В бездне не гаснут искры

      У того, что он «видел» появилось название. Концепция. Определение.       Отголоски магии. Особые магические частицы, возникающие при первом формировании магии, и остающиеся там после. Это как отпечаток ладони на зеркале или как иней на стекле, возникающий из-за разницы температур и формирующий рисунок, неповторимый по форме и структуре. Магия, как объяснила профессор Уизли, возникала, когда эмоции и желание волшебника действовали сообща. Вот почему для колдовства нужны были не только знания, но и концентрация, и сила воли. Частицы, управляемые волшебником через специальный артефакт, общей силой воли заставляли желание сбыться – заклинание срабатывало, чары действовали, трансфигурация свершалась.       И потом, – о! – потом частицы не исчезали.       Исполненные желания, словно пролитые на бумагу чернила, впитывались в пространство. Остаточные, неиспользованные частицы оставались в месте магии очень долго, почти бесконечно, хотя и смешивались со временем.       Волшебники научились собирать эти частицы и использовать как источник информации, потому что они хранили память; на этом строился принцип работы омутов памяти, так следователи, криминалисты и авроры узнавали о совершенных преступлениях.       Артефакты – волшебные палочки в частности, – наиболее заметный пример скапливания частиц и их удержания. Как сказала профессор Уизли почти в самом конце урока: «После исполнения заклинания достаточно посмотреть на кончик палочки. Свечение, цвет, запах, и иногда звук – это все отголоски магии».       Мир Оминиса Гонта раскрылся.       Он вышел из класса во Двор Трансфигурации почти самый первый и открытое пространство обрушилось на него не слепым хаосом звуков и запахов, а строгой, многослойной партитурой. Теперь он мог различить не просто летающие куски магии, он чувствовал свежий, колючий отпечаток недавнего Риктусемпра у двери в туалет – чья-то неудача, чья-то шалость. Глубокий, рассекающий гул старого заклинания Укрепления на стене – работу давно забытого мага. И пульсирующее, знакомое сияние позади – не просто ауру Сапфиры, а самый свежий слой её магии, отражение горячего стыда, усталости и… недоумения?       — Дюкен, — Себастиан, прочистив горло, встал перед Сапфирой, держащей учебники в руках словно щит.       Юная волшебница уставилась на преградившего ей путь к Оминису мальчишку как на последнего негодяя. Рядом с ней, спружинив, из-за парты встал Гаррет Уизли. Энн Саллоу расположилась позади своего близнеца, не нарочно отзеркалив позу Сапфиры. Однокурсники, – те, кто не успел выйти из кабинета, – задержались посмотреть на еще одно представление.       — Профессор, — обратился Себастиан, проведя пальцем по носу в нетерпении. — С вашего позволения… я бы хотел вызвать мисс Дюкен на небольшую дружескую дуэль.       Это слово разожгло пожар интереса в слегка перегруженных информацией первокурсниках, вызвало противоречивые сомнения и опасения у Матильды Уизли, и окатило Сапфиру новой волной ужаса и усталости.       — Ведь дуэли в стенах класса и под присмотром профессора не запрещены правилами, так? — хитро добавил юный Саллоу, вздернув подбородок. Его рука сама потянулась к палочке под мантией, и Энн пихнула брата плечом, заметив это. — Просто подумал, что хочу точно знать, кто на самом деле сильнее в заклинаниях. Ведь я и Дюкен первыми одновременно превратили ленточку в веревку.       — С чего ты решил, что я хочу дуэли? — первой отозвалась Сапфира, пытаясь огородить себя от еще одной порции проблем.       Подначивающий и обнадёживающий возглас Гаррета Уизли тут же перебился ухмылкой Саллоу:       — Может и нет, — он пожал плечами. — Но разве проигрывать, даже не попытавшись – это весело?       Что-то внутри Сапфиры мгновенно щелкнуло и сломалось: еще один слизеринец, еще одна дуэль не пугали ее, но усталость, и досада, и боль от того, что Оминис сидел с этим наглым мальчишкой, а не с ней, и что она сама сидела с каким-то рыжим попрыгунчиком, которого поймала мягкой хваткой Матильда Уизли, а Оминис сразу после урока ушел, даже не попытавшись с ней заговорить, будто бы она была ему не нужна, и еще вдобавок собравшиеся вокруг наблюдатели всех факультетов сразу…       Учебники хлопнулись на парту. Белая палочка обожгла девочке ладонь, но она вряд ли заметила это, приняв боевую стойку, всем своим видом кричащую: «Мне не весело!»       Оминис почувствовал аномальный всплеск энергии в кабинете позади, прежде чем первое простенькое заклинание слетело с губ Себастиана. Это была буря из раскаленных сапфировых, золотых и зеленых искр магии, стрекочущих и взрывающихся в самом существе обеих палочек, которые не хотели сражаться друг с другом. И в центре этого была она – Сапфира, кто потеряла управление первой и позволила эмоциям взять контроль. Оминис круто обернулся и успел сделать лишь шаг, прежде чем холодные тонкие пальцы потянули его за рукав сзади, из потока входящих на урок студентов, и тихий девчачий голос прошептал: «Дай им познакомиться».       Слепой волшебник застыл мгновенно, его дыхание вылетело из легких, и мурашки — ледяные и тошнотворные, точь-в-точь как после отзвуков отцовского Круциатуса, – всколыхнули волосы на руках. Все его сенсоры, кричащие о дуэли, об аномалии, о Сапфире – отключились, перенаправились на еще более сильный всплеск магии позади себя. Абсолютно белая, вихрящаяся, наслаивающаяся друг на друга и рвущаяся чистейшая магия, издающая жуткий хруст и скрежет была настолько огромной, что едва вмещалась во двор трансфигурации. Она то стремилась вверх, то щипалась и кололось, то выворачивалась наизнанку как рукав, из-за чего стук сердца, что быстро забилось в горле, стало слышно в утонувших в ощущениях ушах…       «К-кто ты?» — прохрипел Оминис.       Но ответа не последовало. Лишь белое вихревое пятно слегка дёрнулось, проглотив вопрос, и эхо его же искаженного голоса донеслось до него с огромной задержкой.       Начавшаяся дуэль приобрела странный оборот для участников и свидетелей: Сапфира, в порыве захлестнувшего отчаяния и противоречивых эмоций, использовала плохо известный ей Депульсо, Себастиан в тот же момент попытался применить Импедимента – и лучи этих заклинаний, столкнувшись, сцепились в воздухе, проявив искры прошлых их чар.       Профессор Уизли вмешалась немедленно со словами: «Достаточно», — поставив немой бесцветный барьер меж двух огней. Себастиана захлестнула фрустрация. Он разглядел среди пришедших на урок Трансфигурации студентов Хаффлпафа и Рейвенкло знакомое лицо Офелии Олливандер-Фоули и выкрикнул, вскинув свою палочку:       — Ты! Почему эта штука не работает?!       Наблюдавшие за сценой первокурсники уставились на провидицу. Офелия лишь перевела взгляд огромных пурпурных глаз с Саллоу на дальнюю картину на стене, и ответила: «Привет, Себастиан», — а изнеможённая Сапфира Дюкен незаметно выскользнула из кабинета и, не обратив внимания на названного брата, бросилась прочь куда глаза глядят, задыхаясь от слёз бессилия.       — Сафи!       Потоки воздуха раздвинулись возле слепого мальчика теплым шлейфом ее лавандового мыла. От стен отражались болезненные всхлипы и сбивчивые шаги, то спешившие, то замедляющиеся. Они отдалялись, пока не растворились в открытом пространстве Двора Трасфигурации, и Оминис последовал за ней.       — Сафи! — вновь выкрикнул он, отчаянно желая остановить ее, успокоить, поговорить, но Сапфира не слышала его.       Она не остановилась, когда он неуклюже врезался в какого-то высокого студента, бросившего вдогонку «Эй, осторожнее!», не отреагировала, когда он набрал больше воздуха – жгучего, застревающего – в легкие и повторил ее имя. Сапфира убегала, более слепая к окружению, чем сам Оминис. И это ранило сильнее всего.       Отголоски ее надломленного голоса, сбивчивый стук каблуков и родной запах растворились в теплоте яркого сентябрьского солнца и в остальном шуме и ощущениях. Оминис остановился. Бесполезная палочка в его ослабшей руке не уловила ничего связанного с Сапфирой Дюкен, не помогла в самый нужный ему момент.       И вся его ясно осознанная партитура снова распалась на бесполезный, громкий хаос.       День растянулся. Запачкал событиями и увел всю надежду из сердец двух юных волшебников, каждый по-своему переживающих разлуку по разные стороны Хогвартса.       Себастиан до обеда ворчал на Офелию и то, что он «точно победит эту зазнайку Дюкен», когда разберется с палочкой. Энн отговаривала его, взывая к порядку. Оминис сидел, тихий и задумчивый, отложив палочку, не доставая ее без необходимости. Отголоски магии утомляли так, что к началу обеда у Оминиса начала болеть не только голова, но и грудь.       Юные гриффидорцы во главе с Гарретом Уизли быстро нашли себе героя в лице Сапфиры. Бесстрашная, способная девочка, которой всё сходило с рук – в кабинетах о ней шептались чаще всего. Хаффлпафцы на уроке Зельеварения, где Гаррет умудрился прожечь их общий с Сапфирой котел, бросали на нее долгие взгляды, гадая, была ли она дружелюбной или высокомерной, в то время как рейвенкловцы на Травологии просто молча наблюдали за всем, что бы ни делала юная Дюкен.       Из-за этого поползли другие слухи – о скромности.       На Чарах, которые снова проходили со студентами Рейвенкло, профессор Ронен задал всем первокурсникам записать, сколько заклинаний они уже знают и какими гордятся больше всего. Гаррет жирно и размашисто записал домашние заклинания вроде Левиосо, Лакарнум Инфламари и Люмоса и был таков. Лист пергамента перед Сапфирой до конца занятия вместил в себя только одно заклинание – Протего.       Она, конечно, знала несколько других, но боялась этого знания на практике. Зачем был Люмос, когда свет в Доме Гонтов разжигался Приртом? Зачем нужно было поджигающее заклинание, если огонь разводил Прирт? Зачем заставлять предметы левитировать, если любая шалость мгновенно наказывалась старшими сестрами и братьями, а Тенестрид мог пригвоздить к стене и оставить висеть там до следующего утра?       В Особняке не нужны были атакующие или упрощающие жизнь чары. В Особняке нужна была защита. Протего с самого детства стало самым ходовым и отточенным заклинанием – с тех пор, как Овидий зазубрил на семилетней Сапфире новоизученный Диффиндо, и Ноктуа потратила весь день на лечение порезов у девочки, приговаривая: «Вся рука снизу вверх, как если бы от мух отбивалась и четко, не боясь – Протего. Тогда щит сработает».       И щит работал. Иногда он работал настолько хорошо, что у юной Дюкен в моменты пыток возникало желание попытаться отразить атаку названого отца вместо того, чтобы безвольно рыдать, отдавая бесценные слезы. Но она не могла – анимагическая форма не давала колдовать как человек, и всё, что оставалось делать – гореть.       В конце первого урока по Чарам в дверях кабинета с мягкой внезапностью появилась профессор Уизли. Профессор Ронан оживленно пригласил коллегу присоединиться посмотреть на одаренных первогодок, но та вежливо отказалась.       — Мисс Дюкен, прошу за мной.       И снова Сапфира ушла под всеобщее тихое внимание. Словно зверёк в клетке.       — Сапфира, — Матильда разлила горячий чай по двум фарфоровым чашкам, и те по взмаху её палочки послушно скользнули на блюдца прямо перед девочкой, которая устала волноваться. — Это ничего, если я буду обращаться к тебе так?       Девочка оторвала прилипший к столешнице взгляд и приподняла его. Он, соскользнув с чашечки, не удержался и упал мимо блюдца прямо на руку декана факультета Гриффиндор. Внимание юной волшебницы, так долго блуждающее во тьме первого дня, заострилось на ухоженном рукаве профессорской мантии.       — Ничего, — пробормотала Сапфира.       Глубокий, приглушенно-бордовый цвет напоминал о пиджаке тети Ноктуа, но эта ткань была дороже и благороднее. Рельефный узор был настолько четким, что Сапфира почти почувствовала его под пальцами и представила, как стальная игла, с трудом, но уверенно проходящая сквозь это тугое переплетение нитей, смогла бы здорово вышить ее любимый цветочный узор. Прямо как на синем платье, в котором она ехала в Хогвартс.       — Хорошо, — декан медленно достала из выдвижного шкафчика в столе сладости к чаю и разложила их в центре стола. — Пожалуйста, Сапфира, не стесняйся. Угощайся.       Юная волшебница осмотрела сладости. Имбирные тритоны в высокой баночке источали головокружительный аромат. Коробка с маленькими конфетками-ирисками в золотистых фантиках манила яркой перламутровой упаковкой. Забавные шоколадные кексы в виде маленьких котелков с зельем были настолько свежими, что собирали вокруг себя пар. Она не притронулась ни к чему из этого.       Матильда сделала осторожный глоток чая и взяла конфетку. Зашуршала в тишине красочная обертка, а затем бесцеремонно упала на стол. Ириска скрылась во рту профессора. Сапфира все еще не решалась последовать ее примеру.       — Знаешь, когда я была маленькой, — голос Матильды смягчился и она, казалось, специально отвела взгляд от угощений, — мы с моим братом любили просить у мамы по две Шоколадные Лягушки каждые праздники, которые в нашей большой семье случались почти каждый день. Мы, как и все дети, обожали коллекционировать карточки-вкладыши.       Юная волшебница с горечью вспомнила, как уговаривала тетю Ноктуа купить им с Оминисом хотя бы одну Шоколадную Лягушку в Хогвартс Экспрессе, но тележка со сладостями просто проехала мимо их купе, не останавливаясь.       — И вот однажды во вкладыше нам попалась такая смешная волшебница, — продолжила Матильда, взявшись за кекс. — С очками в огромной оправе, огромными губами, длинным носом и очень – преступно – маленькими ушами. Разумеется, мы с братом подправили это «недоразумение» нестираемыми чернилами и волшебница исчезла с картинки, что казалось, навсегда.       Сафпира кивнула, не зная, что ей делать с этой информацией. Портить что-то настолько дорогое, чтобы исправить чей-то физический недостаток – это было кощунство, как если бы она попыталась на портрете Оминиса в Картинной Галерее пририсовать брату зрачки.       Отражение юного лица, смотрящее на нее из чашки с подостывшим чаем, скривилось в плохо скрываемом отвращении, и она отклонилась к спинке стула, не прислоняясь.       Профессор Уизли отпила еще чаю, и надкусила имбирного тритончика с мягким хрустом.       — Когда мы поступили в Хогвартс, оказалось, что та волшебница – наша Директриса. Ее звали Юпраксия Моул, — продолжила она, покачав головой. — В первый день в Хогвартсе казалось, что я сгорю от стыда; мой брат потерял ту карточку где-то в Общей Гостиной Гриффиндора. Как назло, портрет профессора Моул вернулся на место и ее нашли старшекурсники в таком виде – с огромными ушами… Префект показал карточку Директрисе в тот же день, и знаешь, что она сделала?       — Нет…       — Она рассмеялась, — Матильда Уизли развела руками и улыбнулась. — И вдруг оказалось, что не каждый взрослый ругается на маленькие шалости. Некоторые их поощряют и прощают.       Сапфира уставилась в профессора. Она пыталась найти малейший признак обмана, но всё, что видела – это честность, открытость и принятие.       — Без шалостей школа бы стала просто еще одним скучным взрослым местом, не так ли? — завершила Матильда Уизли теплой улыбкой и подвинула коробку с ирисками ближе к девочке. — Вот. Угощайся. И пусть вкус этих конфеток напоминают тебе, что в этой школе есть место не только для уроков, но и для простых радостей. И для тех, кто готов их разделить.