Потом наступило утро

Курильщик исчезает в одно мгновение. Ещё утром сидит на кровати, хихикая с шуток Табаки, а уже вечером бледной тенью лежит в Могильнике. Он едва дышит, скорее хрипит. В уголках губ темнеет высохшая кровь. — Рецидив, — заключает Янус, стоящий над его койкой. Он возвышается строгой узкой дугой, кажется, что даже немного кренится вперёд, и все листает медицинскую карту Эрика. — Это же простой бронхит, да? — Чёрный, которого от страха вдавило в стену, подаёт первые признаки жизни. Он стоит за Янусом белый-белый, едва шепчет себе под нос. — А он тебе не рассказал? — удивлённо оборачивается Янус, бросая поверх очков подозрительный взгляд. Чёрный мотает головой. — Пойдём, нечего тебе здесь торчать, — Паук мягко приобнимает его за плечи и выталкивает из палаты. Чёрный не сопротивляется, только оборачивается напоследок, глазами цепляясь за образ Курильщика, больше похожего сейчас на блёклый мираж, чем на человека. — Что с ним? — в коридоре Могильника прохладно и пахнет солодкой. — Открытая форма туберкулёза, — бросает Янус, рассматривая рентген лёгких. — Видишь, так скажем, белый шум вот здесь? — он водит непишущим кончиком ручки по снимку, показывая особо яркие очаги. — Он болеет, и болеет не первый год, — Янус внимательно смотрит на Чёрного. — Странно, что ты не в курсе. — Я догадывался, но не хотел лишний раз об этом думать, — уклончиво отвечает Чёрный. А сам понимает, что ничего он не знал до сегодняшнего дня, а постоянные покашливания Эрика списывал на его пристрастие к курению. — А это лечится? — в голосе сквозит отчаянная надежда. В ответ Янус отрицательно качает головой и уводит Чёрного вглубь коридора, подальше от палаты. — Но я знаю случаи, когда больные выходили в ремиссию и жили до благородных седин, — он пытается улыбнуться. — Рецидив это не страшно. Такое случается, и случается нередко. Сейчас мы можем, так скажем, усыпить болезнь, и Эрик будет жить ещё очень долго. Голос врача разливается мягкой волной по телу, и Чёрный опускает напряжённые плечи, внимательно смотрит на него: — А когда ему станет лучше? — Одному Богу известно, — пожимает плечами Паук. — Его бы в санаторий, да подышать в горах. Здесь воздух ни к черту, сам понимаешь. — Но его туда не отпустят, да? — Вряд ли. Подобное не предусмотрено нашим учреждением, — Янус многозначительно оглядывается на восковые стены. — Руководство уверено, что здешних лекарств вполне достаточно для излечения любой болезни. — Да неужели, — сквозь зубы шипит Чёрный. Его начинает раздражать снисходительный тон врача. — Я что-нибудь придумаю, обязательно, — Паук кивает, и на секунду его улыбка кажется одной большой ломаной трещиной на стеклянном лице. Чёрный хмурится, наблюдая как чужая маска добродушия раскалывается пополам. — Я могу его навещать? — Да хоть каждый день, но через недельку, — Янус открывает дверь в свой кабинет. — Приведи себя в порядок и старайся при нём держаться позитивно. Для больного нет ничего более полезного, чем вера в лучшее. Он уходит, оставляя Чёрного едва ли не рычащим от злости. Его бесят моргающие лампочки в коридоре, стук и скрежет, которые наполняют Могильник, собственное бессилие, и эта фраза… «Это не предусмотрено нашим учреждением». По пальцам пробегается желание разгромить кабинет директора, выбить из него одну несчастную путёвку в санаторий или хотя бы пропуск на недельку в Наружность. В Четвёртой находится невыносимо. Вся стая бьётся в ипохондрическом припадке, чертит на стенах защитные знаки и развешивает над кроватями пучки засушенных трав. Чёрный шипит на Лэри, который случайно попадается под руку со своими причитаниями, и вылетает из комнаты. Теперь он ночует в заброшенном кабинете биологии, в окружении искусственных человеческих скелетов и горшков с цветами. — Тебя Сфинкс ищет, — Македонский четвёртый день подряд таскает Чёрному еду из столовой. — Да пусть хоть, — Чёрный сглатывает желчь и благодарно кивает состайнику. Он жадно поглощает остывший обед, вымещая всю злость на еде. — Ведут себя, как идиоты, со своими обрядами. Мы же не в чумном Средневековье. Македонский понимающе кивает и вздыхает: — Извини, что я ничем не могу помочь, — он забирает пустые тарелки и прячет глаза. — Это не твоя проблема, забудь, — Чёрный давится чаем от неожиданности. Они сидят рядом ещё какое-то время, пока Чёрный не закуривает и забывается, а когда вспоминает про Македонского, того уже не оказывается рядом. Оставшиеся три дня тянутся непозволительно долго. Чёрный сутками напролёт курит, уперевшись лбом в окно, и разглядывает улицу. За забором плещется жизнь. Расчёсочники весёлыми стайками бегают по дорогам, испепеляя всё вокруг счастьем. Глаза слепит от их пышущих здоровьем тельцев. Чёрный сплёвывает и закрывает окно, стараясь не вслушиваться в восторженные визги. В палате Курильщика чисто и светло. На тумбочке лежат казённые книжки, на подоконник водрузили букет цветов с дачи одной из Паучих. Чёрный тихо заходит внутрь, мысленно поджимает хвост. Он чувствует себя грязной дворняжкой в сравнении с сияющей белизной этого места. Курильщик сидит на краю кровати и листает потрепанный журнал. — Привет, — выдыхает Чёрный, останавливаясь за его спиной. Курильщик резко оборачивается, и исхудавшее лицо озаряется улыбкой. — Я тебя ждал, — он хлопает возле себя, приглашая сесть рядом. — Я в грязном, нельзя, — Чёрный смущённо одергивает засаленные спортивные штаны. — Тут слишком чисто, я уже устал от этого, — Эрик немного отодвигается. — Немножко грязи не повредит. Чёрный не верит, что Эрик болеет. Он видит на его лице радость, немного смятения, но не близость смерти. Перед глазами мелькают прочитанные за неделю медицинские книжки, где в красках описывают ужасы болезней. И язвы, и судороги, и дыры в теле, и всё остальное. А у Курильщика всего этого нет. Он выглядит слишком хорошо для человека, которого называют больным. Чёрный остаётся ночевать у него. Кое-как договаривается об этом с Янусом и перетаскивает в палату свой матрас. Паучихи отказываются стелить ему на второй койке, но послушно выдают комплект постельного белья и подушку. Чёрный приносит Курильщику альбом с карандашами и свои книги. Он дежурит у его кровати по ночам, прислушиваясь к обрывистому дыханию. В первую ночь он вскакивает каждый раз, когда Эрик тихонько кашляет или хрипит во сне, а потом просто сидит возле изголовья, незаметно поглаживая того по щеке. — Я хочу зарисовать сегодняшний закат, — коляска Курильщика стоит возле окна, и он опирается руками о подоконник. Он набрал немного веса за последние две недели и перестал выглядеть, как высушенная мумия. — Краски притащить? — устало спрашивает Чёрный с пола. Он не спал всю ночь, потому что Курильщик снова кашлял кровью и сейчас пытается отоспаться. — Не нужно, карандашами тоже получится, — отвечает Эрик и Чёрный засматривается. На его щёки в нежном пушке, на нос в тусклых веснушках, на глаза. Он глупо улыбается и чувствует как горят уши. — Чего ты? — Курильщик смущается под чужим взглядом и неловко хихикает. — Можно я с тобой сегодня посплю? — неожиданно выпаливает Чёрный. — А то спина болит. Он опускает глаза и краснеет ещё гуще, пока Курильщик заливисто смеётся. Эрик подъезжает к нему и ласково смотрит сверху вниз, немного наклоняется, желая быть поближе: — А раньше болела? — С самого начала, — Чёрный ухмыляется, закрывает счастливое лицо ладонью. Больничные койки не предназначены для двух людей. Но если очень надо прижаться к чужим рукам и подышать в шею, то можно и нарушить правила. Ресницы Курильщика мягко подрагивают, и он дышит часто-часто. — Мне уйти? — шепчет Чёрный, замечая чужое волнение. — Останься, — Эрик цепляется за край его футболки, прячет лицо в груди. Он лежит спокойно несколько минут, прежде чем тихо всхлипнуть. — Ты чего? — голос Чёрного вздрагивает. — Страшно, - Курильщик крепко обнимает его. — Я боюсь ночей. Здесь умирают только по ночам. — Глупости, — Чёрный выдыхает это и гладит Эрика по спине. — Я не допущу, чтобы ты умер. Вместо ответа Курильщик плачет. Чёрный поднимает его голову, аккуратно укладывая ладони на щёки. Курильщик кажется ему сейчас чересчур хрупким, ранимым, словно маленький воробушек. — Ни ночью, ни днем ты не умрёшь, когда я здесь, — он заставляет посмотреть на себя. — И даже когда меня рядом не будет. Ты выйдешь из Могильника, и мы уедем отсюда. — Куда же? — Курильщик пытается улыбнуться, послушно заглядывая в глаза. — К краю неба, где нет болезней, — Чёрный улыбается, гладит кожу большими пальцами. Его ладони кажутся огромными на чужом лице. — Это как «Ария» пели, да? — Эрик закрывает глаза, выдыхая. — Там, где неба кончается край, ты найдешь потерянный рай. — Хочешь я гитару принесу, сыграю тебе? Курильщик кивает и расслабляется. Он засыпает, уткнувшись Чёрному в пальцы. Впервые за все время спит спокойно и ровно дышит всю ночь. А на утро внимательно следит за игрой на гитаре. — Видишь, тут аккорд F, а следующий G, поэтому надо вот так зажать, — Чёрный накрывает ладонь Курильщика, перемещая её по грифу. — У тебя пальцы длиннее, проще получается. — А дальше какой? — Эрик весь погружен в процесс, немного хмурится, нервно кивая. Чёрный посматривает на него, все чаще отвлекаясь. Трепетно приобнимает сзади, делая вид, что помогает придержать гитару. — Am, он вот так зажимается, — Чёрный наклоняется, так что почти касается щеки. — Лажа какая-то, — сдаётся Курильщик и убирает руки. — Эрик, ты взял баррэ с первого раза, какая лажа? Курильщик машинально поворачивается, натыкаясь носом на чужой нос. Он отводит взгляд, когда Чёрный смотрит на него, а потом подаётся вперёд. Поцелуй выходит неловким, как простое прикосновение, но Чёрный сам тянется за следующим, не давая отстраниться. — Этому я тоже научить могу, — шепчет он, и на щеках появляются смешные ямочки. Алый закат заполняет палату багровым светом. Словно подтеки лавы, солнце разливается по полу и кроватям. Вторая койка медленно обросла подушками, книгами и блокнотами. Чёрный через раз спит с Курильщиком, наутро с позором ретируясь обратно на пол под громкое шипение Паучих и хлопки полотенец по заднице. — Почему тебя как собаку гнать надо? — младшая медсестра пытается схватить Чёрного за ухо, но тот вовремя подныривает под её локоть и прячется за стулом. — А может гнать не надо, тогда и проще всё будет? — он злится из своего угла, щерится. Молодые Паучихи ему не нравятся, от них разит высокомерием и безразличием. — А может ты будешь жить, как положено? Прописался здесь, — Паучиха глотает оскорбление и выходит, возвращаясь с дребезжащим столиком на колёсах. На нижнем ярусе толпятся пузырьки и ампулки с темноватыми жидкостями, а на верхнем тесным рядом — дымящиеся тарелки. Медсестра конечно разозлилась, но принесла по две порции. — Я не хочу есть, — вяло отзывается Курильщик, пытаясь приподняться на постели. Он сегодня бледнее обычного и тяжело дышит. Глаза постоянно закрываются от беспричинной усталости. — Перед приёмом лекарств всегда нужно кушать, — рот Паучихи расплывается в наглой нежной улыбке. — Вы же не хотите ещё и гастрит схлопотать? Она безжалостно смахивает с его тумбочки исписанные листки и томик «Трёх товарищей», громоздит на свободное место тарелки. — Приду через полчаса и дам таблетки, — она грозит пальцем. — Чтобы это, — указывает на кашу с блестящим кружочком масла и несколько кусков хлеба. — Было съедено. Столик и толстые каблучки, постукивая, убегают в коридор, Чёрный почти решается вылезти из укрытия, но палец Паучихи, словно гончая на охоте, возникает из-за двери, внимательно смотрит, принюхивается. — Не сиди без дела, контролируй его, — исчезает, резко закрывая дверь. — Мегера, — Курильщик отворачивается к окну, закутываясь по уши в колючее одеяло. — Ничего, сейчас ночная смена будет, там хорошие все, — Чёрный кряхтит и садится рядом. — Как думаешь, — тихо бурчит Курильщик, не вынимая носа. — Пат и Роберт будут счастливы? — Ты о Ремарке что ли? — Чёрный бережно поднимает «Трёх товарищей», расправляет смятые листы. Он поглаживает бархатную обложку, случайно открывая последнюю страницу. «Она умерла в последний час ночи, до рассвета. Она умирала тяжко и мучительно, и никто не мог ей помочь». — Конечно, — Чёрный захлопывает книгу, мысленно давая себе крепкую пощёчину за выбор литературы. — Дай, пожалуйста, я хочу почитать, — Курильщик оборачивается, протягивает ладонь. — Только после еды, — Чёрный готов сбежать и сжечь книгу прямо сейчас, лишь бы Эрик не узнал концовку, но он только прячет её под подушку своей кровати. — Иначе Мегера сама тебя покормит. — И ты туда же? — Курильщик хмурится, закатывает глаза. Пока он ест, то строит такое лицо, будто делает великое одолжение всему миру. А по сути послушно съедает всю кашу, не оставив посудомойке даже шанса вымыть её. Чёрный заедает улыбку батоном, наблюдая, как уплетается вторая порция. — Прости, — Курильщик виновато оглядывается, только когда поглощает остатки манки. — Это же твоя была… — Зато наелся, — Чёрный вытирает с чужого подбородка молочные зернышки. — Странно, что у них и на ужин манка. — Это особая диета, — Курильщик сладко потягивается и кутается в одеяло, так что на поверхности только макушка торчит. — Янус сказал, что организм нужно беречь. Особенно мой. — Как и любой другой, — Чёрный искренне пытается не злиться, пытается быть добрым и ласковым, но когда в разговорах мелькает главврач, безотчетная обида рвёт крышу. — Погулять не хочешь? — Сходи один, — бормочет Курильщик и зевает. — Что-то сил нет сегодня… Ночное небо сверкает. Чёрный втягивает влажный воздух, немного разминает плечи. Он выдыхает злобу и рассматривает звёздочки. Без очков видно только самые яркие, но Большую Медведицу всё-таки удаётся разглядеть. Внутри вдруг что-то щемит от тёплой ностальгии. Чёрный вспоминает, как раньше они с Курильщиком сбегали на задний двор Дома, прятались в кустах шиповника и разговаривали. Сейчас уже не вспомнить ничего из этих разговоров, только воодушевлённость, с которой Курильщик водил пальцем по небу и рассказывал древние легенды о созвездиях. Тогда о болезни ничего не было известно, Эрик часто курил, рассказывая, что будет делать после Выпуска. — Куплю себе домик в лесу, буду рисовать картины. — Будешь загадочно выбираться из лесу и пугать местную детвору, как леший? — Чёрный ухмыляется, ложится на холодную траву. — Вряд ли за границей знают о наших бабайках, — Курильщик прячет окурок в пустую банку из под снотворного. — Всё-таки за границу? — Чёрный оглядывается. За забором высятся Расчёски. Серые, неприглядные, как мыши, которые стоят на задних лапках. Они внюхиваются в чёрное небо, ищут запах лучшей жизни, думают об отпуске и том, что приготовить на завтрашний ужин. — Для меня Родина не здесь, — опережает вопрос Курильщик. — Я чувствую, что это место не моё. Слишком тут всё… — Тяжёлое? — Чёрный пытается закончить чужую мысль. — Тоскливое, — Курильщик выдыхает и прикрывает глаза. — Во мне так много печали, что оставаться здесь сродни самоубийству. Чёрный тогда ответил что-то про оптимизм и рассказал притчу про двух людей, которые смотрели в одно окно. У него всегда было острое чувство патриотизма. То-ли отец в детстве постарался, то-ли действительно пейзажи родной страны так привязали к себе, что без безликих домов, грязных дорог и неулыбчивых людей он не мог представить свою жизнь. В палате тихо, шуршат электронные часы и мерно постукивает оконная рама. Чёрный садится на край кровати, смахивая с лица спящего Курильщика растрепанные пряди. Его ждёт очередная бессонная ночь, проведённая в ожидании рассвета. — Знаешь, — Эрик проснулся несколько минут назад, и его лицо озарено нежным утренним солнцем. — Мне сегодня приснился Рыжий. Чёрный смотрит на него с уставшей улыбкой, проводит ладонью по горячему лбу. Он не верит в местные россказни о том, что обычный подросток действительно может приносить смерть. — Если кто-то снится, значит много про него думаешь, — практически цитата из любимой книги по медицине. — Действительно, — Курильщик опускает голову, рассматривая собственные пальцы. — Я не могу думать ни о ком, кроме него. Каждую ночь, каждый день. Когда засыпаю, я думаю, что увижу его сегодня, что… — Пожалуйста, — перебивает Чёрный. — Ты же здравомыслящий человек. Помнишь, как мы обсуждали устройство человеческого мозга? Всё, что ты видишь за день, всё о чем думаешь — всё это может присниться. Я уже не говорю о воспоминаниях, о том, что случилось давным-давно и может всплыть в любой момент. — Разве было когда-то такое, что он подходил ко мне, гладил по голове и извинялся? — Курильщик вздрагивает, вскидывает голову. Его глаза воспалены и вот-вот заплачут. — Разве я говорил с ним о себе, о том какую жизнь прожил? О своей… Он глотает страшное слово, которое в стенах Могильника не принято произносить. Отводит взгляд, вытирает влагу с щёк. — Ты просто ищешь подтверждения своим догадкам, не больше, — Чёрный отходит к окну. — Между прочим, ты смеялся во сне. Я даже подумал, что ты проснулся. Разговор обрывают на этом, до самого вечера не вспоминая его. Чёрный уносит «Трёх товарищей» в Четвёртую и застревает там практически до ночи. Возвращается с Македонским и Горбачом. Курильщик не то чтобы рад видеть гостей, но после долгой разлуки с состайниками он почти искренне смеётся. Ему оставляют сборник стихов и душистый чай в пакетиках. — Дождь начался, — Эрик целый день не вставал с кровати никуда, кроме туалета, снова потерял в весе. Под глазами пролегли тени от отсутствия солнца и свежего воздуха, от постоянного недосыпа. Как бы Чёрный ни старался, приступы кашля он был не в силах остановить. Только во время позвать врачей и не напоминать об этом Эрику утром. — В такую погоду только чай пить, — Чёрный отрывается от книги. Не читал, а только бездумно листал пожелтевшие страницы. — Принести кипятка? — Только не нарвись на Мегеру, — Эрик улыбается одними глазами. — Мне сказали, что она сегодня на ночном дежурстве. Палату решаются проветрить. Мокрый запах листвы и асфальта расслабляет, напоминает о днях, когда можно было выйти гулять под дождём и не бояться простудиться. Окна звенят от сильного ветра, деревья, растущие под самыми окнами, жутко скрежещут и поскуливают. — Какая твоя любимая погода? — Курильщик отхлебывает из граненого стакана смесь мяты, корицы и ещё какой-то дикой дряни с полей. — Любая, которая не изжарит меня, — Чёрный усмехается, сразу вспоминая лето из детства. — Непереносимость жары? — Нет, просто однажды, когда был в санатории, сгорел на Чёрном море так, что кожа сама слезла. Меня потом так сметаной намазали, что я ещё недели две не мог от этого кислого запаха отмыться. А потом Курильщик расспрашивает его о детстве, о той поездке на море, о Чумных дохляках и Хламовнике. Чёрный рассказывает охотно, перескакивая с истории на историю, словно ему только что дали высказаться впервые за долгое время. Вспоминает старые обиды, ворчит и по-детски дуется, и много хохочет. — Весело у вас было, — Курильщик смеётся, заканчивая сёрбать третий стакан чая. — Да и не только. На самом деле много всего происходило тогда, за одну ночь всё и не расскажешь. — Утром продолжишь? — и Эрик смотрит так доверительно, аккуратно кладёт ладонь Чёрному на колено, что не согласится невозможно. Тот кивает, смущается. Спят снова вместе. Чёрному снится бесконечная синяя гладь, белая пена волн и крупные тёмные камни. Они влажные и чуть замшелые, придают запаху морского прибоя особый сладковатый запах. Неестественно огромное солнце закатывается за горизонт, окрашивает воду в рубиновый цвет. В небе бесятся говорливые чайки, и где-то сзади уже зовут на ужин. Воздух пропитан детством, абрикосами и безудержным весельем… А Курильщик встречает Рыжего. Он вылезает из стены, отряхиваясь от штукатурки. — Давненько я тут не был, — он хлопает ладонями, оглядывается. — В прошлый раз ты так много думал о Четвёртой, что в итоге мне пришлось идти туда. Думал, сможешь сбежать от меня, если в этот раз уйдёшь в прошлое? — Нет, просто Чёрный рассказал об этом месте, — Курильщик осматривает комнату, где сидит сейчас. На стенах детской рукой нарисованы цветные чудища, на полу отдыхает цветастый воздушный змей. Вокруг расставлены коробки, разбросана всякая всячина. Даже соковыжималка виднеется в кучке апельсиновых кожурок. — Чёрный? Он же не был здесь почти никогда, — Рыжий удивлённо приподнимает брови. — Эта комната была закрыта для него. — О чём он очень жалеет, — Курильщик поднимает с пола знакомого «Моби Дика», гладит ещё новую обложку. — Но это только между нами. — Естественно, — Рыжий понимающе кивает. — Мне за это знание голову отвертят, не меньше. Они сидят рядом ещё немного. Курильщик перебирает детские безделушки, листает раскраски и книги. А Рыжий молча наблюдает за ним, редко комментируя ту или другую вещицу. — Я помню, как Лэри пытались научить кататься на этом, — он тычет пальцем в потертый скейтборд. — Он так бесился, что никак не может нормально проехать, что в итоге разломал его на две части. Сейчас, наверное, из него соорудили поднос. — Ага, на одной половинке пьют кофе, а на другой режут хлеб. Удобная штукенция. — А то! Это ведь я его притащил. От сестры достался. Из Хламовника выходить не хочется. Хочется подольше остаться в месте, которое хранит самые драгоценные воспоминания. Посмотреть на счастье состайников, которым так и не удалось стать для Эрика близкими друзьями, послушать их истории, узнать их мысли. — Дружище, что-то мы засиделись, — Рыжий бросает взгляд на окно, где медленно дребезжит утро. — Давай-ка закругляться. — Можно маленькую просьбу? — Курильщик выглядит по-печальному спокойным. — Дай попрощаться с Чёрным как следует. Забери вечером, пожалуйста. Он шепчет это на одном дыхании, а Рыжий только ухмыляется. По-доброму, но в глазах уже виднеется колкость. — Перед смертью не нацелуешься. Он уходит прямо сквозь стену, снова игнорируя дверь, оставляя Курильщика пылать от смущения. — У меня для тебя есть новость, — Эрик проспал так долго, что Чёрному пришлось растолкать его. — Я выбил нам разрешение скататься в город! Это звучит так немыслимо, что Курильщик только неверяще хлопает глазками. Он бесконечно расспрашивает подробности, но Чёрный только отнекивается и таинственно щурится. — Неважно как, но Янус согласился отвезти нас вечером на своей машине. И улыбается так ярко, что ответная улыбка сама собой расползается по лицу Курильщика. — Я рад, — он протягивает руки к шее Чёрного, сразу обнимая его. Мысленно избивает себя, за то, что не смог решиться раньше. Рыжий прав, перед самым концом ничем нельзя запастись, но внезапное осознание, что конец будет через несколько часов выталкивает из груди и объятия, и признания в любви, и много разных глупостей, о которых Эрик уже никогда не будет жалеть. — Можно тебя поцеловать? — вечер подкрадывется быстрее, чем хотелось. Чёрный на вопрос только кивает и быстро наклоняется, чтобы украсть маленький поцелуй. — Нет, ты не понял. По-настоящему. — А это сейчас как было? — на красном лице голубые глаза почти горят. — Не знаю, но не так. Уши, щёки, нос, подбородок — Курильщик почти съедает чужое лицо, старается коснуться губами каждого сантиметра кожи. Когда добирается до заветной цели — губ, не целуется, а дерётся за жизнь. Прижимается, обнимает, гладит. Остаётся тонким слоем на руках и коленях, рассыпается по плечам и шее. — Ты чего? — Чёрный задыхается от смущения. Вопрос остаётся без ответа. Только сотня новых поцелуев, немного вздохов и тихих всхлипов. Когда Курильщик отрывается от чужого лица, довольно улыбаясь, на Чёрном не остаётся живого места, а губы выглядят как после долгой драки. — Сожрал без объяснения причин, так и запишем, — он наконец-то выдыхает и переводит дух. А сам выглядит таким счастливым, будто только кивни и сам потянется целоваться. — Я не переусердствовал? — Курильщик пугается, гладит пальцем нижнюю губу. — У тебя кажется синяки останутся… — Зато с любовью, — Чёрный роняет маленькие поцелуи на чужие пальцы, носом проводит по запястью. И в глаза смотрит так предано, почти по-щенячьи, только хвостика виляющего не хватает. У Курильщика сердце сжимает чувством вины. Он готов наорать на себя и начать рвать волосы от осознания, что дал столько надежды в самый последний момент. Вместо истерики только давит слёзы, списывая эмоции на усталость. Он прижимается к ладоням Чёрного, плачет долго и громко, чувствуя как каждая клеточка тела наполняется горькой тоской. Лёгкие сводит от боли, кашель рвётся сквозь глотку вместе с сиплым криком. Объясняться нет времени, дайте только прижаться напоследок, обнять покрепче. Закат встречают в обнимку. Запираются в палате, чтобы ни одна Паучиха не помешала, и просто наслаждаются моментом. Курильщик старается не уснуть и не думать, что Чёрный скорее всего обо всём уже догадался. Эрик просто позволяет себе глубоко вдыхать чужой запах, пропитывая им лёгкие, чтобы перебить весь запах крови внутри. — У Януса скоро смена закончится, нам собираться пора, — сквозь внезапно накативший сон слышит Курильщик. Он только слабо мычит и тычется носом куда-то в подмышку. Чёрный аккуратно перекладывает его к себе на плечо, стараясь убаюкать в руках. Видимо, поездку придётся отложить до завтра. А завтра он молча пилит взглядом опустевшую кровать, пытаясь проморгаться, словно не веря глазам. Взгляд застилает бесконечный поток слёз, и весь мир вдруг сжимается до этой ещё тёплой койки. В груди зияет выпотрошенное нечто, даже стук сердца звучит откуда-то из глубины. Чёрный вдруг ненавидит себя за то, что продолжает дышать.