся над всей абсурдностью, вопреки всепоедающей дальше черноте, ставя другого в полное смущение. Можно сказать, то было местью: Пугод и вправду делал его поистине живым, а у того уж слишком замирало сердце от тех же эмоций. Тогда сами бутоны залились алым на границе, и с сей поры Пугод будет наслаждаться каждым настоящим мгновением, покуда Модди будет с нетерпением ждать, когда сможет принять его в царство смерти и отмерить еще одну бесконечность бытия уже там…