SLM — высшее наказание

В потемках горит красный свет, он готов бы закричать: «Мама!», радостно и ликовано обнять родную мамочку, аромат её халата — блины и жареная картошка. Мама у него из России. Страна, облитая грязью табачного дыма, терпкого алкоголя, окутанная детьми странных людей. Всё тело ломит от жёстких деревяшек, мышцы спины содрогаются, страшная судорога сковывает ногу посреди ночи, заставляя мальчика зажмуриться, прикрыть рот рукой, дабы своим истошным криком, отражающим весь ужас детского лица, не разбудить остальных мучеников. Казалось, каждый из этих детей проделывает в этот момент одно и то же — каждый, валяясь на грязных досках, покрытых то ли выкинутой кем-то наволочкой, то ли кухонной тряпкой, подобранной на соседней свалке, ворочается в своей «кровати» и плачет. Плачет от того, что когда-то чувствовал горошину под пятью матрасами, точно та самая принцесса из сказки Андерсена. Влад ещё не привык, маленькое его пятилетнее тельце не в силах находиться в новой обстановке. Ещё неделю назад он жил в неплохой квартире, не в своей, с качественным ремонтом и обоями с машинкой, но с мамой, пытающейся накопить деньги на оплату этой самой неплохой квартирки. Пару месяцев назад, исчезнув из жизни сына, женщина, имя которой вылетело у Влада из головы, пыталась скрыться в испанских улочках от мужчин в форме, требующих деньги за жилье и мужа, который умер некоторое время назад, оставив семью на нечто, что называется адом. Но скрыться от чудовища трудно, Влад это помнил и всегда прогонял в голове перед сном, даже сейчас, лёжа на бревне, он полностью накрыт одеялом, так никакое чудище ему не страшно. Вот и женщина не смогла скрыться от мужчин. Наверное, потому, что она была не накрыта, думалось Владу по ночам. Он не мог объяснить, что случилось с его мамой, и когда у него об этом спрашивали, он только и мог пожимать плечами, выдавливая из себя кроткое «не знаю». Но в голове Влад всё понимал, всё осознавал и помнил. Виноват мужчина в бежевом пальто зимой, лёгкой рубашке и брюках летом, весной отличался пикантным вкусом в сапогах, носил почему-то белые, осенью — деловой чёрный костюм с галстуком. Он не был страшен, но и красотой не отличался, лицо чуть вытянутое, по бокам отросшие на несколько сантиметров бакенбарды придавали ему строгость. Влад помнил его имя, а имя своей матери забыл. Наверное, это ненависть. А свет не перестаёт вливаться в пространство между двумя стенами из твёрдого картона, пугая ещё не заснувших, скрюченных и поджавших ноги к себе детей. Влад привстаёт на локтях, в которых сию же минуту возникает резкая боль, и что самое странное — он сам не понимает, откуда она, Милу его не бил по локтям, это мальчик помнит точно. Было пару раз по рукам за то, что спрятал в обувь деньги за проданный мусор, ещё несколько по месту, куда бьют всех непослушных ребят, это было, по правде, больнее. Влад, вспоминая, как жёсткий ремень проходится по его телу, оставляя за собой почти сразу появившийся след, синий ли, красный, но след, постоянно обещал себе одно — он накажет того человека, который выкинул на свалку такой тяжёлый ремень. Ведь здесь обитает Милу, отыскивающий в месте, где они живут не вещи, пригодные для продажи или обустройки дома, а предметы, которыми можно наказывать своих подчинённых. По правде, Влад много кого пообещал наказать. Справедливость никто не отменял. В его списке, как минимум, было три человека — Милу, человек с ремнем и друг папы, Крис. Тот самый, кто подставил его семью и из-за которого Владу предстоит жить на свалке, в Бразилии, Рио-де-Жанейро. Неизвестный город, язык, выученный Владом достаточно быстро. Испанский похож с португальским, некоторые слова и звучат, и означают одно и то же. Ребята все ещё смеются над его акцентом и именем. — Ты испанец, а имя у тебя русское, — смеялась негритянка, тыча пальцем в рыжеватые волосы мальчика. Так получается, когда родители родом из разных стран. Отец — испанец, мать — русская. Сын уже полюбил Бразилию, видя вокруг себя лишь бесконечный мусор и рваных, ободранных детей и взрослых. Ночь никогда не бесконечна на радость детям, день, к их сожалению, тоже, спустя, казалось, пару минут солнце взошло. Влад так и не понял, спал ли он сегодня, смог ли сомкнуть глаза. Конечно, смог. Но в его маленькой головке прогонялось — нет, не смог. — Разбираем мешки, подъем, — вбежал в комнатушку старый, с множеством пятен на ободранной одежде мужчина лет шестидесяти, которого в здешних краях звали Милу. — Давайте, маленькие придурки. Хотите кушать — придётся работать. Милу человек слово. Сказал получишь ремня — этого не избежать. Дети часто во время еды рассматривали его бороду, в ней можно было найти множество всего: маленьких, беленьких и чёрненьких таракашек, слипшиеся в косичку сами по себе волосы, остатки еды. Он постоянно почесывал её, когда собирал со своих детей деньги. А это было его любимое занятие. Влад теряется в толпе ребят постарше, у Милу их тринадцать человек и все на его попечении, самый старший Рон, пятнадцатилетний мальчуган всё ещё надеется, что отец воскреснет из мёртвых и заберёт его отсюда. Рядом со спальным местом Влада стоит доска Эмили, и если бы все не знали, что оба её родителя белые, подумали бы, что она натуральная негритянка. Девочка живёт здесь с рождения, её родители изначально свалочные, поэтому у Эмили и надежды не было на нормальную жизнь, судьба все решила за неё. Что насчёт тёмного цвета её кожи, взрослые предполагали, что земля, пыль, царящие на свалке, настолько сильно впитались в неё, тринадцатилетнюю, что Эмили стала жертвой природного пигмента. Как она попала к Милу и где её родители, не знал никто, кроме самого Милу. Влад был самым младшим, о его судьбе было известно всем, хотя бы потому, что он каждому, кто как-нибудь интересовался его жизнью, рассказывал о злом дяде, папином друге, который отнял его бизнес, и дела семьи пошли куда-то в сторону, но только не в гору. Ребята друг за дружкой выбежали на улицу. Для Влада дело стало привычным спустя неделю пребывания на свалке. Пыль бросается в лицо, трупный запах — будто бы повсюду, но дети, не обращая внимания, рвутся к самой большой горе мусора, которую пару минут назад образовал мусоровоз. Там можно найти что-нибудь интересное. Влад притаился чуть в стороне, наблюдая за другими детьми — детьми мамы Лусинды. Они везунчики. У них всегда есть еда, и не та, что выдаёт Милу, а свежеприготовленная, сделанная с любовью. Лусинда не проигрывает деньги, не тратит их на свои нужны и алкоголь, всё собранное здесь, на свалке, идёт её детям. Однажды Коко, белобрысый маленький мальчик, дал Владу кус-кус, блюдо, которое пользуется особым спросом в доме мамы Лусинды, и, по правде, с Владом случилось то, чего никогда не происходило — у него потекли слюнки. Мама Лусинда была красива, и не от того, что природа наградила её шикарной внешностью, нет, совсем наоборот. Она была уже немолода, волосы давно поседели, не совсем от старости, как от места пребывания. Жила бы она как все нормальные люди — выглядела бы лет на тридцать пять, а так — все пятьдесят пять. В самом деле, никто на этой свалке не знал, сколько на самом деле лет маме Лусинде. Никто и не спрашивал, ведь единственное, что людям нужно было от неё — кус-кус или помощь. Помощь ли это детям Милу или кому другому. — Это стиральная машина, точно вам говорю, — убеждал кудрявый маленький мальчик, ростом не больше, чем сам этот ящик. Влад помнил — у них дома было нечто похожее, а потом резко пропало. — Мама давала книгу, я читал. — Никто с тобой не спорит, Бак, — отмахивался высокий, красивый парень с ремнем на штанах. Влад пропустил пару слов этого мальчугана лет двадцати пяти, как ему показалась, на деле же, он на десять лет старше его самого. — Мы всё равно не в силах её установить. Она попросту не будет работать, нам легче продать её и купить побольше лекарств и еды. — Но я так хотел стиральную машину, — настаивал Бак, чуть ли не плача, несмотря на весомые аргументы парня. — У моей мамы была точно такая же, может это её стиральная машина, Зейн? Может она узнала, что я здесь и специально выкинула её на свалку? А, Зейн? — со слезами, теребя старшего за подол большеватой грязной футболки, нервничал малый. — Бак, иди сюда, — Зейн посадил мальчишку и присел рядом на корточки, обнимая и как бы укрывая от всего, что их окружало — от вечной грязи, нескончаемого мусора и стиральной машины, дав ему время поплакать. — Мелкие вы сорванцы! — захрипел в паре метров Милу. — Ты! Он уже был пьян и показывал пальцем на прячущегося, подслушавшего чужой разговор Влада. Лицом в грязь. Ужасная боль в ступне, хочешь двинуть — не можешь, легче ничего не делать, ни о чем не думать, чем ощущать жуткое ранение. Милу тянет Влада за руку, что сейчас будет, об этом мальчик думать не хочет и не может. С той силой, с которой старик уронил подопечного на землю, мужики дерутся на улице. С тем злом, с которым Милу сейчас тащит его в дом, именно с таким выражением лица, убивают животных. Владу было по-настоящему жутко. А за что? За дело. Влад забивается в угол, когда Милу отпускает его, донеся до порога. Мужчина начинает бегать по своему убежищу в нервной истерике, размахивая руками и приговаривая себе что-то под нос, не принимая никаких усилий, чтобы успокоиться. Казалось, пелена перед глазами не давала ему покоя, он сам не знал, чего такого можно придумать, как бы так наказать мальчишку-негодяя, чтобы успокоить себя, почувствовать власть. Просто выпороть ремнем? Надоело. Поставить на горох? Не то. Этот русский рыжий заслуживает большего. — Чт. Ж… Как. — Милу останавливается, замирая на пару секунд, а затем, будто бы озаренный, медленно поворачивает голову на пацаненка, улыбается, перебирая ногами ближе к нему. — Не работаешь, значит? — рычит, скаля жёлтые зубы, выставляя грязные руки. Влад только сейчас понял, что не так с его мизинцем и почему он всегда напоминал ему того дядю-предателя, друга отца. На нем не было ногтя. — Сейчас я тебе покажу. Маленькое, лишенное защиты, уже несколько побитое тельце оказывается на твёрдых досках, в щелях которых притаились мыши. Казалось, они тоже боялись злодея. Влад приподнимает голову, желание увидеть знакомый до хрипоты и мнимых воспоминаний ноготь на пальце Милу стоит ему слишком много. Запутавшись в волосах русского мальчика, старик тычет его головой в деревяшки, как вдруг, Влад забывает все прежние боли, утопая в собственном крике. По его спине, голой спине, проходится что-то тонкое, резкое, до жути острое, приносящее ему адскую боль в районе позвоночника. «Мама», — прохрепел лишь он, обращаясь к Богу и мышам. Не успев договорить маме, чтобы как можно скорее, прямо сейчас, завалилась с криком в это место, оттолкнула злодея от сына и спасла его, и очухаться от первого удара, который обычный хрупкий ребёнок просто не в силах перенести, так же резко и оглушающе Милу наносит второй удар, почти параллельно первому. Теперь Влад понимает, что его бьют плетьми, а главное — помочь ему никто не в силах. Запах блинов и жареной картошки. Это расплата за то, думал Влад, что у него было. Любящая мама, мужественный отец, а сейчас — ровным счётом ничего — всюду мусор, дети, подобные ему, и крысы. Каждый должен понести наказание за свое мимолетное счастье. Третий ли, четвёртый ли раз плеть прошлась по спине Влада, но когда он смог повернуть голову на ухо, то увидел свою кровь. Мальчик не чувствовал, как истекал ей на полу, как открытые раны, которые оставляют след на всю оставшуюся жизнь и которые врачи лечат месяцами, выглядят в данный момент. Он просто увидел. Обсыревшие от сырости и грязи доски впитали в себе ещё и это — кровь дитя свалки. Влад видел такое по телевизору, мама смотрела фильмы и закрывала глаза, когда женщину по пояс закопали в яму и до смерти закидали камнями. Интересно, закрыла бы она глаза сейчас, видя своего сына, лежащего на полу и получающего удары плетьми, будто осуждённый в Марокко? Влад думал, да. Однозначно, она бы не стала на это смотреть. Влад закричал ещё раз. Блины и жареная картошка. И ещё раз. — И ещё раз! — завопил Милу, наслаждаясь процессом и представшей перед ним картиной. Не было живого места на спине, как нет еды у неработающего человека, как нет родителей у детей, живущих на свалке. Среди крови проскальзывали вмятины, глубокие или нет, Милу не понимал. Но он достаточно хорошо понял, что последний его, значимый удар — перебор. Плеть прошлась поперёк всех ударов, хлынувшая кровь и тяжёлый вдох Влада через рот заставили старика напрячься, отбросить от себя злосчастную плеть куда-то в сторону, схватиться за волосы от увиденного ужаса и убежать прочь, раскрыв широкую пасть и рявкнув собирающим мусор ребятам не входить в дом. Влад только потом, повзрослев, узнал, что его тогда стошнило прямо на клумбу мамы Лусинды.