Сумасшествие

      В пионерлагерь Буревестник Катя приезжает впервые. Катя не любит столпотворение людей, не любит посторонние взгляды, разговоры. Никогда не любила. Поэтому и в других лагерях не часто оставалась до конца смены. В прошлые разы был шанс вернуться домой, а сейчас родители решили отдохнуть то ли просто так, то ли от дочери: сначала на даче, позже в Сочи. Катя тоже хотела в отпуск и даже на дачу хотела, пусть и пришлось бы работать в огороде. Но зато там есть рыжий соседский кот и пятнистый щенок, скачущий вокруг него. Это было в прошлом году, сейчас, наверное, щенок повзрослел, а кот так и сидит на заборе со скучающим видом. Сейчас же Катю окружают несколько десятков детей, таких же скачущих вокруг и наглых.       С Катей даже пытались подружиться, по крайней мере, познакомиться. Она отвечала с улыбкой, при этом до боли заламывая пальцы за спиной. В палате, где будут спать девочки, за кровать не борется, это прерогатива мальчиков. Молча проходит к свободной.       Катя вступает в кружок рисования, как в более спокойное место. Вожатая Ниночка Сергеевна с радостью принимает ее, но остается в более пассивной позиции, безучастной к детям, листает очередной журнал, пока мальчик из первого отряда проходит меж мольбертов, смотря на висящие на них рисунки, делая замечания и помогая. В кружке рисования было и в правду спокойно, иногда завязывался непринужденный разговор, а иногда и спор у кого лучше или чтоб не повторяли идеи.       Альберт Стаховский подходит к Кате не чаще, чем к другим, подсказывает, какой ракурс лучше подойдет или как лучше сделать светотень. Девочка считает, что рисует достаточно хорошо, но все равно прислушивается, иногда сама спрашивая, какой лучше цвет подобрать.       Рудская вливается в компанию к трем девочкам. Они кажутся неплохими, вот только обсуждать всех любят, как, например, вожатых. «Вероника Генриховна очень строгая и злая», да нет, вполне себе хорошая девушка, и пошутит с тобой, и игру поддержит, но только пока ты не напортачишь. «Александр Иванович такой зануда», и ничего не зануда— собранный, умный, пунктуальный. Разве это плохо? С ним интересно иногда побеседовать за партией в шахматы. На задворках сознания проскальзывает мысль, что они точно также могут обсуждать и ее, Катю, но она пропадает так же быстро, как и появляется.       Каждый день был похож на предыдущий, только рисунки на холсте сменялись. Но в какой-то момент в комнате начало мелькать бело-красное пятно. Это Оксана Рыбкина вырядилась, напионерелась. Некоторые девочки спешили поддеть, мол чего разоделась так. А Кате нравилось— форма сидела на Оксане красиво. Через несколько дней напионеренным был уже Миша Глушенко. Вот на нем форма сидела как-то непривычно, чужеродно, ведь даже на поднятии флага в начале смены он нос воротил от этой одежды. Миша был озорным, активным мальчишкой, а стал уж слишком правильным. Странный какой-то.       На кружке рисования было дано задание: нарисовать картину в защиту мира. Все решили рисовать то, что нравится независимо от того, отображает работа заданную тему или нет. Или можно было пойти по более легкому пути и срисовать карикатуру из журнала. Раз уж рамок нет, то почему бы не нарисовать что-то красивое и приятное, как, например, поляну цветов, голубое-голубое небо с пушистыми облаками, а вдалеке, за поляной, будет лес. Да, так Катя и сделает.       Со спины к Рудской подошел Альберт, подошел почти вплотную. Касаясь ладонью плеча, мягко поглаживая, похвалил и пошел дальше. За что Стаховский похвалил ее работу было не очень понятно, ведь на листе всего лишь схематично отмечены основные объекты карандашом: линия горизонта, тропинка, вертикальные линии, означающие деревья, и овалы на небе. От касаний парня тело пробрало легкой дрожью. То ли это было приятно, то ли до ужаса омерзительно— Катя еще не поняла.       Ночью было как никогда душно— тоненькая пижама казалась свитером с теплыми штанами, а простынь— ватным одеялом. Дышать было трудно, мелкая пыль, летающая по комнате, оседала на стенках слизистой, раздражая. Хотелось открыть окно, может, хоть какой-то ветерок проникнет в комнату. Но в открытое окно могли проникнуть только комары. Да и чтобы открыть это самое окно, надо было приложить много усилий, а шума эти действия создадут море. Хотелось на море. Или река. Та самая, с которой граничит лагерь. Жаркое, палящее солнце контрастирующее с прохладной водой, брызги, летящие во все стороны и мерное журчание, которое перебивает противное хлюпанье.       Катя осторожно открыла один глаз, мельком осматривая комнату, освещенную квадратами оконных рам. На кровать в углу комнаты взгромоздилась чья-то ссутулившаяся фигура, чавкая и хлюпая. Ком подкатил к горлу. Хотелось спрятаться под одеялом с головой, как в детстве от монстров под кроватью. Не важно, что это была за фигура, что она делала. Может, девочки спрятали какую-то вкусность и решили ночью, пока никто не видит, съесть или выпить? Да, наверное, все так и есть.       Руки опалил зуд, Катя медленно провела по ним ногтями, с каждым разом все больше царапая кожу, неотрывно наблюдая за развернувшейся в комнате картиной.       Они просто что-то пьют. Просто пьют. Просто жадины, не захотевшие делиться.       Но что-то скребло на подкорке сознания. Подсказывало, что, возможно, монстры, прятавшиеся до этого под кроватями, вылезли. Накрыться с головой все еще хотелось, но удавалось только расчесывать руки. Кажется, Катя была слишком неосторожна, выдавая себя трепетом легкой простыни. Фигура резко обернулась, Рудская только и успела глаза закрыть. По звукам фигура медленно встала и прошлепала босыми ногами в другу часть комнаты. Туда, где предположительно спала Рыбкина. Катя осторожно повернулась на другой бок, пытаясь сделать это как можно естественнее. И правда, Оксана крутилась на кровати, пытаясь уместиться поудобнее, и замерла.       Одеяло все же было натянуто на голову, подминая под себя все края. Заснуть Катя не могла еще долго, пытаясь унять все нарастающий зуд.       С тех пор Катя спала полностью закрытая, а хлюпающие звуки повторялись каждую ночь. Она будто бы ждала это чудовище из под кровати. Ведь лучше следить за ним, чем оно будет следить за тобой, верно? Ждала и тихо слушала, расчесывая руки до крови. А когда монстр уходил, сон быстро настигал и Катю.       В одно утро вожатая Вероника Генриховна заметила состояние рук Кати. Она тогда ляпнула, мол комары покусали, вот и чешется. Покусали, вот только не ее, а других девочек, а, может, и мальчиков. Кто знает? Вожатая тогда схватила девочку потащила в медпункт, там ее и оставила на растерзание доктора. Катя тогда начала намекать, что что-то не так, но доктор Носатов лишь поинтересовался, из-за чего руки в таком состоянии. Ответа не нашлось. А про ночные странности пришлось сказать прямым текстом, на что получила хмыканье и что-то вроде «тебе приснилось». Но в глазах отчетливо читалось понимание. Он знает. Все знает и молчит. Катя даже один раз своим девочкам-подружкам рассказала, но была высмеяна, мол не мели чепухи, у нас что упыри завелись? Рассказывать об этом кому-то еще перехотелось.       На рисовании все работы забраковали и Катину цветочную поляну в том числе. Она была еще не доделана, далека от идеала. Рудская тогда отложила свой рисунок в сторону, обещая себе доделать его позже. Всем было велено строго придерживаться темы. Катя в этот раз решила не изобретать велосипед и нарисовать предложенную карикатуру из журнала. Альберт Стаховский все также ходил меж рядов, от прошлых разов его отличала идеально выглаженная форма и красный галстук. Он по обыкновению подошел со спины к Кате, положив руку ей на плечо, поглаживая, проводя рукой вдоль позвоночника, заставляя выпрямиться, и касаясь шеи. Эти интимные касания были больше, чем товарищеская поддержка, они вводили в ступор, пугали. А одежда, идеально сидящая на парне наталкивала на мысль, что он такой же, как те ночные монстры, упыри. Медленно подступая к жертве, окутывали в свою паутину.       Катя коснулась затылка там, где касался ее парень. Накрутила прядку на палец, медленно натягивая до предела. Хотелось убежать в душ, стереть мочалкой его касания, содрать кожу ногтями, срезать скальпелем, лежащим в кабинете доктора Носатова за стеклянной дверцей шкафчика. Не замечая, как прядь волос осталась в руке, а затылок обдало жгучей болью.       Все, кто находятся в лагере, знают. Катя в этом уверена. Она начинает сторониться ребят из отряда, вожатых, а позже и всех остальных. Раны на руках начинают гноиться, затылок жжет от вырванных прядей волос. Карикатура была срисована быстро, без души, а на цветочном поле начали появляться темные, грязные пятна.       Катя ходит по лагерю с опущенной головой, чтобы не видеть взгляды направленные на нее. Она уверена, что за ней наблюдают. Уверена, что все, кто находятся в лагере, знают, просто не говорят ей, скрывают. И также уверена в том, что они знают, что она знает. А еще Катя чувствует, слышит, как иногда монстр подходит и к ее кровати, садится рядом, прямо на против головы, и наблюдает, но ничего не предпринимает, пока Рудская лежит укутанная в одеяло, задыхаясь от духоты и нехватки воздуха.       На Родительский день к Кате приезжает бабушка. Девочка всей душой надеялась, что к ней приедет мама, прижмет к груди и увезет домой, на дачу или в Сочи. А бабушка, ворчливая и мелочная старуха, вместо любви и поддержки постоянно упрекала маленькую Катю. Ну хоть сладости привезла и на том спасибо. Они прошлись по главной аллее, рассматривая работы художественного кружка развешанные на стендах, посмотрели концерт и расстелились на поляне. Как только Катя намекнула об отъезде из лагеря, бабушка оборвала ее, она не собиралась церемониться с внучкой. Предплечья, окутанные бинтами и спрятанные под рукавами рубашки, снова засаднили. Последняя надежда уплыла на речном трамвайчике обратно в город.       Доктор Валентин Сергеевич смотрит на Катю грустно, с тоской. Он может помочь лишь с ранами, но ни как ни с ночными монстрами. Однажды доктор даже предложил переночевать в одной из палат медпункта. Позже, ночью, Катя думала, правильно ли было соглашаться. Она одна во всепоглощающей темноте, лишь серебряный свет луны пробивался сквозь тоненькие занавески, отражаясь от разных склянок. То, что она находилась в одиночестве не давало гарантию, что монстр не сможет проникнуть в комнату, а если уж он окажется здесь, Катя не сможет позвать на помощь.       Это было неправильное решение. За дверью, ведущей в коридор, послышался шепот, потом за шкафом, под кроватью— со всех сторон. Кто это и что они говорят было не разобрать. Он заполонил всю комнату, окружил, бил по сознанию, словно кувалдой. Катя не выдерживает, хватается за волосы и давится в немом крике, бьется затылком об стену, лишь бы заглушить этот шепот.       Украденный из медпункта скальпель греет душу— с той ночи она всегда держит его при себе. Возможно, маленькое острое лезвие бесполезно против монстров, но оно придает хоть немного уверенности. На дискотеку Катя также берет его с собой, прячет в карман потертых шорт. Идет она на это мероприятие не потому что хочет, а потому что надо, держится в стороне. К ней пару раз подходили ребята, чтобы пригласить на медленный танец, одним из них был Миша Глушенко— она только мотала головой на это. Альберт Стаховский даже разрешения не спрашивал, взял за руку и увел на середину танцпола.       Катя остолбенела, кровь отлила от лица, она с ужасом в глазах смотрела на ведущего ее монстра и не могла сопротивляться— страх сковал все тело. Альберт взял одну ее ладонь в свою, вторую положил на талию, прижимая к себе. Он медленно двигался в такт музыки, направляя Катю как тряпичную куклу. Наклонился, что-то шепнув на ухо. Но Катя не слушала его, она смотрела на пионеров сбоку от них— неподвижно стоящего мальчика и девочку, припавшую к его шее, с подбородка которой стекала кровь. Катя посмотрела на других и заметила еще несколько пар, измазанных кровью. Она вдруг поняла, что и Альберт наклонился слишком низко, прямо к шее девочки.       Вмиг тело снова стало подконтрольно. Катя резко отпрянула от парня и ломанулась к выходу, расталкивая всех на своем пути. Недовольные что-то кричали ей вслед, но Катя не слушала, в голове у нее был тот самый шепот, прямо как тогда из медпункта, вытесняющий все мысли.       Катя бежала вперед не разбирая дороги. Бежала и падала, цепляясь ногами за кочки и корни деревьев. Кожа на коленях была содрана в кровь, как и ладони с забившейся под ногти грязью. Темнота обволакивала тело, подталкивала вперед, дальше от обитающих здесь монстров. Если Катя остановится, она уверена, они схватят ее, загрызут, со звонким хрустом ломая кости.       Эти мысли заставляли бежать быстрее, задыхаясь, не оглядываться. Не было конкретной цели, места назначения, где можно было спрятаться— главное бежать. Впереди показалось одноэтажное безликое здание пищеблока, сложенного из силикатного кирпича с решетками на окнах. Широкий главный вход поверху был гостеприимно украшен выцветшим транспарантом «Приятного аппетита!», подсвечивался фонарем. Катя взбежала по короткой лестнице, дергая железные двери— не поддаются. Отчаяние уже пробралось под кожу, сжимая сердце в тисках. Рудская соскочила с лестницы, падая и стесывая колени еще больше. Забежала за здание. У задней двери громоздились ящики из-под овощей и мятые баки с объедками, рядом с которыми Катя и упала, упершись спиной в стену, провонявшую собачей мочой.       Слезы градом брызнули из глаз. Рудская с остервенением начала расчесывать руки. Они здесь. Они всюду. Они придут за ней. Недалеко послышался собачий вой, оглушивший сознание вместе с неразборчивым шепотом. Она схватилась за голову руками, впиваясь в кожу грязными от земли и крови ногтями. Да когда же они замолчат! Она хочет к маме и папе на дачу! К рыжему коту и пятнистому щенку! Туда, где безопасно, к тем, кто защитит!       Выносить непрекращающийся зуд было выше ее сил. Не раздумывая, Катя схватила упавший на землю скальпель, отбрасывая колпачок в сторону. Лишь бы он прекратился, лишь бы ушел. Кровь рекой лилась по руке. Маленькое лезвие вновь и вновь вонзалось в мягкую податливую кожу. С каждым ударом ей становилось все легче, в голове прояснялось, а раздражение конечностей стало отходить на второй план.       Сегодняшний вечер был особенный. Где-то в лагере громко играла музыка, танцевали пионеры, разбавляя ночную тишину лагеря. Они ждали этого дня, когда не было скучного просмотра Олимпиады, подведения итогов проделанной работы за день и отбоя. Сегодня все веселились, отрывались от души.       А где-то там, в мрачной тени пищеблока, среди ящиков из-под овощей, мятых баков с объедками и собачьей мочи, в луже собственной крови лежала девочка, звали ее Катя Рудская. Сегодня для нее тоже особенный день— для нее смена окончена. Как и хотела, она закончила смену раньше остальных. Может, в этот раз получиться слетать с мамой в Сочи?