Нити судеб

Когда он потакал своей маленькой слабости, потому что его день, неделя, месяц, жизнь, были в этот конкретный момент невыносимыми — он создал соулмейтов в своём мире, но явил их редкими. То есть, очень редкими. У вас будет больше шансов встретить за свою человеческую жизнь пять разных Небесных Демонов и остаться в живых, чем пару соулмейтов. Он создал их для людей, которым был необходим кто-то; настолько, что судьба проявила снисхождение; потому что его мир никогда не был добр к нему, и его родная мать сказала, что лучше бы он не рождался, и… Самолёт, Стреляющий в Небо, просто хотел, чтобы у кого-то в его мире, даже у самой одинокой и несчастной души, которая никому не нужна и её никто не знает по-настоящему, был кто-то, кому та может доверить всё. Кто-то, кто поймёт. (Действительно ли он был так жесток? Действительно ли он создал столь немилосердный мир, как ему могли бы кинуть в лицо люди, что теперь его окружают? Даже у Шэнь Цзю, его подонка-злодея, был его Ци-ге, даже у Ло Бинхэ, чью историю он вымостил в горе и страданиях перед властью, получил тёплые годы со своей приёмной матерью, даже у его короля, у Мобэй-цзюня, что не доверяет никому, в самом начале была мать, что любила его — действительно ли он создал столь несправедливый мир, если в нём не существует детей, как бы коротко это ни было, что не знали бы любви?) Он создал одну из жён Ло Бинхэ настолько одинокой, что это даже не смешно, одной из рабынь, хотя рабство было запрещено; конечно, Ло Бинхэ пришёл, спас её, уберёг от всего зла, женился на ней и у них был один из редких не извращённых, а нежных любовных папапа (хотя, Несравненный Огурец всё равно называл их посредственностью; почему, спустя пятьдесят лет, он всё ещё помнит этот ник?) Но, однажды, эта жена исчезла, причём так далеко и неожиданно, что её никто не мог найти. Конечно, она вернулась обратно, с девушкой младше неё на пару лет, которую называла сестрой во всём, кроме крови; которая была её соулмейтом; единственной душой, которая могла понять. Вместо десяти тысяч слов, Самолёт написал семнадцать тысяч, хотя и закончил снова тем, что вторая девушка тоже стала женой Ло Бинхэ через год, когда стала чуть старше (восемнадцать, а не семнадцать; он не хотел, чтобы по его душу пришли органы правопорядка китайской народной республики, спасибо большое), и его ждал вновь шквал критики от одного конкретно фаната. Правила сложны и просты одновременно: это происходит в день рождение младшего из соулмейтов, которому исполняется семнадцать лет; судьба крадёт их и перемещает в место, где никто из них не был, достаточно изолированное и далекое, чтобы им потребовалось время, чтобы выбраться из него и провести время вместе, узнавая друг друга. Самолёт, Стреляющий в Небо, уже Шан Цинхуа, старался не обманывать себя, однако это не помешало ему сидеть ночь без сна в тишине своего настоящего дня рождения (второе января, он отдал эту дату Ло Бинхэ) и ещё большой мрачности дня рождения этого тела (четвёртое апреля, проклятая дата; какая идеальная для него, не правда ли?), конечно, ничего не произошло. (Его сердце не разбивается; сложно это сделать тому, что уже разбито.) И не должно было. Ведь соулмейты — редки; настолько, что многие даже не верят в их существование, относя к красивым мифам о любви. С тех пор произошло многое, очень многое: он встретил своего короля, выжил, стал главным учеником, стал лордом пика, не умер, отправлялся в истощающее экспедиции со своими шиди и шимэй в разные промежутки времени и в разном количестве, снова умудрился каким-то чудом остаться в живых, продолжал служить своему королю, даже если временами это было больнее, чем что-либо другое, не жаловался ни о чём, даже не материл Систему вслух, и… встретил своего сына. То, что ставит точку и начинает нечто новое. Ло Бинхэ — именно такой, каким он его себе представлял; от и до, с большим количеством подробностей, чем любой художник мог изобразить по его заказу, но намного ближе к тому, что всегда видел Самолёт, Стреляющий в Небо, в своей голове. Более худой, чем положено ребёнку, но подходяще для уличного мальчишки, грязный и растрёпанный, но даже под всем этим есть округлые черты лица, чистые и детские в своей невинности, в своём мягком великолепии; маленький ребёнок, незнающий о своём наследии, о своём будущем, и Шан Цинхуа хочет извиниться перед ним, он должен отвести глаза, но не может. Что-то уродливое и мерзкое говорит ему смотреть, когда Шэнь Цинцю подходит, холодный и со скрытой злостью, с завистью, рождённой из боли, из несчастий, из тяжёлой жизни, которую он ему дал, только чтобы сказать мальчику со светящимися от надежды глазами, что тот идёт с ним. И Ло Бинхэ, незнающий о своей участи встаёт, чтобы идти на встречу своим несчастьям за человеком, который сделает всё, чтобы погубить его, только чтобы ребёнок вернул ему в стократ, навсегда избавившись от этой детской доброты — и Шан Цинхуа отворачивается на долгие годы, не в силах смотреть на это; на то, что он сотворил своим руками.

***

Правило для соулмейтов простое: нужна одинокая душа, которая может понять чужое одиночество. То же самое, и в тоже время, быть может, ужасно разное. Ни больше, ни меньше.

***

Иногда Ло Бинхэ думает, что с ним что-то не так; что есть причина, по которой все отказываются от него, все оставляют его: родители, что отправили его вниз по реке на встречу верной смерти, его приёмная мама, что не справилась с болезнью, его шизунь, который возненавидел его с первого взгляда — Ло Бинхэ не глуп, он знает ненависть, когда видит её, просто он… если он будет послушным, если он будет хорошим, если он будет идеальным, быть может, шизунь, человек, который выбрал его и только его из сотни других детей, что рыли ямы, посмотрит на него с чем-то другим? Однажды, это правда случилось; шизунь посмотрел на него без той ненависти, которую Ло Бинхэ к этому времени знает также хорошо, как боль от синяков и холод от сарая (и улиц) зимой. Вот только… Ло Бинхэ не сделал ничего, чтобы получить это; был ли это какой-то долгоиграющий план шизуня, о котором не знал никто или всем было запрещено говорить ему? Ло Бинхэ не знает, как работает разум его шизуня, но к этому моменту ему кажется, что он потерял ту слабую нить, что могла бы дать ему подсказку к пониманию, которое, как думал, у него было ранее. Его шизунь презирал их лидера секты с силой, что могла бы сжечь пустыню; это то, что происходит из чего-то личного, из чего-то глубокого и сильного, Ло Бинхэ может понять это, он знает, как выглядит обида — сейчас же, шизунь пускает лидера секты в свой бамбуковый дом на чашку чая, хотя в этом нет никакого смысла. Его шизунь был изящен в том же смысле, в каком могут быть мечи и клинки, он был острым со всех граней и отражал свет так, что любой наблюдатель мог ослепнуть, что, скорее всего, и было целью шизуня; это был мужчина, который превращал слова в оружие и наносил удары с садистким удовольствием, со злостью, что никогда не может быть сыта, Ло Бинхэ встречал таких людей на улице, хоть никогда и не видел, чтобы кто-то из них смог превратить это в искусство, каким был его шизунь — сейчас же, шизунь лёгок, его шаги просты и без лишнего шума, а слова без веса, что мог бы вас раздавить, потому что раньше бы Ло Бинхэ сказал, что его шизунь исключительно тяжёлый человек (иногда он думает, что смотрит на кого-то с лицом его шизуня, не более). Его шизунь человек, полный секретов, который не расскажет их даже под пытками, отчего-то у Ло Бинхэ есть такое чувство — сейчас же, шизунь открывает двери для любого, кто осмелиться постучаться. И Ло Бинхэ нравится этот новый шизунь, намного-намного больше, чем предыдущий, но… его не покидает чувство, что ответ находится на поверхности, хотя он уже не чувствует желания касаться его, как бы ранее он ни был недоволен этим. Ло Бинхэ знает, когда нужно не трогать определённые вещи; он знает, что иллюзия может быть предпочтительнее реальности. Ло Бинхэ уже терял то немногое, что у него было. Он не готов сам отказываться от этого.

***

Это первое января, это зима в её ласковых прикосновениях не столь сурового климата и снега в их тающих на коже снежинках, кружащихся и нежных. Это крадущийся день рождения для одного, что забыл о нём, приняв для себя чужую жизнь, и для другого, что никогда не был уверен в своей дате, кроме знаний его приёмной матери о середине зимы. Это судьба, которая усыпляет их сильнее, чем раньше, несмотря на работу, и крадёт их в самое далёкое место, которое только может иметь этот мир; это отец и сын, не связанные кровью; это создатель и его сильнейшее творение, они выживут.

***

Он просыпается от холода, лежа на чём-то твёрдом и негостеприимном, хотя был уверен, что засыпал за своим столом; он обнимает одну из подушек, по какой-то причине более жёсткой, но тёплой, прижимаясь ближе, потому что ему чертовски холодно; он чувствует странный запах, что-то среднее между пылью, от которой ему хочется чихнуть, и тем едва уловимым запахом бамбука, которым пропитаны одежды учеников Цин Цзин; он думает, что слышит дыхание где-то рядом и собой, и… Шан Цинхуа резко пробуждается. Он не двигается, не открывает глаз, только замирает, пытается осознать ситуацию; он засыпал в своём доме, не в ледяном дворце севера Царства Демонов, и его пол точно мягче земли, которой он ощущает под своей щекой; его руки не связаны, кроме того, что он обнимает; он чувствует что-то щекочущее под своим подбородком — волосы, и чувствует под своими руками очертания тела, тёплого и расслабленного, явно спящего; он кого-то обнимает, как дакимакуру, чёрт подери. Шан Цинхуа осторожно открывает один глаз, тот, что ближе к земле, не чувствуя ничьего присутствия — темно, ужасно темно; ему приходится целенаправленно добавить ци в глаза, чтобы он мог хоть что-то разглядеть. Где бы он ни был, это похоже на пещеру, он может видеть немного света за своими ногами, но не поднимается, чтобы не тревожить того, кого держит. Он видит только макушку, с мягкими чёрными волосами и либо чудовищно растрёпанными, либо вьющимися; он молится за первый вариант, даже когда видит слабые оттенки зелёного и белого. Шан Цинхуа осторожно, максимально медленно, отодвигается назад, прислушиваясь к ровному дыханию… мир не на его стороне. Как и всегда. Это Ло Бинхэ. Шан Цинхуа не издаёт ни звука, даже если хочет или смеяться, или кричать — пока что, он может сдержать себя, застыв на месте, вслушиваясь в чужое дыхание и считая до десяти, чтобы самому вздохнуть. Осторожно, так, чтобы не сойти с ума, не разбудить главного героя в его руках (он вырос более красивым и здоровым, чем он ожидал; с меньшими признаками недоедания, чем Самолёт ему написал), он шепчет: — Система… — и надеется, что это не прозвучало так испуганно, как он себя чувствует; он ненавидит эту штуку, которая включается перед ним, ослепляя его так, как смартфон посреди ночи; то, чего он не чувствовал уже шестьдесят лет. Его встречают уведомления, среди них он может выделить с особым интересом только одного.

[Получена новая миссия! Миссия «найденные соулмейты, выживающие в Бесконечной Бездне»! Награда: +1000 В Штраф за невыполнение: -100 000 В]

Эта штука становится всё более жадной и наглой.