О лучике

      Дарованный дивным внутренним мирком ищет нечто прекрасное в абсолютном мраке, но не уделяет внимания остальному: всему скверному, гунявому и запредельно гадкому. Хотя, тот же увиденный свет может быть лишь подобием блеклому уличному фонарю, что на грани издыхания.       Когда глаза загораются идеей не предусматриваешь самый плохой вариант событий — ты не намерена раздумывать о таком плохом. В любом случае, ничто не делает тебя хуже или лучше меня. Я — никто в твоём сознании. Но имею право повелевать тобой сколько мне вздумается.       Таков я, милая моя.

***

      Обивка из красного мягкого бархата, отдающий смолянистыми и древесными оттенками коньяк в снифтере, и весь вечер тебя тревожит на столько, что вжимаешься в кресло, настороженно оглядываясь вокруг, и не принимаешь с моих рук ни-че-го. Ко всем угощениям, специально приготовленным для тебя, родная, испытываешь отвращение.       Присущ твойский беглый взгляд и гримаса перекошенная в недовольстве, на фоне, отнюдь не самого лучшего, но за твоё убожеское существование впечатляющего гостиничного номера в пюсовых тонах. К образине под стать неприязнь да излишняя брезгливость, буду честен. Ни разу не видел, чтоб человеку так хорошо шла его истинная природа и не слышал, как цедили о преобладающих (извини, переполняющих) «низких» чувствах, как ненависть. Говорить так, чтобы создавалось впечатление, что перегрызут глотку в считанные секунды.

–Начинайте вещать, запись пошла! –говорит искажённый бодрый голос мужчины, заточенного в устройстве.

      Плещется темно-янтарная жижа в бокале, в тиши ночной из настежь открытого окна слышны рëвы набирающих скорость проезжих машин, освещённая лунным светом ты кажешься восхитительной. Возмущённая, с громким молчанием заглушая всё, что возможно (даже автомобильные двигателя, что самое главное).       –Какого быть лишённой всех благ, что имела при жизни?       Совсем не странно наблюдать за твоей мимикой. Брови вскидываешь смехотворно, глаза блещут осторожностью.       Стрелка напольных часов со скрипом отбила вечность вот недавно, откидываю голову назад, ослабив на шее надоевший галстук-бабочку. Сумрак окутал комнату сполна, эгрет с мерцающими рубиновыми камнями и лебединым пером в чёрных, точно аспидов цвет, коротких волосах бесстыдно отвлекает от бледного лица, и бьёт в нос резкий запах женского одеколона, раздражающий и вызывающий тошноту.       –Нисколько не отчаяна, как может показаться, — голос твой не отличался особой строгостью, я помню. Он оставался быть мягким и непоколебимым, даже, когда ты осыпывала проклятиями в мою сторону и когда гневно выражала недовольство своё не в силах стушеваться. Ничуть не изменился с того момента, получается? –А ты, как погляжу, хорошо устроился. Наслышана, что авторитетен в этих кругах с того времени, как сюда сослали.       –Лишь задал тревожащий меня вопрос, а ты сразу с нападками… Я оскорблён, знаешь ли, — то ли рассерженно-устало, то ли меланхолично-безразлично произнёс, закатав рукава алой рубашки до локтя.       –Никогда не волновался о такой мелочи, как я, — с желчью выпаливаешь, скрестив руки, облачённые в перчатки Opera, на груди, –Ты при всём желании не вспомнил бы меня, если не объявилась.       Обратившись в демона, ни одна дума о тебе не посещала мою голову, дорогая. Нашлась тому другая забава, да и интерес завладеть преисподней казался выше всех людских и иных грешных утех. Ты и так всё знаешь, не строй из себя обиженную дурочку.       –Всего лишь замотался с освоением нынешнего места под так называемым солнцем, милая, — пальцы скучающе постукивают по поверхности стола, пока отросшие когти непроизвольно царапают лакированное покрытие, вместе с этим сдирая краску со столешницы. Переводя взор с графина, резко смотрю в упор тебе, –Зато сейчас спрошу… Как дела, мой ты лучик? –улыбаюсь не то льстиво, не то фальшиво. Просто не отказываюсь осмеять эту любезность с моей стороны.       Ты потерянно бегаешь взглядом беззащитной лани, ресницами закрученными взмахнув, в то же время как я поддаюсь вперёд, ладонью очертив твою изящную шею и поддев острый подбородок коготком, слегонца впивающийся между ним и нижней губой. Для всего равновесия опираюсь другой рукой о столешницу, нависая над тобой.       Не стремиться моя голубка млеть от прикосновений жарких, мня недотрогу, не спешит спустить бретельки атласного платья, облегающее точенную фигуру…       –Оставь себе все милости, я никогда не была воплощением света, –одергиваешься, увильнув от поцелуя.       «Глупости. Если так, то не замеченной бы осталась»       Тебя, всё же, целую в впалые щеки, ухмыляясь от реакции хрупкого тела женского. Ты замираешь, а я упиваюсь в неге, срывая сладостный, тихий полустон. Когда клыки вонзились, и уста припали к ключицам, еле как сдерживаешься, дрожа, и вбираешь как можно больше воздуха в лёгкие, рукой обхватив моё запястье.       –Почему же? — саркастически сгибаю бровь, –Ты ранее была слишком яркая для всех серых и потухших душонок, — меж тем, не получается подавить смешок, вглядываясь в тёмные глаза, наполненные влагой, –Жду благостей за то, что такую, сейчашнюю тебя, сделал.       Ты вздыхаешь очень тяжело, и слишком часто вздымается твоя грудь с хрипотой. Скатываются слезы с лица, капая на моё предплечье. Подогревает интерес ещё твоё бессилие передо мной. До жути смиренная, что задаю вопрос:       –Как тебя сюда занесло, дорогуша?       Из демонического микрофона доносится звук, оповещающий о конце эфира. Рука соскальзывает, теряю опору, бокал падает о пол, разбиваясь на мельчайшие осколки, а мои губы касаются твоих, чье желание быстрее б это закончилось.