Я ненавижу Рим, но люблю тебя

Чайник на плите уже закипал, по маленькой, но достаточно уютной комнатке разносился свист, а пар из носика чайника валил так, как бы сейчас мог из ушей Хенджина, если бы он был персонажем детского мультфильма. Он нервно постукивал зажигалкой по столу, вертя её между пальцев и жевал почти дотлевший фильтр Винстона. Его взгляд метался то на входную дверь, то на настенные часы, чьё размеренное тиканье уже порой выводило из себя. Телефон всё ещё не выдавал и звука, а открытый чат с его парнем по-прежнему высвечивал лишь однобокий диалог, сообщения которого таки орали угрозами. На улице начинался ливень, не то чтобы он прекращался, конец октября всегда такой: утром просыпаешься и всё укрыто туманом, едко моросит, пахнет тухлыми листьями и далёкими кострами, к обеду слегка выглядывает солнышко, а уже через несколько часов проливной дождь накрывает город, иногда он переходит на более умеренный темп, чтобы люди могли успеть скрыться от ледяного душа, а потом по накатанной. Ли Феликс — его возлюбленный вот уже два года, ушел ещё вчера ночью после их очередного скандала, сказал, что переночует у друга. Но знает Хван этого дружочка, Со Чанбин, то и дело стелется перед Феликсом, всегда выручает, всегда рядом, вот тебе цветочки и дорогое колье на день рождения, вот тебе колготки в крупную клетку со стразами — ты же так давно их хотел, хочешь приезжай устроим марафон просмотра детективов. Бери всё, что угодно, но не возвращайся к Хвану. Феликс и близко не понимает того, что чувствует Хенджин, наблюдая за этим с завидной частотой. Flashback — Да как ты, мать твою, не понимаешь?! — кричал разъярённый Хенджин. У него и правда все силы заканчивались, когда доходило до этой темы и попыток донести до любимого смысл своих предъяв. — Хватит меня пилить! Я не лезу в круг твоего общения, мне похуй с кем ты и где, потому что я тебе полностью доверяю, а вот ты мне видимо нет, — одно и то же, вот снова. — В том то и дело, что я доверяю тебе, но не этому придурку, — обессиленно выдохнув, Хван уселся на диван, буравя взглядом блондина напротив. — Чанбин хороший! Хватит к нему лезть, он делает в разы больше для меня чем ты, просто признай, что ты эгоист, который ведёт счёт в никому неизвестной игре, — закончил Феликс и, схватив с пола лишь маленькую сумочку от Шанель, которую естественно подарил ему Чанбин, поплёлся на выход из квартиры. Да, в чём-то Феликс и прав, Хван согласен, он не может дать Ли то, что даёт ему Чанбин: модные шмотки, дорогие украшения, рестораны с VIP-местами с видом на Колизей. У него нет денег на всё это. Они живут в однушке в потрёпанном доме, со скрипучими парадными, вечно мяукающими котами, что перелезают от соседского балкона на их, со сварливыми итальянскими женщинами возраста дорогого бордо, окна чьих квартир выходят прямо на их, ведь проулки слишком узкие и рыхлые дома буквально дышат друг на друга стариной. У Хенджина нет денег, потому что он художник, он творец, а не печатная машинка иль верстак, он человек, в чьих руках кисть за два копья превращается в волшебную палочку, позволяя краске на холсте оживать, сотворяя новые миры. И Феликс знал, с кем начинал отношения, он знал, что легко не будет и придётся перебиваться с хлеба на воду, но он цвёл любовью и та его вела, одевая в уют, тепло и чувства, но завязывала глаза, не позволяя увидеть реальность такой, какая она есть. Феликс никогда не жаловался Хвану на их бедную жизнь, никогда не упрекал, он часто был изображён на холстах Хвана, преобладающая часть — натура. Но с появлением закадычного друга того словно переклинило. Хенджин боится его потерять, он таскается за ним как собачонка каждый раз, когда тот сбегает, пытается связаться с ним, найти, он не хочет вновь оставаться в одиночестве с собой и соседскими котами. Без Феликса больно. End of Flashback Вот и вчера они вновь повздорили из-за этого и где сейчас Феликс — одному Богу известно. Хотя, кажется, у Хвана есть номерок этого «Бога». Он пытается отыскать номер, на который звонит последнее время чаще чем своему парню и набирает. Первые несколько монотонных гудков словно бьют по барабанным перепонкам. — Ты меня уже достал, честно тебе признаюсь, приезжай в клуб рядом и забирай свою шалаву, он ужрался и теперь ревёт, что ты его не любишь, — устало рычит в трубку Со. Хенджин нёс на спине пьяного Феликса уже два квартала, тот всё не умолкал ни на миг. — А ты правда любишь меня, и-ик? — захмелевшим голосом который раз спрашивал он. — Правда, но сейчас я хочу убить тебя, — бурчал под нос Хван, кивая патрульным, что всё в порядке. — А ты меня никому не отдашь? — Если сам не попросишься, никому не отдам. — А Чанбину? — вопрошает Ли, быстро прикрывая рот ладошкой, чтобы смесь всего выпитого не вышла из него в моменте. Хенджин в секунде реагирует, скидывая парня с себя, и, придерживая, уводит ближе к мусорным бакам. Пока Феликс отходил, пытаясь выпустить из себя всё, Хван нежно поглаживал его спину, удерживал на месте и закидывал волосы назад, собирая те в пучок на макушке. — А Чанбину я челюсть сломаю, — устало вздохнул Хван. — Ты как, лучше? Феликса взгляд слегка прояснился и он даже попытался самостоятельно подняться, но с помощью своего парня снова оказался повисшим на его спине словно коала. — Здесь потрясающе, — очаровано вздыхает Феликс, сидя на лавочке в уютном уголке под деревьями, смотря перед собой. Когда Ли стало чуть лучше, Хван решил немного пройтись к Колизею, в Риме вместе они живут уже два года, но количество раз, когда они посещали какие-то туристические места, можно сосчитать на пальцах одной руки. Это знаете, как люди, которые живут у моря, на самом деле купаются в нём ну очень редко. Когда ты видишь эти места каждый день из крыши своего дома, где иногда они устраивают свидания, ходить к ним уже не кажется чем-то захватывающим или особенным. — Прости меня, Ликси, — Ли даже не понял сначала, что Хван ему что-то говорит. — Что-то случилось? За что ты извиняешься? — с беспокойством в голосе. — Прости, что не могу позволить тебе наслаждаться этим видом каждый день, прости, что не имею того, чего тебе бы хотелось, прости, что заставляю жить нас в нищете, — опустив голову в пол, говорит Хван. Феликс молчит. Минуту. Две. Три. Ему тяжело говорить, в груди что-то сжимает, в глазах щиплет. Он закидывает голову назад, чтобы горящие слёзы не полились из глаз, он обычно не плачет, но то ли действие алкоголя, то ли слова своего любимого вывели его из равновесия. Ли поворачивает голову к Хвану и не верит своим глазам. Обычно спокойный, уравновешенный парень со стальными нервами сейчас вытирает слёзы рукавом своего вязаного кардигана. — Я пойму если что, — снова подаёт он голос. — Я пойму если ты решишь уйти, я достаточно думал об этом и только сейчас понял, что нам обоим будет легче порознь. Ты достоин лучшего и большего, ты не можешь всю жизнь ждать пока я стану популярным и мои картины начнут продаваться или пока хоть один спонсор захочет сделать выставку в картинной галерее. Я корю себя за каждый день с тобой, ведь если бы не моя одержимость тобой и эгоизм, ты бы припеваючи жил с Чанбином и… — Феликс не выдержал, ещё одно слово Хвана и он бы дал ему затрещину. — Два года назад я приехал сюда просто как турист, на неделю, не больше. Я просто хотел повеселиться, посетить известные места, может провести с кем-нибудь ночь. Всегда мечтал о курортном романе с горячим итальянцем, — хихикнул он. — Но на третий день здесь я увидел тебя, то есть то, как ты рисуешь на балконе теперь уже нашей квартиры. На четвертый день ты стоял на площади и рисовал прохожих за мелочь. На пятый день мне позвонили родители, спросили как я и когда домой. Я ответил, что пока не уверен и, возможно задержусь ещё на недельку. На восьмой день мы впервые заговорили и я понял, что если я и уеду отсюда, то только с тобой. На двенадцатый день мы сидели с тобой на крыше, пили дорогое вино, на которое ты потратил все свои накопления за две недели рисования людей на площади, ты приготовил самый вкусный и самый пригорелый пирог с вишнями в моей жизни, — снова смешок, пока Хван не веря своим ушам, слушал весь этот поток ранее неизвестной ему информации. — В тот миг мы смотрели на ночной город, на звёзды над нами, на Колизей, друг на друга. Я тогда чувствовал себя таким живым. Мы о чём-то болтали и мне написали родители, что прошло уже достаточно времени и пора бы возвращаться домой. Я поцеловал тебя первым, ты ответил и я был так счастлив, я понял, что мне достаточно было и пяти дней в Риме, но недостаточно и года с тобой. В ту ночь, сидя на крыше, я написал родителям, что больше не вернусь и, что наконец-то нашёл себя. Хенджин плакал в объятиях Феликса, кажется, столько, сколько не плакал всю свою жизнь. Слёзы так и лились ручьями и даже пальцы Ли, поглаживающие его макушку, не могли успокоить его истерику. — Я выбрал сам такую жизнь, мне нравится твоя стряпня, которую ты готовишь, мне нравится позировать тебе и смотреть на то, как прекрасно ты выглядишь, такой весь из себя серьёзный, перепачканный краской. Мне нравится, что сколько бы ты не ругался на соседей за их котов, по ночам ты все равно выходишь покурить и выносишь им вкусняшки. Я люблю жизнь с тобой, мне не нравится Рим, мне нравишься ты. Этот город такой же, как и другие в Европе, здесь нет искры и чего-нибудь особенного. Но я буду кричать о любви к нему лишь из-за того, что позволил нам здесь встретиться, — монотонно рассказывал Ли, позволяя Хвану головой уложиться на его колени. Хенджин слушал своего парня, позволял слезам течь и дальше, лишь бы эти слёзы облегчили ему жизнь. Ему было больно, он чувствовал себя жалким, из-за него Феликс отказался от хорошей жизни, а он даже не может ничего поделать. Он лишь целыми днями пишет письма меценатам и директорам галерей, но всё попусту. — Я люблю тебя, Хван Хенджин, — говорит Феликс, поднимая лицо парня на уровень со своим. — Я знаю, что влюбился бы в тебя вне зависимости от того, сколько у тебя денег. И тот пригорелый пирог был самым вкусным в моей жизни, потому что готовил его ты. А вино я не люблю, но в ту ночь ты отдал свои сбережения, чтобы побаловать меня и оно оказалось самым сладким, что мне приходилось пробовать. И целуешься ты так, как никто другой, я уверен, что после тебя, больше никогда и никого не смогу целовать, — он оставил короткий чмок на чужих губах. Хван в жизни не поверил бы, что эти слова могут его касаться хоть как-то, но вот сейчас, его любимый сидит прямо перед ним и посвящает эти речи лишь ему. Он приближается к лицу Феликса, обжигает его губы своим дыханием и целует, мягко, нежно, тягуче, пробуя на вкус своего мальчика, запускает пальцы в его светлые волосы, притягивает за макушку ближе, теснее, сильнее. Они, словно изголодавшиеся друг по другу, ласковый поцелуй давно превратился во что-то страстное и безумное, рука Феликса нагло легла на пах Хенджина, отчего он машинально подался ей навстречу. — Нет-нет… — Хван с усилием пытается разорвать поцелуй. — Цыпленок, стой. Мы не можем здесь… Ах-мм, — невнятная речь Хвана перебилась стоном удовольствия, когда Феликс перекинул ногу через его бёдра и проехался по паху. — Дорогой, я хотел кое-что тебе сказать, м-мх, мать твою. — Если это подождёт, тогда давай уже обсудим это дома, — разбираясь с пуговицами на брюках Хвана, говорил Ли, запыхавшись. — Ликси, здесь нельзя, мы нарушители порядка, — бормотал Хван под нос. — Из-за этих зарослей нас никто не увидит, да и за всё время здесь, я не увидел ни одной живой души. Феликс задирает свою юбку и Хван становится словно пьяным, он запускает свои руки под подол и нащупывает тоненькую кружевную ткань. Такими откровенными и нестандартными для общества образами, Хвана уже давно не удивить, но его малыш всегда такой прекрасный, что только такие вещи появляются на нём, их сразу же хочется содрать. Феликс снова целует его, коротко и по животному, отрывается и открывает рот. Хван запускает в него два пальца, смачивая те тёплой слюной, у них не так много времени, в любую секунду они могут быть застуканными. Обильно смоченные пальцы тут же отодвигают тоненькую ниточку между ягодицами и сразу же толкаются во внутрь. Ли много растяжки не нужно, их секс регулярный, да и он падок на боль. Светловолосый плюёт себе на руку и смазывает чужой член, что при других обстоятельствах оказался бы сейчас у него во рту, но да, времени нет. Хенджин толкается в него быстро и резко, Ли хватается за его плечи и, едва не до крови прокусывая свою руку, приглушенно стонет. Была бы его воля, он бы сейчас кричал на всю площадь от того как ему ахуенно и какой идеальный член у его любимого. Хван пальцами комкал ткань короткой юбки, сжимая чужие бёдра до красных, а после и синих следов от рук. Он помогал Ли насадиться на его член, едва слышно шлёпал по заднице, вызывая очередную порцию скулежа на ухо. Раздвигал чужие ягодицы в стороны, чтобы скольжение было идеальным. Его мальчик так прекрасен, Боже, им сейчас так хорошо, но всему однажды приходит конец. — Ты слышишь? — шепчет Хван, не прекращая движений, а делая их более быстрыми и жёсткими. Действительно, где-то слышался шорох листьев, но это ещё не значит, что это человек. — Мне, мать твою, похуй, выеби из меня всё живое! — едва не вскрикивает Феликс, но его голос Хван приглушает своей ладонью. Феликс рефлекторно всасывает в себя два пальца Хвана, посасывает их просто из-за того, что ему безумно нравится видеть, как из-за этого у Хенджина глаза закатываются. А брюнет лишь вскидывает бёдра вверх, одной рукой всё так же насаживает Ли на свой член, а другой трахает его горло. Посторонний шорох вновь повторяется и здесь уже отчетливо можно услышать приглушенные голоса. — Ещё! Ещё! Прошу, Джини, — хнычет Ликси, подпрыгивая на члене. Хван доводит их до пика меньше чем за минуту, брови Ли изогнуты в удовольствии, а бёдра дрожат, как стиральная машинка. Они успокаиваются ещё с минуту, пытаясь натянуть на себя одежду и стереть следы спермы с брюк и юбки, как слышат что-то уж больно напоминающее смех. — Ну всё, а теперь в карету, герои-любовники, посидите в камере вместе с проститутками и алкашами сутки и подумаете в следующий раз, где членами светить, — вдоволь насмеявшись, констатирует патрульный полицейский. — Не совсем романтичное завершение вечера, — вздыхает Хван, сидя на лавочке за решеткой в полицейском участке. Их привезли сюда не чтобы в тюрьму посадить, они могли бы выплатить штраф в пару сотен, но парни не договариваясь, договорились переночевать здесь. — Мне всё понравилось, — посмеивается Ликс, его походу веселит вся эта ситуация. — Кстати, когда мы там сидели, ты говорил, что хочешь что-то обсудить, думаю, самое время. — Ну, если тебе понравился этот вечер и по твоим меркам это всё нормально, — зеркалит его улыбку Хван, — то значит и правда самое время. Он рыщет у себя по карманам и находит там что-то мягкое. Казалось, секунда времени, Хенджин становится на одно колено перед Ли, достаёт из-за спины собственноручно связанного крючком цыплёнка и лишь одна фраза заставляет Феликса залиться слезами счастья. — Ты выйдешь за меня, цыплёнок? — Ли смотрит на маленького желтенького цыплёночка с обручальным кольцом на шее и просто не верит. — Да… — слёзы душат. — Да! — Э-э! — слышится из-за угла камеры, — Горько! Горь-ко! — пьяно орёт проститутка в шубе и разорванных колготках. — Горько! — подхватывает её вопль до того мирно спящий алкаш. — Совет да любовь! — выныривает из своих гор макулатуры полицейский и хлопает в ладони. Феликс с Хенджином заливаются смехом и целуются, раз через раз стукаясь зубами, пробуя на вкус чужие слёзы, но не отрываясь друг от друга ни на миг.

***

— Хм-мм, как говоришь? — задумчиво тянет статный мужчина, сидя в кожаном кресле своего кабинета. — Хван Хенджин, молодой художник, нигде серьёзно не продвигался, самоучка, — Ян Чонин — правая рука директора Кристофера Бан Чана, снова показывает на планшете работы Хвана. — Пиши этому самоучке письмо и пускай будет здесь в течении недели вместе со своими работами, я за него возьмусь. Не хочу чтобы этот талант пропадал, а что хуже его заберёт кто-нибудь другой, — отчеканил Кристофер. — Будет сделано, — склонившись в почтении, Ян покинул офис директора сети картинных галерей. Он месяц показывал каждую работу этого итальянского художника своему боссу, а по совместительству парню и выпрашивал дать этому Хенджину хоть шанс. И вот свершилось. А сейчас он идёт отправлять письмо Хенджину и два электронных авиабилета в Токио.