6. Begin the end
4 июня 2024 г., 23:22
Примечания:
я снова здесь, простите, что меня так давно не было.
песня из эпиграфа главы и ее названия очень подходит хенликсам в этой части, поэтому советую ее послушать: placebo - begin the end.
Look me in the eyes, say that again.
Take me to your chest, and let me in,
Give me mouth-to-mouth, and make amends,
Knock me off my feet like heroin.
На улице снова неприятно моросило. Вся природа будто плакала вместе с Хван Хенджином, отвергнутым в ту злополучную ночь, когда, казалось, все звезды спустились с неба, чтобы подарить ему любовь. Подарить ему Ли Феликса. Мираж развеялся вместе с мусорными баками, проулком и крысами, когда вместо долгожданного облегчения, поцелуя — ответа на все вопросы, на сердце тяжким грузом опустилась всепоглощающая тоска. Когда Ли Феликс, такой конкретный и существовавший во вчера, исчез в сегодня. А завтра? Завтра для Хенджина не наступает уже чуть больше полутора недель. Он так и остался в том самом моменте, когда земля уходит из-под ног, когда вот-вот и взлетишь. Он завис в баре-гадюшнике, в компании таких же разбитых сердец, остатков хмельного и сожженной дешевыми красителями макушки. Барахолка-дом, дом-барахолка. И никакого Ли Феликса. Ли Феликса, растаявшего вместе с рассветом того утра. А мысли есть. Мысли пробираются сквозь сплетения вен, перетекают из сердца по артериям в мозг. И селятся там, сохраняя образ низкорослого грубого панка, который так некстати отобедал сердцем Хенджина 13 июля 2003-го года в клубе под землей. Наелся досыта, теперь наблюдает за разложением Хвана из его же кошмарных снов. Снов, в которых с Феликсом обязательно что-то случается. Бабушка скоро умрет, Армагеддон приближается. Он останется здесь, выбора нет. Думать о том, что будет дальше сейчас, когда конец дышит в спину, тяжело. И отчего-то страшно. Будущего нет, оно утекает вместе с морской водой от берега. Оно расплывается по гальке неясными нефтяными разводами. Повсюду трупы рыб, они тухнут на душном солнце, на душащем солнце, источают зловонный аромат, пробирающийся в окна жителей города на холме. Хван Хенджин — дохлая рыба не берегу. Хван Хенджину необходима чистая морская вода. Чистая морская вода, которая плещется на дне карих, разодранных жизнью, глаз грубого Ли Феликса. Erney’s Duster завален кассетами с порнографическими фильмами, новыми рок пластинками и контрабандой жвачки из Америки. Хенджин знает, сегодня снова никто не придет. Хенджин знает, сегодня снова кто-то придет. Кто-то, кого Хван Хенджин точно не ждет. Старик Эрни разгружает коробки с контрабандой, Хенджин невольно задается вопросом, кто поставляет в Богом забытую дыру такие ценные сокровища. — Я прожил долгую жизнь, это — лишь завалы моей истории, — вторит его мыслям старик. — Сколько же лет этой жвачке? — Около двадцати. У Америки быстро истекает срок годности, не советую пробовать. Хенджин улыбается. Делает наброски в своем журнале разных амплуа Ли Феликса. И моря. Моря в Ли Феликсе и Ли Феликса в море. По правде говоря, руки уже опускаются. Зря он совершил непростительную ошибку. Зря он влюбился. — Давно его не было? — Хван знает, о ком говорит Эрни. — Около полутора недель, может больше, — кидает беглый взгляд на календарь. 26 июля. 312 часов со дня его добровольного убийства. Вынужденного самоубийства. Лучшего момента в жизни. — Удивительно. — Почему? — Думал, продержится меньше. — У него еще много не прослушанных пластинок. Думаю, нескоро появится. — А я не о них говорю, — Эрни отрывает взгляд от грудастой брюнетки с обложки Плейбоя. Переводит его на Хвана и смотрит многозначительно-грустно, — он прекрасный малый и я люблю его как отец сына. Ненастоящий отец ненастоящего сына. И как ненастоящий отец, я желаю ему счастья. Настоящий пожелал, чтоб он сдох. Но, Хенджин… Хван молчит. Смотрит в старые глаза. Глаза, с морщинами мудрости и железобетонными балками тяжелой, но яркой жизни. Читает между строк. Пытается. Он знает, что Эрни хочет сказать. Но если он это произнесет, мысль станет правдой. Мысль, которая поселилась в голове задолго до знакомства с нелюдимым мальчиком из города на холме, станет печальной правдой, располосовывающей внутренности с точностью нейрохирурга. И Эрни говорит: — …Ли Феликс тебя погубит. И со скрипом закрывает за собой дверь. Пора бы смазать петли.***
28-го июля Ли Феликса лихорадит. Ангельская скверна распространяется по телу, а внизу крики и звуки битой посуды. Отец ударяет первый, мать не остается в долгу. Хочется закрыть уши. Температура тела пятьдесят градусов. Кто кого в итоге съест? Кто кого, а, Хван Хенджин? Хван Хенджин очень кислый. Попадает лимонной конфетой на язык, Феликс морщится, но глотает. Хван Хенджин — чистый, эфемерный, нереальный. У Хван Хенджина вокруг дома растут мандариновые деревья и магнолии. Вокруг него бабочки, а внутри солнечный свет. Ржавые бочки на участке, отравленный воздух и черная дыра — все, что может предложить ему Феликс. И, Ли знает, он согласится. Не привязывайся, не трогай, не целуй. Не сближайся. Отравишь. Уже отравил. Не люби. Не люби. Не люби. Не люби! Ты просто не можешь. Ты никогда не сможешь его любить. Ты уже его любишь. — Заткнитесь! — отчаянно. В пустоту. То ли родителям, то ли собственным мыслям. Голоса в голове спорят. Одни говорят ужасные вещи, другие — еще хуже. Осознание бьет под дых. Соврать себе не получается. Ли Феликс плохой человек, но лжецом не был никогда. «Не подходить. Оттолкнуть. Держать дистанцию.» — говорит мозг. «Подойти. Притянуть. Вернуться.» — отвечает сердце. Лихорадка на теле отзывается секундным касанием губ. Больными мечтами проникает под кожу. И остается не распутанными нитями где-то в сплетении нервной системы. Он тоже в клубе под землей. Он тоже в проулке с крысами и мусорными баками. Голова болит, а по телу распространяются метастазы. Они заставляют делать необдуманные поступки. От них все болит и ноет. Внизу драка, а выше чердака Ли Феликса только Бог. И хипарь с барахолки. Он, не раздумывая, хватает потрепанную косуху с крючка. Если продолжать слушать мысли, можно сойти с ума. Летит по ступеням вниз к спасительному выходу на улицу. Кажется, в него что-то прилетает со стороны кухни, но он не придает этому значения. Улица сегодня пахнет свободой. Улица сегодня залита красным светом закатного солнца и предлагает ступить ногой в пожар розовых облаков. В пожар собственного сердца. Ли Феликс бежит, не разбирая дороги, ноги сами несут его. А голос в голове замолк. Что-то нечисто. Кажется, такое яркое закатное солнце и такие низкие облака, которые еще чуть-чуть — и тронешь пальцем, бывают только перед грозой. Останавливается на обрыве и закуривает. Что он ему скажет? Как поведет себя с ним? Что-то внутри скребется, Ли Феликс не такой. Ли Феликс не может целовать парня и получать от этого удовольствие. Не может постоянно думать о нем. Не может впустить его в свою жизнь. Не может украсть его жизнь. Он не может туда пойти. Он не может туда не пойти. Спускается к морю, вдалеке маячит барахолка. Этот пыльный ящик, в котором все чувства наружу. В котором в старых книгах и музыкальных пластинках уже высказано все, что Феликс так отчаянно пытается отрицать. Он просто зайдет туда, посмотрит на него и купит новую пластинку. Взглянет одним глазком. Хотя бы еще раз. И отпустит. И он подходит к Erney’s Duster. И, даже не посмотрев на Хенджина, проходит вглубь, разглядывая полки с музыкой. Обернется — потеряется. Добровольно скормит себя печальному художнику. Вот только аритмия и тахикардия от чужого взгляда в спину усиливаются с каждой секундой, проведенной в душном помещении. Или ему кажется? Мурашки бегают по телу, а сердце нещадно качает кровь. С каждой секундой хочется трусливо убежать отсюда. Или подставить задницу прямо у кассы. Или уже наконец начистить Хенджину рожу. Просто за то, что он так вот внезапно появился. За то, что нарушил покой. За то, что залез в душу. Феликс еще не решил, какое из желаний сильнее. Феликс не совсем мудак, просто не умеет по-другому. Буквы с названиями композиций плывут, а на глаза попадается только одна фраза. A Rush of Blood to the Head — Coldplay Он хватает альбом и стремительно летит к кассе. Если он промедлит еще хотя бы минуту — хороните его здесь. Вместе с никому ненужной литературой и жвачками двадцатилетней давности. Хенджин на него не смотрит, пробивает альбом, молчит. А Феликс тонет в тягучей, повисшей тишине. В пропасти молчания. Феликс не привык говорить. Не привык что-то решать. Он смотрит и впитывает такого Хенджина, Хенджина упорно его игнорирующего. Чтобы больше никогда сюда не приходить. А Хенджин снова рушит его намерения, первым прерывая бури мыслей в головах обоих: — А я тебя ждал. — Зачем? — А зачем не ждать? — он впервые поднимает на него взгляд. И в этих бездонных обиженных глазах Феликс видит свое отражение. — Затем, что ничего хорошего ты от меня не получишь. Хенджин, пойми я не такой как ты. — Не такой, это не какой? — он вопросительно поднимает бровь и смотрит так проницательно, что сердце сжимается вновь и вновь. Вот сейчас, он скажет это и все закончится. Вот сейчас, он скажет, и Хван никогда его не простит за эти слова. Вот сейчас, он скажет и больше никогда сюда не придет. Хенджин больше не захочет его видеть. Хенджин больше не будет его ждать. — Не пидор. Не привязывайся. Не трогай. Не целуй. Пожалуйста. Я этого не вынесу. Хван стоит и продолжает прожигать взглядом в Феликсе дыру. Кажется, сейчас Ли вырвет прямо на кассу. Вырвет собственной ложью, неозвученными чувствами и болезненными воспоминаниями. И он видит — Хенджин ему не верит. И с ужасом осознает: Хенджин слишком хорошо его знает. Нет. Не так. Хенджин слишком хорошо его чувствует. И он добивает: — Разве? Когда ты поцеловал меня в том тухлом переулке, мне так не показалось. — Что ты сказал? И наступает момент, в который тормоза срывает окончательно. Он хватает Хвана за воротник рубашки. И смотрит в глаза. Страх исчез. Желание начистить смазливую морду пересилило. Кто Хван Хенджин такой, чтобы залезать под кожу? Кто Хван Хенджин такой, чтобы течь по венам? Иссушать сердце? Жрать мысли? «Не подходить. Оттолкнуть. Держать дистанцию.» «Подойти. Притянуть. Вернуться» Что мы выберем? Что мы с тобою выберем? — Я сказал, — Хенджин выдержал паузу, а затем сквозь зубы процедил, — что ты вполне себе такой же п-и-д-о-р, как и я. Не люби. Не люби. Не люби! Умоляю, не люби меня. Так мне будет легче ответить тебе тем же. Кулак прилетает Хенджину в челюсть. Как он давно этого ждал. Искупление. Исцеление. Он отпустит. Здесь и сейчас, в эту самую секунду. Он больше не вернется сюда за музыкой, не будет выбирать предлогов, чтобы снова увидеть хипаря-кассира, который его чувства ни во что не ставит. Хенджин толкает его к полкам с зарубежной литературой с такой силой, что на голову приземляется толстый том русской классики в толстом переплете. Он обходит кассу, хватает Феликса под руку и выводит на улицу. Мажет кулаками по лицу, попадает по скулам и губам. Дробит чувства со всей жестокостью и костями, хрустящими под чужими руками. Руками, что еще несколько недель назад нежно притягивали за талию. Он просто не может. Он никогда не сможет тебя не любить. Мы одинаковые. Руки Феликса в крови. Своя она? Или чужая? Или его кровь теперь тоже своя? Ли не остается в долгу. Отвечает ударами на удары. Заваливаются на землю. Дышат тяжело-тяжело. И так и хочется выплюнуть правду в лицо. Так хочется сейчас друг друга убить. Чтобы это не сделал кто-то другой. Чтобы они сами задушили свою больную любовь. Так хочется сейчас друг друга убить, равно также, как хочется сейчас друг друга не бить. Из губы течет кровь. В глазах Хвана сейчас стоят слезы. Кристальные, как и он сам. Его глаза блестят. Он впервые видит, как Хенджин плачет. Красиво. Но сердце почему-то ноет. Опалесцирует на самом деле он. Феликс только тень. Они оба грязные. Хенджин вжимает его в гальку, Феликс переворачивается и бьет. Бьет. Бьет. Бьет. Чтобы больше никогда не видеть это красивое лицо. Чтобы ни в коем случае сюда не возвращаться. Хенджин больше не сопротивляется. Позволяет себя бить. Позволяет отпустить. Позволяет успокоиться. Я уже тебя отравил. И ты меня тоже. Хван резко встает и меняет позиции. Феликс не успевает осознать. Хенджин сидит на нем с занесенным кулаком и тяжело дышит. Он весь в крови. Кажется, Феликс выбил ему зуб. Слезы неконтролируемым потоком льются по его щекам. Смотрит на него исподлобья. В нем сейчас столько ярости, обиды и боли, что кажется вот-вот, и ядерный взрыв. И Феликс уверен — он его не переживет. И все, что в эту секунду говорит Хенджин, опуская руку и тяжело дыша, это: — Coldplay хорошая группа. А Феликсу самому хочется заплакать. Разреветься, как девочке-подростку при просмотре Титаника. И он отвечает: — Я, если честно, от балды альбом взял. Никогда не слушал. — Тебе понравится. Не привязывайся. Не трогай. Не целуй
