В бездне не гаснут искры

      Утро началось с заспанных ребятишек-первокурсников, зевающих за столами Большого зала. Каждый шумел по-своему: то тарелками, накладывая каши и яичницы с брускеттами, то звоном медных кубков с соком или деревянными кружками с чаем; за столом Слизерина Энн медленно жевала яблочный пирог, наспех дописывая работу по Трансфигурации, а Себастиан открыто сопел, подперев руками подбородок. Оминис слышал его глубокое дыхание и, честно, хотел последовать его примеру.       Первые дни в Хогвартсе оказались всем не такими, как он ожидал. Ожидал ли он теплого отношения к себе? Нет, конечно нет. Однако хотелось, чтобы хотя бы перестали замечать и шептаться за спиной о его пугающих глазах, странной походке, забавно вытянутой руке с палочкой – в такие моменты он застывал, хотел, чтобы Сапфира была рядом и заступилась. Но ей было нельзя. И без того привлекла немало внимания к ним двоим – и в целом к Гонтам. Зато был вездесущий Себастиан, который теперь знал.       И назойливо напоминал об этом знании, невзирая на молчаливую смуту его друга Гонта.       В воскресенье, например, когда Оминис обдумывал свою пренеприятнейшую встречу с Соломоном Саллоу – и то, что показала ему палочка, Себастиан сказал, что их дядя прислал сову директору Блэку.       «Зачем?» — не понял Оминис, остановившись в комнате, где надиктовывал домашнее задание своему самопишущему перу. Оно что-то вычеркивало и постоянно неприятно скрипело, отчего чесалось в ушах.       «Пытается выяснить о твоей Дюкен, — ответил друг, шурша возле двери оберточной бумагой. По комнате вместо запаха чернил разлился прогорклый запах жира для натирания прутьев лётной метлы. — Офелия сказала, что он не сможет добиться действий от Министерства – они заняты подготовкой к Чемпионату Европы по Квиддичу. Кстати, во вторник квиддич у старшеклассников – пойдешь смотреть?»       Смотреть. Само слово вызывало лишь горькую усмешку. Оминис мотнул головой, погрузившись в раздумья о том, как рассказать новость тёте Ноктуа и уберечь Сапфиру.       Тётя уже четвертый день пропадала в Подземельях, куда он не хотел возвращаться из-за призрака предка. Он витал там, нагоняя страх на студентов, но привлекал внимание профессора по Зельям – Эзопа Шарпа, – бывшего аврора, который часто пропадал в Министерстве по делам. Оминис чувствовал его скрытый интерес к тёте и гадал, знает ли профессор о том, что она делала? Ради чего она, в страхе и сомнениях, шелестела исписанными бумагами и бубнила под нос о том, как открыть Скрипторий: «Три огня зажечь... войти в берлогу змей».       И Сапфира... Он искал ее за нишей, щупая холод камня статуи с надеждой услышать ее спокойное дыхание там. Спускался к Большому залу в самую толпу, выдергивая из кармана палочку, стойко выдерживая отголоски тысяч волшебников и волшебниц вокруг – чтобы почувствовать её. Чтобы взять за руку и сказать быть ей осторожной. Потому что иначе – он был парализован от ужаса от этой мысли – Непреложный Обет заберет её. Но названая сестра старалась не выходить из Гостиной Гриффиндора, где бы это ни находилось, и Гонту не оставалось ничего, кроме как пробираться сквозь весь Хогвартс, ориентируясь по эху собственных шагов в одиночестве мыслей.       Энн пихнула обоих мальчишек в бока: «Пошли, а то опоздаем!»       Оминис потер ушиб, и с тяжелым вздохом встал из-за стола, так ничего толком не поев. Взял палочку в ладонь; ощущения витавших отголосков вонзились вновь – их будто кто-то вдавил насильно в голову. Они были разными: тонкими, толстыми, скрюченными, ползающими, пульсирующими, поющими и шепчущими, холодными и обжигающими, – напоминали юному Гонту то вязкую ириску, то бушующий ливень, то трепещущий на ветру цветок…       Яркая и синяя как прохладная речка Сапфира проследовала за ним, он чувствовал. Рыжий огонек Гаррета Уизли качнулся позади. Улыбка тронула губы Гонта, но он быстро её скрыл – из-за стола на него как вороны таращились сестры и братья; придавленными змеями шевелилась их тёмная магия. Стрекоталась и шипела как раскаленная сковорода Геката Гонт. Притаилась.       «Ты сделал домашку, Себастиан? — откуда-то сильно сзади раздался голос Энн, а кто-то из студентов впереди толкнул тяжелые деревянные двери во двор Трансфигурации. Подул утренний ветер, взъерошив волосы. Гаррет вторил Энн: — Ты сделала домашку, Фира?»       Солнце низко нависало ними, лениво согревая осенний воздух – и лоб Оминиса Гонта.       Сапфира ничего не ответила Гаррету, по крайней мере, словами. Она догнала брата возле фонтана в центре двора и легко хлопнула по плечу:       — Помочь с проверкой твоего эссе? — голос звучал бодро, улыбчиво и мягко.       Оминис кивнул.       — Если не затруднит.       Первокурсники рядом снова зашептались: как так – популярная защитница из Гриффиндора снова не боится подойти к прокаженному Гонту? Гаррет вступился: «Вот такими должны быть! Не шарахаться, а помогать друг другу. Молодец, Фира!»       Оминис не знал, доверила ли Сапфира что-то своему гриффиндорскому сокурснику о Гонтах, и мысленно отговаривал мальчишку от назойливой защиты.       Она повела слизеринца ещё дальше от обоих Саллоу по хрустящей под ботинками траве, капли росы на которой промочили ноги – Гонт поджал пальцы дальше от влаги. Они вдвоём устроились на холодной каменной лавке. Сели плечом к плечу, облокотившись друг о друга вполоборота. Сапфира сняла ботинки и поджала ноги в коленях – он последовал ее примеру.       Оминис прислушался к бормотанию сестры под ухом и размеренно дышал, расслабляясь. Сейчас, даже если бы вспомнил, не смог бы рассказать о Министерстве и Соломоне Саллоу.       Сапфира, с пером в руке, правила по листу эссе по Отголоскам Магии, которое задала профессор Уизли, спрашивала, что он имел в виду, когда сама не понимала. Самопишущее перо Оминиса делало самые невообразимо смешные ошибки.       — "Каждый отгрузок имеет свою формулу и текстуру. Сочиняются еще по магическому окрику – иногда звуковому, иногда температурному", — пробубнила, влажно ширкнув кончиком пера по пергаменту. Чернила растворились в воздухе, развеяв неповторимый запах, застрявший у Гонта на кончике языка. Сапфира слегка обернулась, скользнув волосами по его капюшону: — "Каждый отголосок" – это я исправила, а что такое "магический окрик"?       — Отклик, наверное? — от внезапной перемены позы мгновенно заледенела лопатка. Гонт поёрзал, стараясь быстрее прислониться обратно к теплу. — Я не помню. Но "отклик" было бы правильнее.       — Так, угу, — снова исправила, — "сочетаются" же, да?       Он не успел кивнуть, как услышал открытое возмущение девчонки, которую не единожды слышал в Гостиной Слизерина: «Не слишком ли они комфортно устроились? Фу, смотреть противно, как будто прилипли друг к другу!»       Оминис поспешил опустить ноги в холодную траву. Конечно, зрячие могут видеть его комфорт рядом с Сафи, как он сам об этом не подумал? Стоило быть более осторожным, иначе…       Рука мягким движением легла ему на колено – горячая ладонь едва дрожала, – и с шелестом лист пергамента снова свернулся в свиток.       — Не слушай её, — шепнула с недовольной ноткой Сапфира. Оминис почувствовал кольнувшую его ладонь магию – его Сафи хотела причинить боль этой девочке, но вместо этого добавила чуть громче: — Просто еще одна задира.       — От задиры слышу.       — Эй, Рейес! — с другой лавки вызывающе прикрикнул Себастиан. Зашуршала его мантия и ноги притопнули по земле с камнями. — Завидно стало, что ему есть, к кому обратиться?       Сапфира едва вдохнула, чтобы вмешаться, едва дернулась, сменила позу в защитную, в возмущенную. Оминис ожидал ее реплики, возможно едкой и удушливой, как в перепалках с Гекатой и Мелиноей – но рука на его колене сжалась и затем с усилием расслабилась.       — Хм! Вот еще – слепышам завидовать, — Рейес отошла, перестав загораживать солнце. Сапфира рядом вскинула руку ко лбу, фыркнув. — Такие, как он, вообще не должны в школе учиться.       — Может, лучше таким как ты не учиться в школе, чтобы остальным не мешать? — вмешалась Энн. — И вообще, что значит это «такие, как он»? Чем это Оминис хуже тебя, например?       — Ты уж определись: тебе противно на него с Дюкен смотреть или всё-таки просто хочется свое эго за счет них раздуть? — продолжил Себастиан. Оминис уличил момент, чтобы снова осторожно закинуть ноги на лавку. В груди от чего-то теплела гордость и разлилась горечь – он должен был что-то сказать тоже. Должен был, но рот так и остался сомкнутым, и задние зубы заболели от яростного нажима. — Если считаешь, что ты тут права и поддержку ищешь, то ищи в другом месте.       — Тут тебе не рады, — завершила Энн.       Имельда Рейес хмыкнула и оставила всю компанию в покое. Сапфира слишком быстро вернулась к редактуре эссе Оминиса, но теперь брат едва ее слышал. Звенели в голове слова «такие, как он», и внутри перевернулась чаша терпения, разлив жгучее масло уязвленной гордости по душе.       — Может, я и слеп, — процедил он, прервав высказыванием сестру, — но зато я вижу мир не в черно-белом цвете, что бы это ни значило.       Сапфира задержала дыхание на резком вдохе – он слышал – вдох неясного удивления. И снова отпустила, моментально, не дав Оминису осмыслить. С милой, тягучей нежностью шепнула: «Мне это понравилось», — и этой фразой его Сафи собрала ошметки растекшейся гордости Гонта голыми руками, и слепила новое чувство – одобрение.              Себастиан не знал – не мог знать – что происходило за душой Сапфиры Дюкен, которая впервые не ринулась в бой и едва ли дала отпор обидчице. По его мнению, не так должна была поступать сестра, какой бы названой она ни была. Сестра должна была поддержать, заступиться, как, например, это сделала Энн.       — Так ей и надо, этой зазнайке Рейес, — Себастиан хлопнул Энн по плечу и тут же отстранился, заглянув украдкой в пергамент сестры. Указал на крючковатые каракули ее почерка. — Что это там у тебя?       Энни одарила брата самым невозмутимым взглядом, который кричал: «Ты дурак, и отвечать я тебе не собираюсь».       — Как ты вообще понимаешь эти чернильные кусты на бумаге? — ухмыльнулся юный Саллоу, за что получил от близняшки свернутым эссе по лбу. — Ай! Да за что?! Я же правду говорю!       — Ты пишешь не лучше, — возразила Энн, похлопывая свертком по ладони. — У тебя почерк такой, будто ты специально выливаешь весь флакон на бумагу, а перо для красоты рядом лежит.       — У тебя почерк такой, будто ты не тот кончик пера в чернила опускаешь и пытаешься им писать, — начал заступаться Себастиан, растеряв весь запас уважения к сестре на сегодняшнее утро. Трудно было справиться с такой упрямой девчонкой, как Энн Саллоу. — Поучилась бы у Оминиса!       — Ха! Хорошая мысль, — Энн взмахнула пергаментом в сторону сидящего на противоположной лавочке Гонта. — Мне стоит попросить дядю купить тебе самопишущее перо как у Оминиса, чтобы ты наконец-то смог читать собственные конспекты, а не у меня подглядывать.       — Да, великолепная мысль! Чем подсматривать у собственной сестры, я лучше буду просить сестру Оминиса! У нее хотя бы есть капелька терпения к другим! — Близнец надулся, отвернувшись и резко вскочив, чем заставил нескольких студентов неподалеку вздрогнуть от неожиданности. Он даже не осёкся – прошел прямиком к застывшей Дюкен на лавке и протянул руку. — Себастиан Саллоу, друг Оминиса и брат той неразумной девчонки у меня за спиной. Не думаю, что мы представлялись друг другу официально, но Оми–       Покатившийся по двору ряд шепота, передающих одно и тоже по кругу «сестра?» докатился до Энн. Она поджала губы, раздув ноздри, вперившись в затылок неразумного брата с такой настырной яростью, что Себастиан почувствовал укол в затылке.       — ...нис говорил, что хотел бы иметь такую сестру, как ты, Дюкен, потому что все его сестры – полнейшие идиотки, — закончил мысль Саллоу, добавив ложь с не выдающей нервозности ухмылкой. — И это, типа, приношу извинение от лица слизеринцев за поведение нашей сокурсницы. Она немножко с приветом.       У Сапфиры в груди жгло. В глазах щипалось. В носу свербило. Билось и терзалось сомнениями осознание ненужности. Она уронила взгляд на протянутую руку перед собой и тут же картинка мира заплыла из-за сдерживаемых слез.       Плакать? Для кого? Не было ни флакончиков для сбора, ни алюминиевого тазика – покатился бы он в бездну – лишь кучка детишек и столбовидный новый друг Оминиса, который был ничуть не хуже самой Сапфиры.       Держать руку – как долго он сумеет, когда отлетят когти? Станет ли больно от порезов, будет ли кричать от кольев, мучился бы он от издевательств и синяков под ребрами – или выдержал бы, ради Оминиса?       Рука теплая, на ощупь не сильно отличалась от руки Оминиса. У всех ли мальчишек такие руки? Пожимал ли Оминис руку этому слизеринцу? Если да, то как эту же руку ощутил Оминис, было ли в ней что-то отличное от ее собственной?       Что значило – ее собственная рука? Что означало ощущать руку Сапфиры Дюкен в своей? Это была не ее рука. Ее рука вместе со всеми жилами и костями – это собственность Гонтов. Вся Сапфира Дюкен – собственность Гонтов; отделенная от тела душа – Оминису.       «Сапфира Дюкен, — донесся ее голос, затуманенный темной дымкой опустошения. — Я ничего такого не делаю, чтобы Оминис хотел такую сестру, как я».       Ложь. Ложь же, верно? Она делала так много для него: …       Что она делала для него?       В чем была ее роль для него? Что он примет от нее потом, когда будет сам заступаться за себя или просить помощи у Себастиана Саллоу – мальчишки, что напал на нее в первый день?       Ей было больше нечего дать Оминису.       «Ты делаешь для него гораздо больше, Саллоу».       Делал ведь. Оказался на одном факультете, сразу заступился, не отвернулся, научил Оминиса дерзости, не побоялся встать рядом, пока она, сама того не помня, отрывала перья из кожи, словно дверная ручка, рассыпавшая пуговицы на зацепившемся на ней рукаве.       Из-за нее их наказали. Из-за неё он ходит, опустив голову. Из-за ее привычных реплик – молчит. Из-за нее – всё это из-за неё.       «Спасибо за заступничество. Хорошо, — и это не было ложью, но правда от этого не становилась слаще, — что Оминису есть, к кому обратиться».       Кроме самой Сапфиры. Хорошо, что Оминис нашел друзей, которым доверился. Хорошо, что его дни стали тут веселее и свободнее из-за них. Хорошо, что Себастиан всё знал, и Оминису не нужно было притворяться кем-то другим.       Хорошо, что любое слово, которое не могла сказать она – говорил он.       «И прости, что тебя наказали из-за того хаффлпаффца. Это была моя дуэль – ты не должен был, — не должен был, и Сапфира бы не справилась без него, — но всё же заступился. Гриффиндор тебе подходит больше».       Что она могла? Терпеть, терпеть – выть, когда не нужно – щелкая клювом в птичьем теле, звенеть кандалами мыслей в неделях голоданий, чтобы не меняться. Потому что ему страшны изменения ее тела. Потому что расти было страшнее любых пыток – видеть девочку Сапфиру в зеркале и не знать, кто она и почему улыбается.       Но улыбаться для него. Пусть по привычке, после умываний, надевать эту улыбку, находясь в Башне телом (что такое тело?), пока душа витала в Подземельях (что такое жизнь в разлуке?).       Школьная Шляпа, эта предательница, была не причем. Это была школа, эти профессора, и эти ненавистные дети вокруг – показать бы им всем шрамы от клюва, обнажить бы им пульсирующую тупую боль на запястье от Непреложного Обета, выкрикнуть, ради чего это – и умереть. Да, умереть, вот так просто, сделав глупость, перестав отдавать и перестав существовать – чтоб эти Гонты подавились перьями и слезами!       «Научишь меня тому заклинанию, чтобы, — чтобы разъяренно оттолкнуть саму себя от обрыва над Черным озером, — побеждать в дуэлях?»       Нельзя. Не сейчас – оставить семью без денег означало смерть Оминиса. Но потом, когда тётя найдет доказательства и перевезет его в коттедж, подальше от Особняка? Подготовившись к моменту, когда они оба откажутся от неё, Сапфира могла бы избавить их от необходимости избавляться от неё.       Значит, потом, на Рождество, будет можно.       Сапфира сглотнула и проморгалась. Нарос вокруг шум однокурсников и пение птиц, гудение ветра над ветвистым деревом впереди, журчанье фонтана позади. Перед Сапфирой всё еще нависало глупое лицо нового друга Оминиса Гонта – в веснушках, с копной не уложенных волос на лбу – почти что Гаррет Уизли, но нахальнее.       — Э-э, конечно, — кивнул Себастиан с охотой. — Это довольно просто. Я думал, что ты уже знаешь Флиппендо?       — Знаю. Я изучала всё, с чем сталкивалась дома, — не спряталась Дюкен, процарапав на юбке дыру – распустив красные грубые нити школьной формы, пока нить Обета стянулась на руке до жжения. Дюкен приветствовала боль. — Но тётя наставляет защищаться, а не нападать.       Улыбка Себастиана сошла с губ, недоумение расползлось неглубокими ямками над густыми бровями. Оминис рядом с ней наклонился и застыл с выражением отчаянной муки и неверия.       Сапфира знала, о чем он гадает: применяла ли она Непростительные заклятья на собственной инициации..?              Мысль не шла из головы, завязалась узелком в грудине, и утягивала в пучину. Когда солнце перестало припекать и температура вокруг опустилась по-вечернему, Оминис нашел себя бредущим по разным этажам с палочкой в руках, ориентируясь в потоке отголосков.       Он искал Сафи. Снова. И снова.       Она не пришла на обед, – и он подумал, что это из-за профессора Уизли и их уговора. Спустился на улицу к кабинету декана Гриффиндора, подождал за дверью, застыв и прислушиваясь. Сапфиры там не было.       Оне явилась на ужин, – и он подумал, что, возможно, она вместе с остальными отправилась смотреть тренировку по квиддичу? Ей нравилось читать про квиддич, конечно, она хотел бы увидеть игру вживую... Но огромное ветряное поле не вмещала присутствия Сапфиры Дюкен – лишь визги болельщиков и глушающую пустоту там, где могла быть она.       Дойдя на нетвердых от усталости ногах до главных ворот Хогвартса, он уловил что-то в себе: Сафи едва ли присутствовала на первом уроке Трансфигурации, вместо этого притаилась, обнажив его внутреннему ощущению магии вокруг лишь глухую тяжесть – затяжную тучу. Как он мог это упустить? Как он мог об этом не спросить сразу? Как мог он не догадаться, что откладывать разговор было его ошибкой?       Это ведь была не его Сафи. Его Сапфира теплилась свободой на переменах и жужжала важностью на уроках, а не застывала без сражения как Прирт.       Как Прирт... застыла в углу темных мыслей, прячась от него – от него – за выученной интонацией спокойствия слов "всё в порядке".       Ничего никогда не было в порядке. Оминис знал это. Он должен был сказать ей об этом. Он должен был сделать это очень давно: попросить быть честной с ним, не прятаться.       Он искал ее везде, во всех Башнях, во всех кабинетах, по всему Большому залу – и не чувствовал ее ни у подоконников, ни на лавочках, ни возле умывальников на третьем этаже – Себастиан покинул поиски вскоре, сославшись на важную встречу трех Фелдкрофтцев у музыкального уголка. В конце концов, сдался и Оминис: холод подземелий Слизерина поглотил его, и он осел на ступени перед входом в Общую гостиную своего факультета.       Когда, спустя вечность, тетя наконец вышла на ступени Подземелья, вся пропахавшая углём и застоявшейся водой, Оминис вжался в ее лавандовый пиджак так сильно, как только мог. Один – совершенно один среди младших Гонтов, даже среди самого близкого человека – боялся касания Темной Магии души его Сафи. Боялся, что сам виноват в этом.       Барон Синасин трезвучно гремел цепями, охраняя покой своих потомков как бесстрашный страж – безвременный мученик собственного преступления.       — Устал? — тетя погладила племянника по волосам и наклонилась, чтобы поправить его заношенный школьный пиджак.       — Сафи сегодня познакомилась с Себастианом, — сообщил Оминис почти торжественно, потерев щеку с созвездиями.       Он не знал, куда деть беспокойство, кроме как что-то трогать или вертеть в пальцах, ощупывая структуру и форму. Под руками ничего не было, кроме пуговицы.       Нокута материализовала фарфор из воздуха. Мальчишка узнал этот звон – то был вечноменяющийся чайничек из музыкального уголка, в котором как раз сейчас должны были чаевничать Себастиан, Энн и Офелия. Запах из него раздался еловый, когда из носика полилась струйка темного напитка.       — Ты разве не рад, малыш? — спросила устало Ноктуа, бережно вложив чашку прямо в руки Оминиса.       В том-то и дело – он не знал. Хогвартс и все обитатели в нем были лишь досадным фоном в центре его двухзвездной системы под названием «Она-и-я» – отголосками магии, которые, к превеликому сожалению, имели физическую оболочку, имевшую неприятную привычку либо смеяться над ним за неуклюжесть, либо кидать камнями тяжелых слов «в прокаженного Гонта».       — Она не была, — Оминис вздохнул, вспоминая сегодняшнее утро. — Я не знаю, что происходит, и не могу её найти.       Он сделала глоток теплого напитка, провалившегося в желудок с характерным оглушающим журчанием пустоты. Вкус был вторичен – не перекликавшаяся с его ощущениями утраты названой сестры – шишка, отдавшая свой аромат, растворилась в горечи мыслей.       Цепи Синасина звякнули сквозь него, похитив остатки сил, остудив горячую чашку до испарин под пальцами. Оминис отставил чашку на ступень возле себя сломленно, и привалился ухом к плечу тёти.       — Ты, наверное, не знаешь, малыш, — произнесла Ноктуа, поглаживая растерянного племянника по голове, — но ты – её крепость, её гордость. Её сила.       Крепость. Что он знал о крепостях – не вязалось с тем, кем он был. Тяжелая оборонительная постройка с медленным эхо и тяжелыми камнями, рассыпающимися от малейшего прикосновения? Оминис перебрал другой вариант.       Гордость. Это больше походило на правду, хотя и в обратную сторону – это Сапфира была гордостью Оминиса: лучшая в Гриффиндоре, он слышал, та, которая смогла одолеть Себастиана Саллоу и Гекату на прошлой неделе, которая принесла ему ириску, попросив у профессора Уизли, и публично защищала его имидж при всех.       — Сила? — спросил он, от усталости зевнув с протяжной простотой.       — Ох, мальчик мой… ты нужен ей больше, чем она тебе, — пояснила Ноктуа, отправив чайничек и фарфоровую чашку восвояси с мягким звоном. — Она боится потерять тебя.       — Потерять меня? — снова зевнул, пытаясь не ускользать глубже в бессмысленность снов. — Почему? Я никуда не ухожу. Она...       Тётя осторожно встала, с шелестом расправив платье ладонями. Придерживая мальчика за плечи, помогла ему подняться вслед и медленно повела сонного племянника по ступеням еще ниже, прямиком в Гостиную Слизерина.       — Я поговорю с ней, — промурлыкала тетя Ноктуа. Префект Малфой засуетилась при взрослой волшебнице, засеменила впереди, ведя Гонтов в общую комнату мальчиков прямиком к кровати Оминиса. В затухающем сознании теплота кровати окутала его единственным безопасным домашним воспоминанием – ночью, где они с Сафи могли уснуть в обнимку, обернутые в уютный запах лавандового мыла тети. — Скажу, что ты ей тоже нужен, хорошо? Как только мы вернемся домой на Рождество – я поговорю с ней обо всём. Когда мы будем свободны...