Vesica Piscis

Пахло чем-то до тошноты гадким, сгнившим. Тем, от чего хочется как можно скорее избавиться. Чжун Ли подошел к столу в поисках причины это отвратительного запаха. Мандарины. Сколько они уже тут лежат? По их нелицеприятному виду можно предположить, что точно больше недели. Плесень наросла синеватыми пятнами, а сами фрукты лишились любого сока. Едва заметное движение, промелькнувшее на периферии зрения. Чжун Ли было потянулся к шторе, но тут же одернул руку: ткань была перепачкана чем-то липким, словно в меду. Преодолев свою взросшую в тот момент брезгливость, мужчина все-таки отодвинул штору, в надежде выследить силуэт. Но за ней никого не оказалось. Слышался лишь тихий гул улиц за окном, которые скрывались за непроглядным туманом - или то была лишь пелена перед его глазами. – Мое бренное тело обратилось пылью, – раздалось злостное напоминание. Часы мирно тикали: пятый час утра. Помимо них, Чжун Ли услышал еще непонятный пищащий звук. Он не сразу понял, что это телевизор, ночное вещание которого прервала профилактика. Взгляд упал на шампанское – даже не открыли. Тело ломило от неудобной позы. Глаза сами собой опустились на причину затекших ног: мирно спящего юношу, беспардонно устроившегося на его коленях. Ресницы того время от времени трепетали, а сам он мирно сопел, – должно быть Тарталье сейчас что-то снилось. Лишь хотелось надеяться, что эти сны были куда менее тревожные, чем его собственные. Осторожно, стараясь не разбудить, Чжун Ли потянулся за пультом и выключил телевизор. Стало легче. Он положил голову на спинку дивана, но заснуть обратно было уже невозможно: ужасно хотелось пить, а плечи ныли от напряжения. Приметив на столике мандарины, он вновь потянулся вперед и взял один. Оказался свежим. И тут нечему удивляться, ведь их принесли лишь вчера, аккуратно сложенными в продуктовую сеточку. Но отчего-то все равно чувствовалось облегчение. Он почистил фрукт, пытаясь не накапать соком ни на Тарталью, ни на свою одежду. Сладковато. Лишь спустя некоторое время, когда покалывание в затекшем теле стало совсем невыносимым, оказалось, что и джентельменскому терпению есть предел. Переместив гостя со своих колен, он накрыл его пледом и удалился досыпать в спальню, несмотря на лениво просыпающийся после празднества город. Смытое воспоминание, далекое и почти неуловимое. Цветочная поляна, расстеленный плед и закуски, приготовленные мамиными руками. Погода стояла жаркая, даже скорее знойная. От палящего солнца спасала прохлада тени деревьев. Чжун Ли помнит себя четырехлетним, ловящим кузнечиков во время семейного пикника. Поймать их проще всего: пусть они и зеленые, сливающиеся с травой, их неловкие попытки скрыться легко прерываются удачно выжданным моментом. Бабочки, в свою очередь, куда более сложная задача. Пусть и казались они легкомысленными, одно лишь умение летать сполна защищало от детской охоты: как только подойдешь слишком близко, они взмывают в небо, дразнясь пестрыми крыльями. Но если и так, просто смотреть на них остается приятным занятием. Облепят они бывает фруктовую тарелку и сидят, перебирая лапками и впитывая сладкий сок, а ты ими любуешься… но опять-таки, только издалека. Красивы они и в рамках, с расправленными пестрыми крылышками и воткнутыми в них булавками. И рассмотреть их такими, запечатанными за стеклом, лишенных какого-либо движения, можно куда детальнее. В отцовском доме бабочки были повсюду. Висели они вместе с жуками, гусеницами и сороконожками, становясь частью обширной коллекции. А вот мать терпеть не могла всех этих букашек, вывешенных на обозрение. Жаловалась она и на их нелицеприятный, как ей казалось, вид и на видимую во всем этом жестокость. «Вывешенные трупы, – твердила она, – самое что ни на есть издевательство над мертвыми». Но, как и многие ее слова, они не были услышаны. С надвигающейся старостью она все чаще стала замечать всяких снующих жучков, которые тенью пробегали в щелях обоев и половиц, прятались среди посуды и в одежде. Порой в постельном белье. Все чаще она их замечала и все усерднее обрабатывала комнаты, да маниакально перестирывала вещи, опасаясь очередного нашествия вредителей, которое, к слову, так никогда и не наступило. Параноидальное поведение женщины преклонных лет, нескончаемая сварливость старика и их единственный сын, на пятом десятке жизни так и не обзавевшийся наследниками – в таком качестве существовало его семейство на данный момент. Полевые цветы и жужжащие над ними пчелы. Маленький Чжун Ли наконец-то ловит бабочку, да еще и просто рукой, без сачка, придавая этой удачно случившийся охоте еще больше радости. Но раскрыв зажатую ладошку, дабы рассмотреть пойманное насекомое, оно влетает ему прямо в лицо с пугающей животной рожей и визгливым криком, переходящим в металлический грохот, от чего мужчина просыпается. Нельзя трогать живых бабочек за крылья, тебе же говорили. Он сжал виски и приподнялся с кровати, стараясь успокоить почему-то разволновавшиеся сердце. Окно было приоткрыто. Сквозь него залетали тонкие мушки-снежинки и морозный воздух. Занавески вновь пугающе трепетались от ветра и Чжун Ли, поежившись, вышел из комнаты. Уже на кухне он пересекся с бодрствующим Тартальей, что быстро вытирал с пола внушительных размеров лужу, по-простецки сидя на корточках. – А-а-а, проснулись? Ну славно. А я тут хозяйничаю, решил чай приготовить – и вот! Он театрально взмахнул рукой, как бы показывая масштаб бедствия. Под быстрыми движениями лужа стремительно становилась все меньше и вскоре вовсе исчезла. – Мне ваше вино поперек горла стоит. Голова кружится так, словно я вчера ведро самогонки, извиняюсь, выжрал. Благо не болит. Вот поэтому я и не люблю вино, спать от него хочется, – со слабой улыбкой сетовал Тарталья. Чжун Ли давно подметил, что когда Тарталья чувствует себя не в своей тарелке, он начинает быстро тараторить о каких-то неважных вещах. Опасная привычка. – Я даже не помню, как уснул. Все еще несколько заспанное лицо и растрепанные волосы. На этом юном лице Чжун Ли видит извечную насмешку и легкую неловкость. Но смущения нет. Притворяется? Или правда не помнит? Если так, то оно и к лучшему. А ведь некогда Чжун Ли требовалось приложить немало усилий, чтобы научиться обращать внимание на подобные вещи в мимике и поведении собеседников. «Отнесись к миру с добротой, и он ответит тем же», – говорили ему. И Чжун Ли безоговорочно следовал этому наказному принципу. Но вся ответная доброжелательность оставалась такой же блеклой, и все равно он продолжал, получая в ответ все тоже самое ненужное благодушие; искреннее или подхалимское, оно в любом случае ощущалось пресным. Какое-то сплошное отчуждение, совершенно невидимое для остальных людей. Он порой вспоминает этот период с некоторым внутренним содроганием и нарастающей непонятно за что виной. Несмотря на получаемые привилегии, эта игра все ровно порой казалось глупой, а разговоры – лишними. Так он и жил, под всеобщее одобрение, в котором, по особому счету, не нуждался. Как в христианской притче о смоковнице, что не давала плодов даже на третий год, взращивая на себе одни лишь горькие листья, за которыми ничего не скрывалось. Ее уже повелели срубить, но от этой участи она была спасена одним виноградарем, вымолившим у хозяина отложить срок до следующего года. И как в насмешку, в другом религиозном тексте, чуть более позднем, Сын Божий изголодавшись изволил отведать с инжирного дерева плода, но не найдя на нем желанных смокв, проклял его со словами: «Да не будет же впредь от тебя плода вовек». И древо необратимо засохло. – На самом деле я нахожу большинство людей… глупыми, – как-то призналась ему Гуй Чжун. – Я вижу нашу схожесть в этих мыслях. Но я никогда не опущусь до презрения, которое я порой читаю в твоих глазах. Я верю, что в тебе много добра. Мне бы хотелось тебе показать то, каким приятным может быть человечество. – Твое участие, как и всегда, греет мою душу. Но я не имею ни малейшего понятия, как стоит общаться с людьми. – Не знаешь? Тогда, милый мой, я научу тебя как обращаться всего с тремя, – она заговорчески приложила палец к губам. – Если ты сможешь это усвоить, то в итоге ты сможешь зайти за своего в глазах общества. Услышав это, Чжун Ли переключил внимание на почти до идеальной симметрии угловатое лицо молодой женщины. Она была мудра – и с удовольствием, пусть и без некоторого чванства, делилась этой мудростью с ним. – Всего с тремя? Кто же они? – Думается мне, что ты хорошо их знаешь, – Гуй Чжун, разглядев недоумение супруга, сразу поспешила пояснить свои слова, – это мужчина, женщина и ребенок. Живший по принципу «любое знание ценно», Чжун Ли долгое время упускал самих людей, вечно страждущих в поисках открытий. Осознав это, он принялся изучать их с таким же интересом, как некогда изучал бабочек под стеклом, вслушиваясь в легкие переговоры и с удовольствием принимая в них участие. Он стал замечать, как меняется мимика от того или иного раздражителя, как, казалось бы, нелогичный и непредсказуемый спектр эмоций превращается в структурированную стройную систему взаимосвязанных реакций. Узнал он и как слово за слово многие проблемы решаются куда быстрее, чем в одиночку. И то, как нужный знакомый сможет замолвить за тебя слово в ответственный момент. Лишь со временем он научился понимать комплименты, начиная воспринимать их как конечный плод собственных трудов, получая от них легкое удовлетворение. А сами разговоры казались теперь куда более важными. Тогда-то коллег у Чжун Ли прибавилось. Некоторые считали его своим приятелем, порой другом. В ответ он был любезен со всеми, но к близким причислял лишь очень ограниченный круг людей, а полностью раскрылся и вовсе только перед одним, самым важным человеком… В какой-то момент Чжун Ли поймал себя на том, что стал чрезвычайно жаден до разговоров. – Я еще кашу приготовил, не знаю, едят ли такое хваленые китайские профессора, но это единственное, что удалось раздобыть, – Тарталья вымыл руки и поставил на маленький кухонный стол две тарелки с горячей манной кашей. – Вы правда теперь бабульке этажом ниже должны радио починить или что-то такое. Я же сначала в магазин пошёл, но, понятное дело, закрыто все. А она удачно под руку подвернулась, ну я мол так и так, обрисовал ситуацию в двух словах, достаточно почтительно и по делу… а она мне в руки сует пачку манки и говорит, – он прочистил горло, и стараясь изобразить чешский акцент и старческий голос, возмущенно крикнул: млады мущ, радео! Тарталья искренне рассмеялся, карикатурно хлопая себя по коленке. Успокоившись, он сел за стол и опустил ложку в горячую ароматную кашу. Получилась она у него и правда на славу – густая, с кусочками орехов и монпансье. Последнее он объяснил тем, что не нашел нигде сахар, а манную кашу нужно непременно есть сладкой. Рядом лежали очищенные мандарины и коробка конфет. Чжун Ли, признаться, не хотел есть, но приличия ради опустил ложку в свою порцию и поводил ею, как это делают капризничающие дети, не желающие есть. Этим утром Тарталья был уж очень разговорчивым – стал отчего-то вспоминать свои старые пьянки, какие-то случайные истории из жизни, выпускной. Он перепрыгивал с темы на тему, стремившись заполнить пустоту пустыми же историями. И все время улыбался. Чжун Ли хотел непременно что-то сказать, потому что считал, что это необходимо, но все не мог сообразить, как бы лучше вклиниться в непрекращающуюся речь Тартальи. Причем в голове была куча идей, хоть про ту же гурьевскую кашу, однако ни одну из них он так и не озвучил. Да и радио это… Чжун Ли поразмыслил про себя, что старушка говорила далеко не про починку, а жаловалась на шум от работающего ночью телевизора. Но высказать свое предположение он также не торопился. Решил, что как-нибудь переспросит соседку самостоятельно. В конце все его мысли свелись к единственному вопросу: кто тогда Чайльд в его упрощенной системе общения? Мужчина или все-таки ребенок? – Вы словно сейчас не здесь. Не проснулись еще? – А? Вы что-то сказали? – Я говорю помыться у вас хочу. Душ принять. – Конечно. Оторвавшись от остывающей каши, которой по итогу съел он не более пяти ложек, Чжун Ли поднялся из-за стола, жестом пропуская Тарталью вперед. Только стоило мужчинам пройти в гостиную, как тотчас раздался телефонный звонок, словно все это время поджидая. – Ого, кто это такой смелый, первого января трезвонить, – Тарталья ухмыльнулся и опустился на диван; видимо, с душем придется немного повременить. – Прошу прощения, – Чжун Ли потянулся к телефону. – Профессор Чжун Ли, слушаю. Слова, доносившиеся с другого конца провода исключительно всплесками, были крайне громким и сбивчивым. Пусть сам разговор Чайльду был не слышен, но он прекрасно видел, как брови Чжун Ли нахмурились, от чего становилось неспокойно – будто что нехорошее случилось. В ответ на обеспокоенный взгляд Тартальи, Чжун Ли зажал клавишу спикерфона: «Напишите нам статью про камушек наш, влтавин? Мы уж точно ее опубликуем! И не забудьте упомянуть наш музей и выставку! – сбивчиво, заплетающимся языком, тараторил знакомый басистый голос, – в просветительских целях, конечно же. Мне номерок-то ваши коллеги дали, сказали мол обсуждай-ка, приятель, с такой важной фигурой такие вещи лично… понимаю, время не подходящее для рабочих обсуждений, но у вас, китайцев, Новый год в другие деньки! Хе-хе… ну все, не прощаюсь!» Раздались громкие гудки и Чжун Ли поспешил положить трубку на место. – Ох, этот тип такой назойливый, не правда ли? Но зато работу любит, – съехидничал Тарталья, уже совершенно спокойный. – Не то слово, и мне любит работу подкинуть, – едва слышно сказал Чжун Ли на выдохе, записывая что-то на оторванной бумажке карандашом. – Что я слышу? Я думал вы обожаете свою эту всю… как бы назвать-то? – от удивления Тарталья не нашел нужных слов, чтобы описать деятельность Чжун Ли, и смотрел на него с ребячеством в глазах, как ученик, впервые увидевший, что преподаватель тоже иногда матерится и носит что-то кроме официального костюма. Ощущая на себе пытливый взгляд, Чжун Ли только слабо улыбнулся. – Подождите тут, я принесу вам полотенце. Помимо полотенца Чжун Ли вынес приличного вида льняную рубашку. Совсем новую, он закупился некоторой одеждой перед поездкой – не то, чтобы эта была необходимая покупка, но цена была приятная, а качество отменным, потому он без задней мысли поддался на хвалебные рассказы консультантов, слетевшихся к нему в количестве аж трех штук. Пробубнив благодарность, Тарталья закрылся в ванной комнате. Когда оттуда приглушенным эхом раздался шум воды, Чжун Ли был уже полностью погружен в размышления о подкинутой работенке. Такое невероятное совпадение с этим камнем, думалось ему, словно злополучный юаньфэнь, – спустя столько лет вновь бесконечно сталкиваться с этой темой. Надо признать, учился Чжун Ли всегда быстро. Как только он смог самостоятельно держать карандаш, его стали обучать письму и чтению. Уже значительно позже, в кругу коллег, он любил повторять, что в детстве книга была его единственным верным другом. Причем не важно какого рода она была: научной литературе всегда можно было найти применение, а художественная дарила мозгу необходимую для любого ученого разгрузку. Занятно, что привлекали его не только уносящие куда-то вдаль приключения, но и критический анализ, дающий пытливому уму необходимый политический и исторический контекст. Чжун Ли навсегда запомнил слова папиного друга, а по совместительству эксперта в области европейской литературы, услышанные им украдкой: «Иногда, друзья мои, Гулливер это не просто Гулливер. Свифт дает нам мрачное предсказание того, что ждёт человечество, если оно не свернёт с гибельного пути невежества, лицемерия и гордыни. Именно поэтому вам нужно научиться читать между строк и улавливать суть предмета». И эта склонность к глубокому, вдумчивому и скрупулезному изучению шла рука об руку с бесконечным стремлением к знанию как таковому: уж было то влияние профессорской среды со стороны родителей и отцовских коллег, или некая генетическая предрасположенность, какой-то определенный винтик в таком сложном органе как человеческий мозг, но самой главной для него всегда оставалась какая-то небывалая бесконечная эрудиция, способность охватить своим разумом все, даже неведомое. Многие люди в процессе обучения склонны к одной очаровательной особенности – порой их настолько сильно захватывает недавно пройденный материал, что они начинают делиться новыми знаниями с каждым, кто хотя бы мало-мальски разбирается в теме. Так случилось и в тот раз, когда Гуй Чжун посреди повседневной беседы неожиданно разоткровенничалась о собственном взгляде на мир, говоря о том, что все на планете, включая людей, – полноценная часть вселенной, состоящая из тех же элементов, что сами звезды. – Не верите? – Гуй Чжун воскликнула с наигранным возмущением, – а на земле куча минералов из космоса есть! Вот, к примеру, есть такой камень влтавин… в Чехии, как помнится, так он подтвержденного космического происхождения. Считай, что пришелец! – В вопросе зарождения жизни мне больше импонируют умеренный мистицизм, – парировал Чжун Ли. – Как по мне, эта тема слишком сокровенная, чтобы пытаться объяснить ее какими-либо законами. – Так ведь и мне! Просто я убеждена, что наш мир полон самовосстанавливающейся гармонии, а все изменения происходят из-за чего-то и для чего-то, – она на несколько секунд призадумалась и потянулась к первому попавшемуся листку бумаги, вычерчивая простенькое изображение дуги. – Вот вы знали о самом простом способе деления круга на двенадцать равных частей? – Поведайте. – Дорисуйте такую же линию поверх моей, – она протянула карандаш и одобрительно кивнула, когда Чжун Ли выполнил ее указания. – Называется этот символ «Vesica Piscis», что дословно можно перевести как рыбий пузырь. Видите, на рыбку немного похоже. Забавно, что вы терпеть не можете морских гадов, – поддразнила его Гуй Чжун не то играючи, не то заигрывающе, прежде чем выхватить карандаш, чтобы продолжить свои объяснения. И правда, символ отдаленно походил на схематично начерченную рыбу. Однако для себя Чжун Ли отметил, что пересечение кругов походило больше на глаз. Да и вообще такое условное изображение можно было сравнить со многими вещами: миндалем, листом дерева, лимоном… но это он отвлекся. Гуй Чжун принялась вычерчивать, вслух описывая каждое действие. Сначала строится первый круг, ее умелая рука начертила окружность ровной с первого раза, прямо рядом с их «рыбкой». Затем от любой точки на окружности строится вторая с таким же радиусом. Из этих точек пересечения рисуются остальные круги, всего их должно быть семь: один в центре, остальные от него. Они располагаются так, что образуют симметричный узор с шестью лучами. – Есть мнение, что вселенная начала свое зарождение именно с этой формы, –подытожила она. – И называется этот символ «Цветком жизни». В геометрии лежит сама сакральность, а для создания вселенной нужно двое. Понимаете, о чем я говорю? И Чжун Ли увлекся. Удивительно, но Гуй Чжун умела геометрическими законами так складно все объяснять, что и сам невольно начнешь верить в ее теории. Она, как и Чжун Ли, пылала нескончаемой тягой к познанию и, между тем, уже была полна мудрости, приправляя полученные знания своим особым философским мышлением. Возможно именно поэтому, перспективный студент, получавший в то время минералогическое образование, выбрал темой курсовой работы именно влатвин. Потратив добрых пять месяцев на изучение чешского языка и литературы, посвященной минералу, он все-таки закончил свой научный труд в срок. Эта пылкая наивность двух молодых ученых свела их вместе. Когда Тарталья вернулся в гостиную, Чжун Ли так и остался сидеть на диване, с серьезным видом накидывая текстовые наброски для статьи. – Так быстро за работу взялись? А возмущений было. Не понять мне вас, научную элиту. – Иначе никак. – Быстрее начнешь, быстрее закончишь? В принципе правильно это. Подойдя ближе, Тарталья накинул полотенце на голову и принялся быстро двигать руками, надеясь таким нехитрым способом высушить волосы. Пару капель попало на тетрадь, и Чжун Ли невольно поднял взгляд на юношу: врученная рубашка оказалась мала в плечах, и от того немного странно сидела. Лицо было в розоватых пятнах, преимущественно на щеках и носу – видимо от слишком горячего душа. После столь странного обряда, Тарталья повесил полотенце на плечи, усаживаясь рядом, краем глаза подмечая то, что Чжун Ли писал по-китайски. Это было логично, но он все ровно тихо присвистнул, поражаясь такой необычной способности: говорить на одном языке и параллельно записывать тезисы к научной статье на другом. – Мне идти надо. Вы же не в обиде? – А с чего мне обижаться? – он продолжал записывать, стараясь обходить мокрые места карандашом. – Тем более у меня работы полно. Сам прошу прощения, что так вышло. Спасибо за завтрак и приятную компанию, я очень это ценю. – Раз так, – Тарталья поднялся, ударяя себя по коленкам, – пора и честь знать. Чжун Ли сдержано кивнул, и Тарталья вышел из гостиной, почти по-хозяйски принявшись разбираться с грязной посудой и тем, куда закинуть мокрое полотенце. Вскоре из прихожей донесся шорох одежды и кожистый звук того, как парень зашнуровывает берцы, насвистывая простенький мотив. – Дверь-то закроете за мной? – появился уже одетый Чайльд, не позволяя себе ступить в уличной обуви дальше проема. Чжун Ли, которому напомнили о хозяйском долге, поднялся и проследовал к входной двери. Почти нехотя: не то от нежелания отвлекаться от работы, не то отказываясь прогонять человека, населяющего его пустую квартиру успокаивающим бытовым шумом. – Ну ладно, каменщик, бывай! – стоя в парадной, Тарталья махнул на прощание так, словно никогда больше не войдет в эту дверь. Мысль об этом навевала тоску.

***

Подвальный архив. Редкий человек заходит в столь непримечательное место без явной нужды. Темное душное помещение вмещало в себя лишь несколько столов со стоящими на них блеклыми монотонно гудящими лампами, и ряд стеллажей и сейфов, в которых пылились бумажные кипы старых уголовных дел – аккуратно сшитых между собой листов, изрядно пожелтевших, но некогда тщательно рассортированных по папкам. Они лежали здесь уже черт знает сколько лет, забытые и брошенные, но до сих пор не раскрытые, хранящие в себе жуткие секреты так и не пойманных преступников, и трагедию жертв, так и не отомщенных. Бетонные стены обрамляла проволока, тянувшаяся к вентиляции. Оттуда она змейкой выбиралась на улицу, к высокой антенне. С помощью этой нехитрой конструкции в этой глубине хоть как-то ловило радио, привнося некое оживление в затхлые ряды пыльных бумажонок. В такт тихому трещащему из динамиков мотиву, женщина подергивала ногами, закинутыми на стол. Она сидела достаточно расслаблено, ведь в этом уединенном месте о приличиях можно забыть. Несколько сшитых дел, вырванных с полок совершенно произвольно, было разложено вокруг ее ног, но все они не представляли какого-либо интереса – пьяная драка, ограбление, поножовщина, отравление мужчины какой-то дикой смесью керосина и крысиного яда. Хоть и последнее вызвало у нее легкую усмешку, но все эти дела в целом вгоняли в смертельную тоску. Напряженно выдохнув, она потушила выкуренную сигарету об фото трупа и кинула папку на соседний стол. – Н-да, не на это я надеялась… – она полезла рукой в карман пиджака и достала оттуда игральные кости. – Ладно, даю вам последний шанс. Она разжала кулак и кинула кости на стол. Неприятно брякнув, они покрутились на ребре и выдали максимальное число, две шестерки. Нехотя поднимаясь с насиженного места, девушка подошла к полке с выпавшим номером. На удачу вытянув папку, Е Лань наконец-то нашла то, что заставит ее сердце хотя бы ненадолго, но трепетать в предвкушении острых азартных ощущений. Кости подсказали ей о нераскрытом деле смерти профессорской жены, погибшей двенадцать лет назад.