Перед глазами...

— Чтобы выжить в этом мире ты должна быть и лисой и волком — Мэл кривляется, передразнивая Ее. И надеется, что выглядит не слишком жалко. Заходящее солнце окрашивает все вокруг в теплый шафран. На столике рядом с внушительным холстом расположились плошки и мисочки с драгоценными пигментами, добытыми со всех частей света: из Демасии, Ионии, Шуримы — любой ученый обзавидовался бы, увидев ее коллекцию минералов. На просторной лоджии тишина, нарушаемая только гудением проплывающих мимо редких дирижаблей и характерным частым постукиванием. Руки все еще подрагивают после разговора с Ней: Мэл всю трясет, и она измельчает пигмент в ступке слишком нервно и агрессивно, керамика вот-вот треснет. Один особенно твердый из дорогих цветных камушков отскакивает от пестика и едва не стреляет ей в глаз. Держи себя в руках, чему я тебя учила? Она резко и шумно выдыхает, закрывает глаза и считает до десяти, пытаясь успокоить дыхание, унять нервную дрожь в руках, привести мысли в порядок. Поднимает хмурый взгляд на полотно.

***

Перед глазами алый и белый. Последнее ее утро на Родине, она его, конечно, запомнила. Ярко так, что глазам больно. Белое, совсем не греющее солнце и студеный соленый ветер, пробирающий до костей. Горячие объятия от брата и сухое “не подведи” от матери. Очень душевно. Как всегда. Мэл впивается коротко стриженными ногтями в дерево борта, поджимает губы. Удаляющийся родной берег, окрашенный словно кровью алыми парусами их несметной флотилии, мутнеет и расплывается. Расплывается из-за слишком яркого солнца, конечно же.

***

Домолов необходимое количество пигмента в ступке, Мэл разбивает яйцо и тщательно смешивает желток с драгоценной пудрой. Элора как-то раз предлагала попробовать масло, но Мэл не выносит резких запахов. Поэтому — темпера. Она набирает на палитру стандартные цвета: цинковые белила, железную лазурь, желтый кадмий, алый, сажу газовую. Замирает, глядя на соседство двух последних.

***

Перед глазами алый и черный. Кроваво-угольный город. Кровь убитых врагов. Уголь пепелища поверженных стран. Так ей объясняли. Повсюду голый, безжизненный камень, гладкий обсидиан и красные знамена. Небо темное, затянуто дымом и смогом: кузни работают круглые сутки, продолжая извергать из своей утробы оружие и доспехи. Бессмертный бастион возвышается непоколебимым монолитом над городом: по задумке архитекторов, он должен внушать врагам трепет и ужас, а согражданам — причастность к Великому-Общему, сплоченность, сравнимую разве что с кровными узами. Вот только, глядя на него, маленькая Мэл ощущает себя совсем ничтожной и ни капельки не причастной.

***

Ноксиансы — прирожденные воины, захватчики, покорители. Эта аксиома впитывается еще с молоком матери. Но Мэл не хотела завоевывать. Она не хотела уничтожать, испепелять, порабощать. Она хотела сосуществовать. Ведь мир — не только красное и черное. В нем столько всего и он такой огромный! Мир такой красивый и такой чудесный, и она так хотела донести это до матери, чтобы Амбесса взглянула на этот прекрасный мир ее, Мэл, глазами и перестала, наконец, считать всех вокруг врагами. Я готова спалить весь мир, чтобы защитить нашу семью.

***

Перед глазами алый и серый. От Нее пахнет железом и кровью, потом, гарью и пеплом. Волосы жесткие, ладони грубые. Она вся такая: жесткая и твердая, грубая и суровая, облаченная в красное и доспех даже за завтраком. У Нее на теле шрамы-молнии, а в горле раскатистый гром. Каждая Ее фраза — факт, возведенный в абсолют. Впору цитатник составляй. И так было всегда: Она говорит, а Мэл слушает. Упрямо поджав губы, уперев в пол нахмуренный взгляд, не смея перечить. Потому что это бесполезно. Потому что Мэл всегда проигрывает в этой неравной борьбе с родительским авторитетом. Потому что Она никогда не слушает, а только говорит.

***

Мэл рассеянно ловит свое отражение в зеркале (их тут немало) и хмурится. Мягкие и плотные, напитанные маслами волосы уложены в высокую прическу. Безупречный макияж: хинакридоновая пудра на веках, золотые мазки на щеках и идеально-гладкая, ровная кожа — самый лучший холст. Уходя, Мэл оставляет в комнате тонкий древесный шлейф с едва заметной горчинкой. У Мэл изящные кисти с мягкими ладонями и красивыми длинными пальцами. Маникюр, естественно, безупречен даже после работы с красками. У Мэл глубокий бархатистый голос, который многие считают сексуальным. Дорогая ткань облегает ее тело, гибкое и соблазнительное, без единого шрама, естественно, и оголяет его ровно настолько, чтобы приковывать чужие взгляды: вдохновенные мужские и едкие женские, но не достаточно, чтобы дать повод усомниться в порядочности хозяйки наряда. Золотая середина, как говорится. Советница Медарда всегда выглядит до тошноты безупречно. Даже за завтраком… Она берет алую, добавляет капельку ауреолина и карминового. С завидной скрупулезностью и почти садистким наслаждением добивается глубокого, насыщенного оттенка. Этот оттенок горячий, вязкий, с ярким металлическим запахом и солоновато-сладким послевкусием на языке, а еще, она знает, в нем много кислорода. О том, какой звук имеет этот оттенок, Мэл старается не думать. Мастихин проходится по парусам с характерным шершавым звуком. Ей вдруг становится очень горько и грустно, она не должна так хорошо различать этот оттенок.

***

Перед глазами алый и бирюзовый. Алого, конечно, больше. Они могли бы подружиться, наверное. Если бы голова той девушки не рассталась с ее шеей. Волки не знают пощады. Вот все, что слышит пятнадцатилетняя Мэл сквозь оглушительный звон в ушах.

***

Мазок выходит резче чем нужно. Мэл пытается протолкнуть ком в горле обратно. Чтобы не вырвалось. Дышать становится совсем трудно: на этой открытой лоджии, почти под самым небом ей не хватает воздуха. Она откладывает мастихин и смачивает кисть водой, смягчает переход цвета в цвет, уменьшает таким образом случайно допущеную резкость. Они ведь столько времени не виделись, а Она предпочла проводить свой досуг с каким-то мальчишкой. И где Она только откопала его? Он вообще совершеннолетний? Стыдоба. Если бы папа только был жив… … он бы ничего Ей не сказал. Ее деспотичная натура задавила их всех. И все смирились, подчинились. Одна только Мэл сбежала. Нет. Не сбежала, ее выгнали. Сплавили с глаз долой, чтобы никто не прознал о том, что в стае волков и лисиц завелась паршивая овца. В носу начинает предательски пощипывать. Ну уж нет. Она не будет плакать. Не из-за Нее. Не снова. Я послала тебя сюда блюсти семейные традиции и расти над собой. Ты преуспела.

***

Перед глазами белый и голубой. Пилтовер радушно принял ее в свои объятия. Не ее, конечно, а деньги семьи Медарда и статус Принцессы Ноксуса — беспроигрышная комбинация качеств для стремительного старта в Городе прогресса. Город прогресса, как же. Это город лицемеров, город лжецов и алчных подонков. Красивая блестящая обертка, за которой скрывается насквозь прогнившее нутро. Но она любит этот город. Правда любит. А теперь он в опасности. Я лишь ускорила процесс, который ты начала. Но она не начинала. Она не этого хотела.

***

Солнце окончательно село, и ему на смену поднимается луна. Красная и жуткая. Неестественно огромная. От этого зрелища у Мэл мурашки и дурное предчувствие. Что-то будет. Она ненавидит красный, он преследует ее на протяжении всей жизни и постоянно напоминает, откуда она родом. И с переездом в Пилтовер красного в ее жизни становится все меньше, а голубого и синего все больше. Больше воздуха, больше свободы, больше неба. Она надеется, что мирного. Если оружие создано, его непременно пустят в дело. Нет... Нам нужно это оружие, Мэл. Пусть начнется война. Пожалуйста, только не это... Мэл кривит губы. Некрасиво. Хорошо, что никто не видит. Хорошо, что Джейс не видит. Растерянно поворачивает голову и различает в сумраке проплывающий мимо дирижабль с его лицом. Смазливое. От этого смазливого слащавого личика в груди что-то сладко щемит и ноет. Ее Золотой мальчик. Чистый и наивный, слишком хороший для этого мира. Настоящее чудо в Городе прогресса, никакой хекстек и рядом не стоял.

***

Она идет сквозь темноту на голубой свет и прикладывает все усилия, чтобы не перейти на бег. Советнице не полагается нестись по коридорам сломя голову. Но как угомонить беспокойное сердце, что вот-вот выпрыгнет из груди от предвкушения чуда? Уже на подходе к лаборатории нос щекочут запахи озона и соли. Неужели получилось? Перед глазами синий. Много синего. Церулеум, ультрамарин, кобальт, лазурь. Маленькие голубые искорки витают в воздухе словно пыльца. Тут и там сверкают и стрекочут яркие молнии. Не то от восторга, не то от застрявшего в воздухе электричества она чувствует легкое головокружение, едва заметное покалывание на коже и вставшие дыбом волоски. Поднимает голову и видит зависших под звездным небом ученых, а рядом с ними — сверхновую. Волшебно...

***

Кто же знал, что это волшебство может обернуться катастрофой? Хеймердингер знал. И он им всем говорил остановиться. Но разве его кто послушал? Мэл знает, как это работает, видела много раз, ощущала на себе. Пилтовер — самая поразительная из всех машин, созданных в Рунтерре. Она совершенно автономна, ей нужен только небольшой толчок, запал и она заводится с пол оборота, грохочет и разгоняется без чьей-либо помощи, потому что работает на человеческой жажде. Жажда денег, жажда власти, жажда признания, жажда славы, жажда знаний. Самое лучшее топливо Города прогресса и самый главный его порок. Многие считают, что в наркотике потонул только Нижний город, но это не правда. Эйфория от проклятого мерцания и рядом не стояла с тем, что испытывают на себе ученые и дельцы Верхнего каждый день. Будет война, вы слишком долго испытывали терпение Нижнего города. Что же они натворили? Мэл бестолково смотрит на свою гавань. Ты ослабляла меня. Я не могла вынести твой взгляд всякий раз, когда принимала решения, необходимые для нашей безопасности. Гавань становится менее четкой и кисти тут уже ни при чем. Я подарю тебе весь мир, дитя мое, если докажешь, что ты к этому готова. Бессильные злые слезы просачиваются против ее воли наружу, скапливаются у глаз не трогая щек. Ты вернешься домой и займешь свое законное место рядом со мной. Самая. Грандиозная. В мире. Ложь. Мэл аккуратно кладет кисть и палитру на столик, берет золотую краску, не спеша делает шаг назад, второй, третий. И со всей силы швыряет невероятно дорогую золотую краску на полотно. Пачкает брызгами платье (тоже невероятно дорогое) — плевать. Пространство мастерской пронзает крик. Нет, вой. Она воет не по-человечьи, по-звериному. Падает на колени и бессильно комкает испорченное платье. Кривит лицо и ревет навзрыд. Громко и некрасиво. Как маленькая девочка. Она и есть маленькая девочка. Мэл ненавидит Ее. Мэл любит Ее. И она не понимает, правда не понимает, как эти два чувства еще не разорвали ей сердце и не вспороли грудную клетку. Потому что ей больно, так больно, как еще не было никогда. Даже, когда перед глазами стояли алый и белый, было не так больно. Даже, когда перед глазами застыли алый и бирюзовый, было не так страшно. Даже, когда перед глазами сияли белый и голубой, было не так обидно.

***

Удивительно скоро безобразная истерика сходит на нет. Мэл судорожно дышит через рот, потому что нос заложило. Она чувствует чудовищную усталость и то, как начинают болеть голова и глаза. Поднимает усталый опухший взгляд на испорченный холст. Перед глазами алый и золотой. Золотого теперь уже, конечно, больше.