Точка, восклицательный знак

Начинается у них все как-то странно и по-дурацки. Антон приезжает в больницу, привозит апельсины, говорит: «Просто скажи, что нужно, я все куплю». Диме наверное нравится видеть виноватость на этом надменном лице. Он берет это компенсацией за моральный ущерб. В качестве компенсации за физический он заказывает лобстеров и пафосное вино. Антон привозит все через пару часов прямиком из дорогого рестика в центре города, но алкоголь строгая медсестра велит вернуть туда откуда взяли. Антон проносит его во внутреннем кармане пальто и отдает Диме с заговорческим видом. «Мог бы просто на лапу дать» — язвит Дима. Антон улыбается по-хулигански. «Так не интересно». И в этот момент Дима понимает, что готов изменить свое мнение о пижонском сынке олигарха. На самом деле их история начинается гораздо раньше. Когда новоиспеченный одногруппник говорит Диме, что один челик организовывает для перваков вечеринку. В особняке. Типа, ну, огромный такой и красивый, как ебучий замок, только дракона не хватает. С шашлыками и бассейном, разве что без блэкджека. Дима спрашивает, организатор кто таков? Сын мэра? Или президента? Лучше — местного олигарха. Серьезно, дядька сыну трешку в хорошем районе купил в честь поступления, во как! Трешка на одно рыло — это слишком, думает Дима. Он спрашивает у местных одногруппников, что такое этот сын олигарха. Оказывается, его зовут Антон. Оказывается он хорош, ну, типа хорош. Типа лучший. Типа особенный, только не как снежинка, а на самом деле охуенный. Рядом с ним воздух другой, роскошный какой-то. И он не пустышка, нет, своим умом поступил и учится отлично. Совсем не прикладывая усилий. Дима в свой ум олигаршонка не верит нисколько. Он в тупые глаза людей с большим количеством лишних денег насмотрелся еще дома. Навряд ли этот отличается. Они вообще все одинаковые, даже удивительно. Особняк оказывается реально как замок. Дима, успевший услышать от десятка людей десяток вариаций на тему того, какой Антон пиздатый, современный и охуенный, вызывается пойти на воздух и пожарить шашлык. Он умеет, батя научил. Этот Антон может и может купить любой ресторан в Москве, но сам он навряд ли умеет делать что-то сложнее бутеров. Это греет Диме сердце. Он-то сам все сможет, без родителей и кредитов. Поступил сам, и дальше все сделает по красоте сам. Какая-то белоручка не достойна того, чтобы из-за нее переживать. Потом ему приносят баночку пива. Потом еще одну. И еще. И еще, кажется?.. А потом что-то покрепче. Ко встрече с Антоном он оказывается готов. Видит бог, он бы высказал все, что думает о таких вот детишках, которые сами не заработали ни копейки, но жируют на папины деньги. Только шампур в груди как-то не располагает к подобного рода монологам. Хорошие шампуры, да. Острые. После больницы они не становятся друзьями, но обмениваются номерами. Пусть будет. Они пересекаются на вписках, иногда сидят на кухне и перетирают за жизнь до утра. Антон понимает, наверное, что Дима на него смотрит снизу вверх. Побрацкий встречает его в коридорах, отводит взгляд, закатывая глаза, и думает, что хотел бы быть таким же. Чтобы жилось так же легко, чтобы все дружить хотели, чтобы беззаботно и дорого, чтобы получать все, что пожелаешь, по щелчку. А не чтобы выбирать между едой и проездом. Белая полоса вроде как наступает, когда Дима наконец находит нормальную подработку и получает комнату умершего парня. Все судачат, было ли это суицидом, и если да, то почему захотел умереть главный зубрила универа, но Диме не интересно. Грустно, конечно, но он того парня даже не знал. Какая разница. Ему просто нравится, что на его метрах больше нет ебучего соседа с его ебучим мусором, шмотками и грязными тарелками. Ему не нравится, что он почему-то видит здесь Антона. Он входит без стука и едва заметно хмурится, когда понимает, что эта комната обжита. И кем. — А ты чего тут забыл? — спрашивает Дима и встает, чтобы закрыть перед гостем дверь. Ему этот гость не всрался. — Ты здесь не живешь, вот и вали в свою студию. — он не знает, почему именно студия, но это очень по-пидорски и для богатых, поэтому думает именно на нее. — А почему ты здесь живешь? — спрашивает Антон, внимательно морща лоб, но Дима не улавливает сути вопроса. — Потому что я сюда переехал. Все, вали из моей комнаты. И Антон валит. Хмурится, поджимает губы. И не спорит. Со временем это становится его характерными чертами. Дима удивлен и Диме вроде как не нравится видеть зажигалочку Антона таким тухлым. Не то чтобы ему было дело. Но видеть его в общаге, на своей территории, Дима не хочет. Поэтому собирает в кулак всю свою бестактность и подходит к Антону между парами. — Это как-то связано с тем парнем? — Что? — он отрывается от своих мыслей и находит чуть мутным взглядом Диму. Побрацкий наблюдает, как растерянность на его лице превращается в мягкую строгость, как у воспитателя в детском саду. Но с привкусом горечи. И… недоумения? — Ты приходил в мою комнату. — говорит Дима и смотрит в глаза не отрываясь. Пытается без слов передать все то, что у него в голове. Предположения, сомнения, страхи. Не может же быть Антон? Или может? А тот парень погиб. В душу Димы закрадывается печаль напополам с сочувствием. Больно, наверное, когда даже не можешь в открытую скорбеть. Когда смотришь, как твою половину кладут в землю, и делаешь вид, что он был просто знакомым. Брови Антона изламываются враждебно, пропадает всякая мягкость. Дима мысленно дает себе пощечину. Антон выдает ровно и вежливо: — Не знаю, что ты имеешь в виду, Дмитрий. Мы с Олегом были знакомы, но не близко. — А в тот день ты просто мимо проходил? — тихо и упрямо уточняет Дима, глядя исподлобья. — Именно так. Я заезжал к знакомому, чтобы обсудить личный вопрос, и по пути решил проверить, заселился ли кто-то в комнату. А теперь извини, я опаздываю на лекцию. — Как знаешь, — бросает Дима ему вслед. Знает, что не опаздывает. Его оправдание на глазах разваливается, такое нестройное и некрепкое. Антон врет, даже не сумев придумать правдоподобную ложь, и это злит, но больше тревожит. Но это не его, Димы, дело. У него слишком много своих, родных бед, чтобы еще и о мажорском сыне думать. Зачем вообще о нем думать? Какие у него могут быть беды? Золотая ложечка жмет? Но голосок в голове раздражающе зудит, что нельзя по херне так убиваться, как убивается Антон. Не может какая-то мелочь оставить такие морщины. Дима отмахивается. У него своих проблем, честно, по горло. А потом он очень по-тупому ломает ногу. Лезет поменять лампочку, и древняя шатучая табуретка подводит. И падает прям плохо, неудачно. С костылями теперь, как дурак. И неудобно. — Дмитрий. — окликает его Антон на четвертый день, когда толкаться в общественном транспорте с тремя ногами заебало настолько, что Дима сам готов умолять на коленях. На одном колене. — Подвезти? — Да, спасибо, — он даже не пытается скрыть облегчения, забираясь на удобное сиденье машины. Радуется как никогда, что у Антона богатый папаша. Недолгое молчание Антон прерывает прежде, чем оно становится неловким. — Как тебя угораздило, рыцарь в гипсовых доспехах? — С табуретки наебнулся, прикинь. — В общаге? — Ну. — Плохая была табуретка? — А то! На соплях держалась, вот те крест! Я залез лампочку поменять, а она шатается. Там прям ножка подломилась. — Мда, вот она — собственность общежития. На что только государство деньги тратит, — поддерживает Антон. У Димы на душе легче становится. Хоть кто-то поддержал его бубнеж о собственных проблемах. — На перекладывание плитки в центре по пять раз на дню, — язвит Дима пренебрежительно, мол, все ясно с этим государством. Антон мрачно поддерживает. Дима только одного понять не может: — Слушай, а твой батя, он разве не?.. — Напрямую он не причастен ни к твоей табуретке, ни к плитке, — говорит Антон. — Но в целом, да, он часть этой системы. — И… — Дима немного боится вылететь из машины после этого вопроса, но почему-то надеется на Антонову милость, — норм тебе? Антон чуть пожимает плечами и поджимает губы. В складке меж бровей виднеется вселенская печаль. — Знаешь, не норм. Но я делаю, что могу. — И что же? Антон хмыкает как-то, как Диме не очень нравится. Как будто он знает гораздо больше, чем простые смертные во главе с Побрацким. Пижон, бля. — Жертвую на благотворительность. — Во как. — Ага. Дима не лезет. Не его дело. Дима думает, что Антон очень-очень хороший. Принц на белой тачке: добрый, умный, богатый, и все такое. Удивительно, почему нет девушки. И явно повзрослевший. Даже постаревший, будто перепрыгнул с двадцатки сразу на сорокет. Не в хорошем смысле. Дима помочь хочет, да не знает как. Попытался уже подлезть — напоролся на шипы. Наверное, просто не надо это ворошить. Антону его поддержка явно не нужна. Да, они иногда пересекаются, но по сути они друг другу никто. Просто учатся в одном учебном заведении, зис ис олл. Дима подвозит его на следующий день. И опять. И еще раз. А потом отвозит в больницу, и Диме немного неловко, типа Антон ему не бесплатное такси, но с другой стороны им вместе вполне нормально. Даже прикольно. В его комнате в общаге появляется новая табуретка, купленная на кровные звездочкины. — В порядке? — спрашивает Антон. — В полном, — кивает Дима и задирает к верху освободившуюся от гипса ногу. — Можно в космос запускать. — Отлично, — хмыкает Антон. — Значит, услуги перевозки хрупкого груза больше не нужны? — Получается так, — отвечает Дима и старается скрыть досаду. Удобно же, ну. Да и привык он к Антону, нормальный же парень оказался. — Кого хрупким назвал, слыш? Дальше случается череда неловких поначалу предложений, типа «пойдем покурим» или «приходи на вписку». Предложения по сути нормальные, но Диме неловко, потому что он с Антоном сближаться не планировал. Ну маячит Звездочкин на фоне, ну пиздят они иногда на тему общих преподов и как Москва похорошела, но это же было совсем другое. Тогда Дима этих пересечений не ждал даже, а сейчас активно способствует. Оказывается, у них общего пиздец как много. Оказывается, они сочетаются характерами хорошо так, наверное, знаки зодиаков благостно совпали. Антон постепенно отходит от смерти того парня, но в нем остается эта внезапная серьезность. У Диме это стремительное взросление через пережитое дерьмо вызывает грусть, ну да что поделать. Жизнь такова. Они ничего не могли сделать. И прочие заезженные фразы, которые оказываются правдивыми. А потом в комнате Димы лопается ебучая древняя батарея. Ну, не прям лопается, но кипяток идет тугой струей, как артериальная кровь. — Бля, Тош, — Антон не меняется в лице, но чуть-чуть, на грани видимости, морщится, как от зубной боли. Через время Дима понял, что это реакция на «Тош». Впрочем, не называть его так Антон не просил. — батарея по пизде пошла, прикинь? Я все думаю, если бы она ночью того, я бы в кипятке сварился. Что за комната проклятая, я ебу… Антон сначала молчит, и у Димы запоздало жар к лицу приливает. Долбаеб, блять, комната-то проклятая, но никак не из-за твоих бытовых проблем. И кому ты умудрился это спиздануть?.. А потом Звездочкин говорит: — Можешь пока у меня пожить. Батарею за минуту не поменяют. — Ага, — соглашается Дима и выдыхает. Потом думает, что навряд ли батарею менять будут настолько долго, что это заслуживает целого переезда. Но он уже заебался, и дополнительно заебываться ремонтными делами не хочется. Это же не его хата, вот пусть как нибудь и разберутся без него. А он ниче не должен. — Только тебе придется обеспечить меня всем необходимым, я не хочу с собой тащить ничего. — Без проблем.