Я – твоя карма

Звон в ушах заглушал все: вой ветра, собственное прерывистое дыхание, отдаленный гул города. Ноги Кэт несли ее сами, подкашиваясь на неровностях асфальта, который плыл у нее перед глазами. В груди колотилось что-то горячее и острое, единственная мысль, пульсирующая в такт бешеному ритму сердца: «Нет, нет, только не это…» И вот он, перекресток. Картина, что навсегда врежется в память, как раскаленный докрасна шрам. Сине-красные вспышки машин полиции и скорых отбрасывали на мокрый асфальт судорожные, пульсирующие тени. Воздух был густым и едким, пах гарью, расплавленным пластиком и чем-то еще, сладковато-металлическим, от чего сводило желудок. И в центре этого хаоса, этого абсурдного спектакля, лежала она — перевернутая на крышу, искореженная и безжизненная, машина Ноа Стилински. Стекло превратилось в алмазную пыль, мерцающую в мигающем свете. Внутри у Кэтрин все оборвалось, оставив после себя леденящую, абсолютную пустоту. Она, не помня себя, рванула вперед, к машинам скорой, сметая с пути оцепеневших от ужаса зевак. Сначала она увидела его. Ноа. Он сидел на краю раскладной кушетки в открыном кузове одной из карет. Парамедик что-то говорил ему, светя в глаза фонариком. Лицо отчима было мертвенно-бледным, исчерченным грязью и запекшейся кровью, струившейся из глубокой ссадины на виске. Но самое страшное были его глаза. Широко раскрытые, они были полны немого, животного ужаса. Он смотрел в никуда, его взгляд был стеклянным и пустым, заблудившимся где-то за гранью реальности. Все его тело била мелкая, неконтролируемая дрожь. Ноа…— имя застряло комом в горле, не в силах вырваться наружу. И тогда ее взгляд, скользнув мимо, наткнулся на другую картину. Рядом, у второй скорой, два санитара быстро, почти бегом, загружали на каталожные колеса носилки. На белой простыне, уродливо расползаясь, темнели багровые пятна. С края носилок свесилась худая, изящная рука. На запястье блеснул тонкий серебряный браслет. Тот самый, который Кэт собственноручно выбрала и подарила на прошлое Рождество. Мама. Она была без сознания. Ее лицо, всегда такое живое, лучистое, теперь было восковым, маской, искаженной даже в беспамятстве гримасой боли. Двери скорой захлопнулись с глухим стуком, и с воем сирены она рванула прочь, увозя с собой полжизни Кэт, ее свет, ее опору. Кэтрин замерла на месте. Мир сузился до размеров удаляющейся точки с мигающим красным глазом. Все внутри онемело. Не стало ни звука, ни боли — лишь всепоглощающая, звенящая пустота.

***

Больница. Бесконечные, залитые неестественно ярким светом коридоры. Воздух был густым и тяжелым, пах хлоркой, лекарствами и страхом. Кэтрин стояла, прислонившись спиной к холодной стене, и пыталась прожечь взглядом стену напротив, втайне надеясь, что за ней скрывается выход из этого кошмара. Тело выходило из-под контроля — ее била мелкая, предательская дрожь, ноги подкашивались, земля уходила из-под ног. Пальцы впились в край подоконника позади, до боли, до хруста, лишь бы удержаться, лишь бы не рухнуть здесь, на этом кафеле, холодном и безразличном. Два часа. Сто двадцать вечностей. Каждая секунда отдавалась в висках тяжелым, мертвым грузом. Наконец, с тихим скрипом открылась дверь операционной. Вышел врач. Усталый, в зеленом халате, на котором темнели пятна. Его глаза, привыкшие к чужому горю, медленно скользнули по коридору и остановились на ней. — Вы родственник Аманды Аласис? — голос был глухим, лишенным всяких интонаций, голосом человека, произносящего приговор. Кэт смогла лишь кивнуть, сжав челюсти так, что заныли виски. — Кем вы ей приходитесь? — Дочерью… — это слово вырвалось хриплым, сорванным шепотом. Врач тяжело вздохнул, его плечи опустились. Он заговорил о массивной кровопотере, о несовместимых с жизнью повреждениях, о том, что они боролись до конца. Но последняя фраза прозвучала как окончательный, бесповоротный приговор. — Приносим наши соболезнения. Ваша мама скончалась. Внутри у Кэтрин что-то щелкнуло. Звуки мира приглушились, словно кто-то опустил стеклянный колпак. Она не проронила ни слезинки, не издала ни звука. Она просто развернулась и пошла. Ее шаги были ровными, механическими. Она шла мимо обеспокоенных лиц, мило сочувствующих взглядов, не видя и не слыша ничего. Она была просто оболочкой, из которой вынули душу. На выходе из больницы ее ждали Мона, Киран. Его лицо было бледнее обычного, глаза лихорадочно блестели, а в их глубине читался ужас, смешанный с бессилием. Он бросился к ней первым, его руки дрожали, когда он схватил ее за плечи. — Кэт? Кэт, дыши, пожалуйста, просто дыши. Говори что-нибудь. Но Кэт не слышала. Ее тело, дойдя до заданной точки, наконец-то сдалось. Ноги подкосились, мир резко накренился, поплыл и рухнул в бездонную, беззвучную черноту. Она не почувствовала, как падает, но почувствовала, как его руки крепко подхватили ее, прижали к груди, не дав ушибиться, и его сдавленный, отчаянный шепот был последним, что долетело до нее: «Мы тут.».

***

Тишина. Глубокая, абсолютная, давящая. Она пришла в себя в собственной постели. Сознание возвращалось медленно, нехотя, неся с собой тяжесть ватной головы и ледяной ком горя в груди, напоминающий — прошлая ночь не была кошмаром. Это была новая реальность. Она спустилась вниз, в гостиную. Дом, обычно наполненный маминым смехом или музыкой, стоял пустой и молчаливый, как склеп. В этой звенящей тишине щелчок открывающейся входной двери прозвучал громоподобно. В проеме показался Стайлз. Он почти вносил своего отца. Ноа, опираясь на сына, тяжело хромал. Его лицо было серым, осунувшимся, а в глазах, обычно таких живых, читалась лишь пустота и невыносимая боль. На ноге красовался неуклюжий пластиковый фиксатор. Увидев Кэт, они замерли. Ноа медленно выпрямился, отстранившись от поддержки Стайлза. Его взгляд, полный муки и бездонной вины, утонул в ее глазах. Кэтрин не побежала. Она рухнула к нему, как подкошенная, вцепившись в его рубашку так, что суставы побелели. И из самой глубины ее израненной души вырвался звук, который нельзя было назвать плачем. Это был первобытный, животный вопль. Вопль отчаяния, ярости, несправедливости. Немой крик души, разорванной на части. Она кричала, беззвучно, исступленно, заливая его грудь обжигающими слезами. Ноа обнял ее, сам едва держась на ногах, и его собственное тело содрогалось от безмолвных, тяжелых рыданий. Стайлз стоял рядом, сжав кулаки, его собственное лицо было мокрым от слез. Он не стал мешать их горю, просто положил руку на спину отца и на плечо Кэт, молча говоря, что он здесь, с ними, и никуда не денется.

***

Позже, когда силы окончательно оставили ее, Кэт отцепилась и, не говоря ни слова, побрела к себе в комнату. Дверь захлопнулась с тихим щелчком. Не было сил даже добраться до кровати. Она сползла на пол, прислонившись спиной к краю матраса, и снова утонула в оцепенении. Слезы текли сами по себе, беззвучные и бесконечные, оставляя на щеках соленые дорожки. Дверь тихо приоткрылась. На пороге стоял Стайлз. В его руках был стакан воды. Увидев ее, съежившуюся на полу, его лицо исказилось от боли. Он молча опустился перед ней на колени, поставив стакан в сторону, и его руки, теплые и твердые, осторожно обняли ее. Он притянул ее к себе, позволив ей уткнуться лицом в его шею, и его пальцы нежно вплелись в ее волосы. — Я здесь, — его голос был низким, сдавленным от пережитых эмоций, но в нем звучала непоколебимая уверенность. — Я с тобой, Кэт. Всегда. Я никуда не уйду. Держись за меня. Пожалуйста, просто держись. На этот раз его слова не утонули в пустоте. Они были как спасательный круг в бушующем море ее горя. Она не отвечала, но ее пальцы вцепились в его футболку, цепляясь за него, за его силу, за его любовь. Он не пытался говорить пустые утешения, он просто был рядом. Дышал с ней в такт, его губы касались ее виска, шепча слова любви, обещая, что они пройдут через это, что он не даст ей упасть. Когда новая волна истерики накатила на нее, и сознание стало уплывать, он не дал ей рухнуть на пол, а бережно поднял, уложил в постель, укрыл одеялом и лег рядом, не отпуская ее руку, нашептывая, что любит ее, пока она не погрузилась в тяжелый, беспокойный сон.

***

Похороны прошли в тумане. Размытые лица, приглушенные слова соболезнований, давящая тишина в доме. Никто не заговаривал о том, что случилось на перекрестке. Говорить было невыносимо больно. Кэт существовала. Среди людей она надевала маску. Но стоило остаться одной, как маска трескалась, и ее накрывало волной безумия. Стайлз старался быть всегда рядом. Он молча приносил ей чай, сидел с ней в тишине, просто держал за руку, принимая ее гнев, ее слезы, ее молчание, без единой попытки ее исправить или приукрасить реальность. Его любовь была тихой, но непоколебимой стеной, пытающейся оградить ее от полного разрушения. Один из таких вечеров. Стайлз, изможденный, уснул, сидя в кресле в ее комнате. Кэт вышла на кухню за водой и застала там Ноа. Он сидел за столом, и в его облике было что-то чужое, разбитое. На столе стояло несколько пустых бутылок из-под виски и одна, наполовину полная. Его взгляд был мутным. — Не спится? — его голос был хриплым от выпитого и непролитых слез. Кэт молча покачала головой. — Садись, — он мотнул головой в сторону стула. — Если не против компании проклятого человека. Она опустилась на стул. Он налил ей в стакан, но она лишь отодвинула его. — Это я за рулем был, Кэт, — он начал, уставившись в стакан, и его голос дрогнул. — Это я не справился. Это на мне проклятие. Я потерял Клавдию, а теперь… теперь и Аманду. Я должен был умереть вместо нее. Я не имел права выжить. Слезы текли по его щекам, и Кэт впервые за эти дни увидела не свою боль, а его — такую же всесокрушающую. — Нет, — ее собственный голос прозвучал тихо и хрипло, но твердо. — Нет, Ноа. Это не твоя вина. Так получилось. Ужасно, несправедливо, но это не твоя вина. Мама… мама никогда бы не хотела, чтобы ты так себя мучил. — Но я был за рулем! — он ударил кулаком по столу, и стакан подпрыгнул. — Я должен был ее защитить! — Ты не Бог, Ноа. Ты не мог предвидеть этого. — Она медленно протянула руку и накрыла его сжатую в кулак ладонь. — Ты выжил. И я выжила. И Стайлз. И нам теперь нужно… как-то жить дальше. Всем вместе. Они говорили. Говорили об Аманде. Вспоминали светлые моменты. Ноа изливал свое горе и вину, а Кэт, сквозь собственную боль, пыталась быть для него опорой, какой всегда была для нее мама. Они плакали вместе. Бутылка опустела. Боль не ушла, но ее острота немного притупилась, уступив место горькому, но общему пониманию и странной, болезненной близости. Поднявшись из-за стола, они, покачиваясь, встретились у раковины и обнялись — крепко, по-родственному. — Спасибо, — прошептал Ноа ей в волосы. — За то, что есть ты. Когда Кэт вернулась в комнату, Стайлз спал в кресле. Он чутко вздрогнул, когда она подошла, и сразу же открыл глаза, полные тревоги. — Все в порядке? — он прошептал, тут же взяв ее за руку. Она кивнула, слишком уставшая для слов, и легла. Он перебрался с кресла на край кровати, не отпуская ее руку, и продолжал держать ее, пока она не заснула, чувствуя его защиту сквозь тонкую пелену своего горя.

***

Дни тянулись густым, тягучим медом, липким и безвкусным. Каждое утро Кэт просыпалась от того, что тяжелый, холодный камень на груди будил ее раньше будильника. Мир за окном казался выцветшим, звуки доносились приглушенно, сквозь вату. Аппетит пропал — еда была похожа на песок, а любимые прежде запахи кофе и жареного бекона теперь вызывали тошноту. Она двигалась по дому как призрак, избегая взглядов Стайлза, полных такой любви и заботы, что от них становилось невыносимо больно. Его прикосновения, которые раньше жгли кожу, теперь она едва чувствовала. Депрессия была не просто грустью; это была плотная, удушающая пелена, отрезавшая ее от всего живого. В один из таких беспросветных дней она с тоской перебирала заброшенную спортивную сумку, пылившуюся в углу с тех самых роковых соревнований. И среди смятых футболок и трико ее пальцы наткнулись на жесткий, глянцевый прямоугольник. Визитка. «Генрих Увейс. Директор академии искусств и танца «Перспектива». Нью-Йорк». В памяти всплыло его сдержанное, но одобрительное лицо, его низкий, уверенный голос: «Ваша техника безупречна, мисс Аласис, но именно душа, которую вы вкладываете в танец, встречается раз в поколение. Мое предложение остается в силе. Престижный университет, стипендия, место в нашей труппе. Подумайте. Ваше будущее начинается здесь». Сердце не заколотилось чаще — оно, казалось, на секунду ожило, сделав один-единственный, но оглушительно громкий удар. Побег. Это слово пронеслось в сознании не как мысль, а как приказ, как единственная возможная команда выживания. Этот дом, пропитанный памятью о маме, стал для нее саркофагом. Дождавшись, когда глухое урчание двигателя «Джипа» Стилински-старшего затихло вдали, она на цыпочках, затаив дыхание, скользнула в комнату матери. Воздух все еще хранил сладковатый, цветочный аромат ее духов, и Кэт на мгновение оперлась о косяк, чтобы не упасть. Она открыла резную деревянную шкатулку на туалетном столике. Там, под стопкой старых писем и фотографий, лежала аккуратная пачка купюр — «мамин черный день». Кэт сжала деньги в ладони. «Мама, прости меня, — прошептала она. — Но этот день настал». Сборы были похожи на ритуал расставания с прошлой жизнью. Она брала только самое необходимое: простую одежду, паспорт, заветную папку с дипломами и одну-единственную фотографию, где они с мамой смеются, обнявшись, на пляже. Каждый предмет, попадавший в сумку, казалось, отрывал от нее кусок плоти. Вечером за ужином царило гнетущее молчание. Ноа мрачно ковырял вилкой стейк, его лицо все еще было маской скорби. — Как день? — тихо, больше для приличия, спросил Стайлз, его нога под столом нежно коснулась ее ноги. Кэт вздрогнула, словно от ожога. — Нормально, — выдавила она, уставившись в тарелку. Ей казалось, что он все видит, что читает ее предательские мысли как открытую книгу. — Кэт, может, сходим куда-нибудь в эти выходные? Смена обстановки… — начал он, его голос был полон надежды. — Не сегодня, Стайлз, хорошо? — резче, чем хотелось, оборвала она его. Боль в его глазах была физически ощутима. Она встала из-за стола, не закончив есть. — Я устала. Ночью, когда в доме воцарилась мертвая тишина, она дособрала свои вещи и села за письмо. Ручка выскальзывала из мокрых от слез пальцев. «Мой дорогой Стайлз, Произнести эти слова вслух я никогда бы не смогла. Мне бесконечно больно и бесконечно стыдно за то, что я делаю. Но я тону. Каждый угол этого дома, каждая вещь напоминает мне о ней. Я не могу здесь дышать. Боль съедает меня изнутри, не оставляя ничего другого. Я должна уехать. Искать спасения в единственном, что у меня осталось, — в танце. Прошу тебя, умоляю, не ищи меня. Не пытайся вернуть. Это не твоя вина. Ты был самым светлым, что было у меня за это время. Ты подарил мне больше, чем я заслуживаю. Я люблю тебя. Именно поэтому я должна отпустить тебя и попытаться спасти себя. Прости меня. Всегда твоя, Кэт.» Под утро, когда первые лучи солнца только начали золотить края ночных теней, она вызвала такси. Оплата наличными. Без следов. Остановившись на пороге, она обвела взглядом прихожую, впитывая каждую деталь: потертый коврик, пальто Ноа на вешалке, смешной рисунок на холодильнике. Потом, задержав дыхание, она поднялась по лестнице и заглянула в комнату Стайлза. Он спал, сдвинув брови, как будто и во сне пытаясь решить какую-то проблему. Его рука лежала на пустой половине кровати — на ее половине. Сердце ее разорвалось. Она едва сдержала рыдание, судорожно глотнула воздух и, не в силах больше смотреть, тихо прикрыла дверь. Утром Стайлз, почувствовав ледяную пустоту в доме, первым делом зашел к ней. Дверь была не заперта. Комната была пуста. Слишком пуста. Полки оголились, исчезли привычные мелочи. И на идеально заправленной кровати, как приговор, лежал одинокий конверт с его именем. По его спине пробежал ледяной холод. Он подошел, взял листок бумаги. Руки дрожали так, что буквы плясали перед глазами. Он прочитал. Перечитал. Мозг отказывался верить. — Нет… — это был не крик, а хриплый, сорванный шепот. — Кэт, что ты наделала… Он схватил телефон, с трудом попав пальцем по иконке. Глухие длинные гудки. Еще вызов. «Абонент недоступен». Он понял. Она отрезала все пути. Телефон со стуком упал на пол. Стайлз опустился на край ее кровати, уткнулся лицом в холодную подушку, которая уже не хранила ее запаха, и его тело содрогнулось от беззвучных, разрывающих рыданий. Его мир рухнул во второй раз за этот проклятый месяц.

***

Кэт стояла перед зеркальным небоскребом, в котором растворялось ноябрьское небо. Адрес на визитке совпадал. Сделав глубочайший вдох, она толкнула тяжелую стеклянную дверь. Внутри пахло дорогим кофе, холодным мрамором и деньгами. — Мне нужен мистер Увейс, — сказала она секретарю, и ее голос, к ее удивлению, не дрогнул. Минут через десять ее провели в кабинет, больше похожий на музей современного искусства. За массивным дубовым столом сидел Генрих Увейс. Он поднял глаза от монитора, и на его обычно невозмутимом лице промелькнуло искреннее удивление. — Мисс Аласис? — он отложил очки. — Это неожиданно. Честно говоря, я уже потерял надежду вас увидеть. — Обстоятельства… изменились, сэр, — ее голос дрогнул, и она снова с трудом взяла себя в руки. — Садитесь, — он указал на кресло. — Расскажите. И она рассказала. О смерти мамы. О боли, которая не отпускает ни на секунду. О доме, который стал тюрьмой для ее памяти. О том, что танец — единственный якорь, за который она может зацепиться, чтобы не утонуть окончательно. Увейс слушал, не перебивая, его внимательный взгляд, казалось, видел насквозь. Когда она закончила, он молча набрал номер внутреннего телефона. — Анна, подготовьте гостевую квартиру на Сентрал-Парк-Уэст. И внесите в расписание: мисс Кэтрин Аласис, преподаватель хореографии для групп 3-5У, с понедельника. Полный пакет. — Он положил трубку и повернулся к ней. — У меня для вас есть небольшая квартира. Вам будет удобно добираться. И вы будете преподавать основы нашим младшим воспитанникам. Параллельно будете учиться в нашем университете. Ваш талант — это дар, который нельзя хоронить в землю вместе с горем. Я всегда это говорил. В его голосе сквозь деловой тон пробивалась неожиданная, почти отеческая теплота. Он встал и лично провел ее по академии. Это был рай для танцора: бесконечные светлые залы с полированными полами и зеркалами во всю стену, звуки фортепиано, скрип станков. — Добро пожаловать домой, Кэтрин, — сказал он уходя, и в этих словах было не формальное приветствие, а настоящее, глубокое участие. Через несколько недель, на торжественной линейке в переполненном актовом зале, Увейс представил ее студентам. — Друзья, встречайте нового члена нашей семьи! — его голос гремел под сводами. — Ваш новый преподаватель хореографии и моя персональная надежда на будущее нашей академии — мисс Кэтрин Аласис! Победительница национальных конкурсов и золотая медалистка престижного турнира в Нью-Йорке, чей талант затмил многих опытных танцоров. Я уверен, ее строгость, преданность искусству и жизненная стойкость станут для вас примером. Кэт вышла вперед, чувствуя на себе сотни любопытных взглядов. Она кивнула, собрав всю свою волю в кулак, чтобы улыбнуться. Так началась ее новая жизнь. Учеба, изматывающие репетиции, вечера в тихой, но уютной квартире с видом на парк. Она нашла в себе силы навестить миссис Зариноис. Молодая женщина, уже почти оправилась после проблем со здоровьем и осталась в Нью-Йорке, устроившись визажистом в модный салон. Увидев Кэт, она расплакалась и крепко обняла ее. — Я так скучала по тебе, малышка! — говорила миссис Зариноис, усаживая ее на барный стул на своей крошечной кухне. — Как твой папа? Стайлз? Кэт рассказала. Все. Тренер слушала, не перебивая, ее глаза наполнялись слезами. — Ты поступила как очень сильная девочка, — сказала она наконец, сжимая ее руку. — Идиотка, но сильная. Ты теперь не одна, поняла? У тебя есть я. Всегда.

***

Наступил ноябрь. В залах кипела работа — шел отбор на осенний турнир. Кэт стояла у станка, ее критический взгляд скользил по группе девушек, отрабатывающих сложную поддержку. Она уже делала замечание, когда к ней подошел старый тренер, легенда академии, которому было далеко за семьдесят. Он опирался на резную трость, но его голубые глаза под мохнатыми бровями были ясными и живыми. Они молча постояли несколько минут, наблюдая за плавными движениями танцовщиц. — Сильные девочки, — наконец хрипло произнес старик. — Горячие. Но техники не хватает. Чувства меры. — Они стараются, — ответила Кэт. — Главное — не погасить их огонь, а направить. — Мудро, — кивнул он. — Редкое качество в таком возрасте. Обычно в ваши годы все ломают через колено. Он помолчал, глядя куда-то вглубь зала, будто видя не здесь и сейчас, а что-то давно ушедшее. — А скажи-ка мне, девочка, — внезапно спросил он, поворачивая к ней свой пронзительный взгляд. — Как ты думаешь, чем заканчивается все это? Вся эта суета? Победы, поражения, слезы, аплодисменты? Кэт отвела глаза от девушек, посмотрела в огромное окно, за которым зажигались огни вечернего мегаполиса. Вспомнила боль, разрывающую сердце. Вспомнила мамину улыбку. Вспомнила отчаяние в глазах Стайлза. Вспомнила свое бегство. И то как бросила друзей… А потом — визитку. Суровое, но доброе лицо Увейса. Светлые залы. Заботу миссис Зариноис. Усталость после продуктивного дня. Огонь в глазах ее учениц. Она обернулась к старому тренеру. В ее глазах, впервые за долгие месяцы, не было ни слез, ни тоски. Была лишь глубокая, выстраданная и закаленная уверенность. — Хорошим, — тихо, но так, что каждое слово было слышно в такт музыке, сказала Кэтрин Аласис. — Все заканчивается хорошим. Нужно только дожить до этого конца. И повернулась к своим ученицам, чтобы продолжить урок. Ее жизнь, разбитая на осколки, начинала складываться в новую, другую, но все еще прекрасную мозаику.