The Mystery of the Ink Clouds

Утро понедельника встречает его с привычной жестокостью и обыденной синевой. Сон нещадно тянет назад, в теплую пучину постели, а в голове мысли о насущном и предстоящем и какое-то почти будничное волнение. Веки разлепляются с трудом и Минхо пару раз отключенно промаргивается, прежде чем с небывалой энергичностью встрепенуться и подскочить на кровати, широко распахивая глаза. С горящей взбудораженностью и предельной внимательностью он вглядывается в свои запястья и разочарованно падает на подушки, когда ничего там не находит. Ну, как ничего? Ничего нового не находит. На руках те же туманные чернильные пятна, еле заметные, будто их не дотёрли до конца. И есть всего две вещи, по которым он понимает, что его родственная душа снова молчит и стирает все свои сообщения с раннего утра. Во-первых, природа судьбы, которая поручилась за то, чтобы все последние полученные сообщения исчезали через сутки после появления, а это было единственным, что он получил за всё воскресенье. А во-вторых, чернильные пятна всегда, хоть и были примерно одного очертания, но находились немного со смешением от прошлого положения из раза в раз. И это не могло не напрягать. Если бы сообщений не было совсем, то он мог бы подумать, что его соулмейту ещё не исполнилось восемнадцати или, – что, конечно, прискорбно, но хотя бы однозначно, – его родственная душа сейчас не на этом свете. Но нет, уже как год чернильные пятна стали для него ежеутренним ритуалом. И это всё, что появлялось у него на запястьях за всё время. Больше ничего: ни словечка, ни узора, ни нелепого рисунка. Вообще ничего, кроме размазанных по запястьям пятен, которые ко всему прочему приходилось постоянно прятать под рукавами. Он на самом деле не понимал причины этого. Прошёл уже год, а его родственная душа так и не оставила ему ни одного послания, только разводы, словно показывающие его существование. Его будто кормят какими-то пустыми надеждами. А это не то чтобы сильно расстраивало его. Нет, он уже давно привык к подобной несправедливой местами жестокости жизни. Просто время от времени желание истинной любви возгоралось в его груди с каким-то особенным усилием. Оно возникает неожиданно, бьёт глухо под рёбра и заставляет пропустить лишний болезненный вздох. Его жизнь не так плоха. В том плане, что его положение действительно не позволяет думать о том, что ему не хватает любви и тепла. Он не живёт плохо, у него достаточно денег, но он загружает себя не слишком любимой работой во избежание одиночества. Он берет дополнительные часы и задерживается постоянно, не столько из желания наживы, сколько оттого, что не хочет возвращаться в пустой дом. Он живёт один и единственными его соседями по квартире по праву можно назвать лишь растения в трёх горшках. Если бы у него хватило времени, чтобы отчаяться чуть сильнее, то он бы наверняка дал им имена и разговаривал бы с ними в слух. Кактус со стопроцентной вероятностью был бы Каной, в честь персонажа из манги. А насчёт суккулента и розового бальзамина ещё нужно подумать. Хотя вероятно, ему просто не нужно зацикливаться на этом. И если у всех трёх растений появятся имена, то ему всё же следует обратиться в психилогу. День, начавшийся по-обыденному, с не самой приятной, но самой что ни на есть привычной ноты, тянется как и все остальные. Многие хотят постоянство в свою жизнь, но вряд ли бы они согласились на него в полной степени его проявления. Потому что весь день делается ему настолько скучным и предсказуемым, что он без труда угадывает в своей голове реплики людей. Вся его рутина состоит из одних и тех же повторяющихся действий, одних и тех же мест, тех же лиц, тех же звуков. В ней нет ничего нового, кроме сменяющегося числа в календаре и сдвига размытых пятен на пару миллиметров от предыдущего. Кажется, будто даже тебя для разговоров у людей изо дня в день не меняются, будто они каждый день обсуждают одно и тоже. Каждый его день абсолютно идентичен предыдущему от понедельника до пятницы. Выходные они другие. Он ходит в приют для животных и помогает с уходом за ними, – он не хочет пока брать ответственность и заставлять невинное существо страдать от его траурности, потому что он не уверен, что сможет позаботиться о них как следует. Посещает спорт зал, чтобы поддерживать форму, ведь с таким рабочим графиком и без тренировок он давно бы превратился в мешок. Много времени уделяет чтению, замыкаясь в книге по целым вечерам. Старается провести время с максимальной пользой и с минимальным количеством свободного времени. Потому что, в отличие от любого рабочего дня, в выходные на него не накатывает такая неизмеримая физическая усталость. И если по будням она помогает ему забыть о тоске где-то внутри, то суббота и воскресенье становятся для него испытаем на прочность. Потому что он устал. Устал не физически, не от изнурительных тренировок, работы или чего-то ещё. Устал от одиночества, а ещё больше от отчаяния и апатии, которых оно вызывает. Время для него летит так медленно, как не ползёт ни один слизняк в мире. Кажется, будто всё вокруг под фильтром, потому что жизнь течёт так невыносимо долго, день всё никак не кончается и минута ощущается сродни часа. Это привычно, постоянно, но всё равно утяжеляюще душаще. Хочется свободы для души, любви, пространства для странствующих чувств. Он раздражается, – совсем недолго, потому что злиться у него выходит плохо, – от того, что его родственная душа не говорит с ним. За всё это время ни один его вопрос не получил ответа, а ведь распоряжение связями судьбы было безграничным: написать можно было что угодно, начиная с собственного прозвища и заканчивая точным адресом проживания. Но его соулмейт его попросту игнорирует и лишь оставляет недотертые пятна на запястьях. Неделя проходит без изменений и он без особой эмоциональности, но с неудержимой печалью подмечает, что у его родственной души день назад был день рождения и это уже ровно год, как он получает облачные разводы синевы на запястьях. На душе почему-то тревожно и сон никак не идёт. Может потому что праздник его духовного именинника закончился, а сообщения он так и не получил. Внутри шквал противоречий. С одной стороны, раз за прошедший год он ни разу не общался с родственной душой, то, стало быть, он ей просто не нужен, как бы это не противоречило давно заезженому постулату о том, что соулмейт – единственный человек, которому он всегда будет нужен и любим, вне зависимости от того, что меж ними могло произойти и встретились ли они вообще. С другой стороны, было может даже немного по-детски обидно, что так вышло. Ему уже двадцать пять, а люди к этому возрасту обычно успевают не только встретиться со своей родственной душой, но и построить с ней отношения и по возможности семью. Не может же быть так, что Минхо жил шесть лет с ощущением, что у него просто нет соулмейта, чтобы после увидеть на своём запястье чернильные пятна, и продолжить жить с таким же ощущением и дальше. На душе неприятно скребётся, в предсердии будто что-то сводит, не позволяя установить нормальный сердечный такт, под ложечкой сосёт, а рёбра будто дрожат под действием вибрации его дрожащих лёгких. Ему неспокойно. Заснуть получается едва ли, сон строится невероятно чуткий, а слух словно улучшается раз в пять. Каждый мимолётный порыв ветра нарушает шаткий покой, на секунду пробуждая в его организме все нервные окончания разом и заставляя вздрогнуть от неявной судороги. Но его, пусть и абсолютно поверхностный, сон всё же прерывается, стоит рассвету забрезжать на небе желтым отблеском. Свет проходит даже сквозь плотные шторы и не даёт даже попытки продлить момент небытия хоть на пару минут. Глаза жжёт и веки, кажется, опухают, режущим ощущением сталкивая ресницы, когда он в очередной раз моргает. Часы высвечивают неоново-красную четвёрку. Это не имеет значения для него, потому что сон всё равно покинул его, оставаясь гулом и звоном в голове с пульсирующей тупой болью в черепной коробке. Он шагает в ванную и умывает чуть заплывшее от усталости лицо. Тревожность не покидает его. Успокаивающий чай не спасает его, потому как сонливости он не прибавляет, а общее волнение, кажется, не стресс или что-то подобное, а просто предчувствие или что-то в этом роде. Тело ломит и кожа неприятно зудит от раздражительной усталости и непонятного беспокойства. Жгучая щекотка в районе запястья заставляет его обратить внимание. На его коже немного корявым почерком выведены слова. Настоящие слова. Помоги мне, пожалуйста. Он не сразу может переварить это. Это странно, непривычно. И он почти не верит в это, ссылаясь на галлюцинации от недосыпа и прожирающего отчаяния. Написанное пугает его. Что с его родственной душой? Что-то серьезное? Может розыгрыш? Да быть не может... Всё ли хорошо? Всё ли с его соулмейтом в порядке? Наличие хоть какого-то сигнала, знака, сообщения выбивало почву из-под ног, заставляло впасть в полнейший ступор, вгоняло в колею. Он просто не мог поверить в то, что получил-таки от своей родственной души не синеватые разводы, а полноценные слова. Тупо моргает, впиваясь взглядом в закорючки на коже. Промаргивается. Раз – на месте, два – снова осталось, три – всё ещё написано, четыре – и перед глазами снова облака ядовито-темной синевы. Неужели показалось? Нет, не могло. Точно нет. А может соулмейт отказался от своих слов? Но не может же быть так просто? И не может же он так глупо ошибаться? Он должен проверить. Минхо берет с салфетницы ручку и быстро чиркает ею себе по запястью, выводя своим чётким, пусть и слегка нервозным почерком слова.

Что произошло? Что-то случилось?

Ждёт, психично стуча ногой по полу, и излишней трепожности щёлкает пальцами на той руке, в которой удерживает ручку, пристально, почти немигающе всматриваясь в собственное запястье, надеясь, что в этот раз его не проигнорируют. Потому что ему действительно важно знать. В груди трепещет и дрожит в волнении сердце, исходясь в бешеном ритме и отдаваясь плеском в ушах. Он не знает своей родственной души, но связи судьбы накатывают на него все чувства прошлых жизней, заставляя волноваться, ждать и любить. Ли, конечно, слабо в это верил, считая, что эти чувства можно легко притупить, но поспешных выводов не делал, потому как судьба до этого момента никогда не подкидывал подобных ситуаций. Я не... Прости, пожалуйста. Ответ заставляет его лёгкие сжаться, чтобы выпустить из них весь воздух с протяжным жалостливым стоном, с которым скатился со стула вниз, прислоняясь исписанным запястьем ко лбу, сжимая его в пальцах другой руки. Его соулмейт, чёрт возьми, издевается? Как можно вести себя так? Как маленький запуганный ребёнок. Нет, не то чтобы это невозможно или неприемлемо, скорее уж очень неуместно в данной ситуации. Минхо не этой стороне судьбы совершенно не знает, что произошло с его родственной душой. А вдруг что-то по-настоящему плохое? Он действительно волнует, переживает. Так почему его соулмейт не может просто сказать ему всё как есть? Сердце отдаётся пульсацией в затылке, заходясь в своём тревожном ритме. Ему требуется время, чтобы сфокусироваться на своём запястье и постараться вновь написать родственной душе, надеясь, что и в этот раз он получит ответ. На этот раз действительно правдивый.

Тебе нужна помощь? Где ты?

Судьба действительно удивительная штука. Удивительная и логично предсказуемая. Потому что он уже почти уверен, что его соулмейт живёт с ним мало того, что в одной стране, так ещё и в одном городе. В жизни всегда складывается так. Вся изученная информация о связи душ говорит о том, что соулмейты чаще всего находятся близко друг к другу: в одной стране, городе, а если нет, то хотя бы является одной национальности; как правило, родственные души говорят на одном языке, чтобы их послания были понятны друг другу. Судьба так задумала. Действительно хитрая и заверченная штука. Следующий ответ, полученный от родственной души, будто по заказу оглашал точный до номера дома адрес. И Минхо, чёрт возьми, был прав: его соулмейт также жил в Сеуле, не так далеко от него. Так что он предпринял решение ехать туда. Просто тому что тянет, потому что зовёт, стонет и скулит в груди. Он нуждается в том, чтобы убедиться в чужой безопасности, потому что чувства всех прошлых жизней опаляют его внутренности, разжигая и в нынешнем нем то же пламя любви и привязанности. Немного дерганно и рвано он пишет очередной вопрос и подскакивает, быстрым шагом добираясь до шкафа и натягивая на себя первую попавшуюся под руку одежду.

Я приеду. Как я смогу узнать тебя?

Он не знает, как выглядит его родственная душа, ровно так же, как и человек на той стороне судьбы совершенно не знает ничего о его внешности. Но это не становится для них проблемой, скорее лёгким препятствием, легко решаемым и нуждающимся лишь в некотором количество времени. Он хватает пальто и не дожидаясь выдвигается из квартиры, садится в машину и мельком поглядывает на телефон, проверяя время. На улице холодно, понуро и серо. Небо затянуто бело-серыми тучами-облаками, готовыми вот-вот разреветься вновь, с новой силой, дует царапающий щеки ветер. Осень вступила в свои права, кажется, немного жёстче и решительнее, чем когда-либо за последние несколько лет. Температура по ночам и таким утрам, как это, стояла отнюдь не греющая, еле-еле достигающая плюс пяти. На асфальте отблескивают лужи, оповещая о ночном дожде, редкие капли которого до сих пор моросью срываются с неба. Жёлтые листья усталых деревьев не добавляют красок в окружение, наоборот, в своем чрезмерном цвете они лишь добавляют унылости и тусклости. Не зря говорят, что жёлтый – цвет болезненности и страданий. Всё вокруг так и говорит о чистой апатии, об усталости. О наступлении осени и сезонных расстройств психики. Тяжесть буквально витает в воздухе с запахом сырости и лёгкой затхлости. Улицы пусты, люди за окном его авто редки, как зелёные листья на деревьях: по пальцами пересчитать можно. На дороге тоже всё гладко, автомобили стоят припаркованные по широким обочинам. Неудивительно, что город выглядит пустынно, ведь а четыре утра люди обычно ещё спят, а если и не спят, то явно не бродят по улицам. Так что доезжает он без проблем, только поднимая осеннюю пыль, как собственное сопровождение. Он подъежает по нужному адресу. Задирает рукав свитера, судорожно постукивая костяшками пальцев по рулю, проклиная себя за то, что не может сразу сфокусироваться на словах на запястье. Парень с красным рюкзаком на скамейке. Минхо не решается отвечать что-то. Потому что вот он, уже на месте, выскакивает из машины и вертит головой из стороны в сторону, стараясь найти того, кто подходит под это описание. Он не удивлен, что его родственная душа – парень, не потому что ожидал или хотел этого, просто потому что знал, что так бывает. Потому что судьба не загоняет в рамки, в прошлой жизни они могли быть и парнем с девушкой и двумя парнями, как сейчас, и даже двумя девушками. Пол не имеет смысла. Нет, конечно, в некоторых случаях это являлось проблемой, оттого, что кто-то из родственных душ не хотел принимать факта того, что его соулмейт одного с ним пола, но сейчас это не имело значения. Не в их случае. Минхо было абсолютно всё равно, он не был слишком консервативен или ещё что-то, что могло бы заставить его относиться отрицательно. Он считал, что любовь есть любовь и не важно меж кем она зародилась. Особенно, если это любовь родственных душ. Никто ведь не отлавливает души в сетки. Лишь судьба располагает, кем станет человек в следующей жизни. Единственное, что заранее известно, – он всё ещё будет человеком и его родственная душа будет той же, что и в прошлой жизни. Души сплетены навеки и будут вместе всегда: не важно сколько пройдет времени до того момента, когда они встретятся вновь, их любовь не угаснет. Эта любовь заложена в их сердца с самого начала. Она самая родная, самая сильная. Эта же любовь сейчас греет у Минхо под душой и заставляет сердце безостановочно ухать где-то в животе. Он, наконец, цепляет взглядом красное пятно, мысленно благодаря за то, что рюкзак его соулмейта такой яркий, и чуть не бежит к нему. На скамейке, сжавшись в комок, лежал парень в свободных спортивках и объемной серой футболке, прижимаясь запястьем к своему лбу. Глаза прикрыты, ресницы еле уловимо подрагивают, лицо красное, припухшее и блестит от влаги. Он весь такой маленький, что Минхо думает, он мог бы слиться со скамейкой. Парень слегка дрожит от ощутимого холода, пробирающегося под одежду, совсем не подходящую для сезона. Его голова покоится на портфеле, который он обвивает руками, словно это последнее, что у него есть. На оголенных предплечьях виднеется несколько синяков, на щеке с запекшейся корочкой длинная царапина, губа разбита, а на ткани футболки побуревшее пятно. Больше ничего разглядеть не удается, но сердце у Минхо все равно сжимается болезненно. Он жалеет, что не спохватился сразу, что потерял время, что не приехал раньше. Он укладывает пальто на чужие дрожащие плечи и гладит их слегка, как бы успокаивая заранее, уберегая от лишнего испуга. Парень дёргается и подскакивает, чуть не сталкивая с себя от резкости чужую одежду. Смотрит недоверчиво панически и, кажется, вдавливается спиной в древесину скамейки, сжимаясь при этом так, словно хочет уменьшится в размерах. Одна из его рук в судорожной крепости держалась за ткань рюкзака. Ли в ответ смотрит мягко, доброжелательно, стараясь не выдавать своей нервозности. Задирает рукав и осторожно протягивает вперёд руку, демонстрируя последнее полученное сообщение и, для верности, закатывая рукав. И как только парень осознает, что почерк и слова на чужой коже – его, он судорожно бросается на старшего, хватаясь руками за его шею и прижимаясь слишком сильно, будто боясь, что его родственная душа исчезнет прямо сейчас и вновь оставит его одного. Но Минхо так никогда не сделает. Он кутает парня в собственное пальто, гладит по спине и тихо-тихо нашёптывает что-то совсем нечленораздельное, просто успокаивающе. Даёт парню немного времени, чтобы привыкнуть к его присутствию, чтобы после, на секунду отстранившись, закинуть на плечо чужой рюкзак и поднять хрупкого парня на руки, усаживая его на сиденье собственного авто, нашёптывая, что теперь всё в порядке и всё будет хорошо. Парень жмётся к пальто и кутается, обнимая себя рукавами, пока Минхо садится за руль, заводя машину и включая печку, и ласково гладит чужую коленку, торчащую из плена теплой ткани. – Не бойся, сейчас всё хорошо, милый, - он неловко по-доброму улыбается, стараясь перебороть излишнюю тревогу внутри и слегка успокоить взбудораженного парня, который сейчас беззвучно роняет слёзы на ворс его пальто. - я не дам тебя в обиду, малыш, скажи мне, как тебя зовут? Парень мнётся недолго, перебирая в руках рукав пальто. По щекам у него струятся слёзы, а в глазах черная пустота, в которой одна малюсенькая фигура сгибается в истощенном безмолвном крике. Минхо хочет ему помочь, но понимает, что не должен останавливать то, что творится в чужой душе. Он понимает, что его соулмейту нужно выплакаться, он слышит этот крик о помощи в его глазах, он хочет помочь. Он хочет быть рядом. Младший, наконец, решившись открывает рот, но из него тут же вырывается удушенный всхлип и он прикрывает лицо руками, отворачиваясь от Минхо к окну. Он чувствует невероятный и несвойственный ситуации стыд. За то, что показывает свою слабость. За то, что не смог сдержать себя. За то, что так и не ответил на заданный вопрос. За то, что он такой слабый и никчёмный. Минхо не то чтобы не понимает его состояния. Он всё понимает и всё чувствует. Позволяет чужим эмоциям выплёскиваться наружу. Только мягко гладит по чужому плечу в успокаивающем, привлекающем внимание жесте. – Я отвезу нас ко мне домой, ладно, маленький? - он ждёт ответа, ждёт реакции и не движется с места, пока не получает ничего. Очень важно не напугать сейчас своими действиями. Он не хочет лишний раз тревожить чужое состояние. Парень неуверенно кивает, забираясь рукой в карман и слегка выпутываясь из теплого пальто. Ли ласково улыбается, пусть и знает, что это останется незамеченным, и соскальзывает рукой с чужого плеча. Он отворачивается смотря на дорогу сквозь стекло и изредка переводя взгляд на датчики, пока едет к себе. Замечает краем глаза, что парень что-то копошится и затихает, но ничего не говорит, позволяет. А совсем скоро замечает на своём запястье новую надпись и счастливо растроганно улыбается, чувствуя, как под рёбрами бьётся желание обнять эту хрупкую милую душу, защитить и никому никогда не отдавать. Меня зовут Хан Джисон. – Я не представился, - тихо отвечает Минхо, делая это уже вслух. - Моё имя – Ли Минхо. И мы почти подъехали. - он надеется, что Джисон не слишком расстроен тем, что они оказались родственными душами. Если тот по девушкам, то наличие соулмейта-парня должно быть сильно по нему ударило. Ли готов уступить и если Хан захочет уйти, как бы не печально было расставаться с человеком, любовь к которому он уже успел ощутить всеми фибрами души. Не самое приятное ощущение, и не то чтобы он уже успел нафантазировать себе счастливую совместную жизнь, просто тот факт, что он сейчас в полной мере ощутил, что не одинок. И отпускать это чувство сейчас было тяжело и болезненно. Он понимает, что отпустит, отстранится, если Джисон попросит его, он взрослый и сможет удержать себя, но просто не уверен, что ему хватит сил не потерять частицу души вместе с намёком на возможные близость и любовь. Хан, однако, не выглядит как человек, который собирается уходить, хотя, быть может, Минхо просто так себя подбадривает. Но парень действительно либо хороший актёр, либо правда не испытывает к такому исходу никакого отвращения или неприязни. Он успокаивается и даже успевает на несколько минут задремать, пока они подъежают к дому, где живёт старший. Его ресницы подрагивают во полусне, пальцы плотно цепляются за рукава чужого пальто, плечи пару раз рефлекторно подрагивают, будто от мурашек или лёгких судорог, а пухлые губы шебуршат что-то беззвучное и неясное. Минхо не хочет его будить. Он осторожно вытаскивает с задних сидений чужой рюкзак, в более спокойной обстановке, наконец, замечая его неоспоримую, почти титаническую тяжесть, и вновь поднимает парня на руки, аккуратно и стараясь делать всё как можно менее ощутимым, чтобы не тревожить чужой хрупкий сон, но у него всё равно не выходит. Хан сонно жмурится и открывает глаза, не совсем понимая где находится. Он находит чужое лицо совсем близко к своему и стремительно краснеет яблочками щек, слегка отворачиваясь, чтобы скрыть своё безмерное смущение. Пытается спуститься с чужих рук с тихим мямленьем о том, что он может и сам, всё в порядке и вообще старший мог просто его разбудить. Ли аккуратно ставит его на землю, но спускает одну из рук на чужое запястье, вплетаясь пальцами в чужую ладошку и нежно, но крепко сжимая её. Ведёт за собой в лифт, а после и в квартиру и отпускает чужую руку только тогда, когда закрывает дверь на замок. Опускает чужую сумку на тумбу в коридоре, помогает парню выбраться из пальто и обуви и ведёт его за обе руки на кухню, усаживая за стол. – Ты голоден, Джисон? - он садится напротив, поглаживая костяшки чужих пальцев. Смотрит в чужое лицо, иногда заглядывая в глаза, но не напористо, не давяще, не пристально, просто в ожидании и искреннем интересе. - Хочешь, я подогрею тебе поесть? Или может хотя бы чай? – Да, наверное, было бы здорово, - Джисон неловко кивает и улыбается, то и дело переводя взгляд на их руки. - Но сомневаюсь, что смогу впихнуть в себя слишком много сейчас. - он усмехается немного грустно, с надеждой поднимая глаза на Ли, рассчитывая на то, что тот его все же понял. Минхо сообразительно кивает и поднимается на ноги, оглаживая чужое предплечье и отходя к столешнице. – Я налью чай, а ты пока можешь пойти помыть руки, - он ставит ещё не остывший чайник на плиту. - Первая дверь слева – это ванная. - Хан кивает и удаляется в рассказаном направлении, где умывается и смывает с рук скопившуюся липкой пылью грязь. Когда он возвращается старший вытирает руки о кухонное полотенце, на столе стоит тарелка с печеньем и черникой в белом шоколаде, а на столешнице сбоку от плиты – две кружки с забавными миниатюрными котиками. Чайник с паром и свистом закипает и Минхо поочередно заливает в кружки кипяток, недолго роется в ящике и кладёт на стол две чайные ложки. Следом за ними перед Джисоном появляется кружка с терпким горячим чаем. Ли садится со своей кружкой напротив. – Джисон, - тихо начинает он, сопровождаемый мерным постукиванием ложки о чашку – Хан мешает сахар. Тот поднимает на него внимательный взгляд, а Минхо, поймав его, продолжает. - Ты знаешь, что можешь довериться мне? - Джисон неуверенно, но кивает. Потому что он чувствует это. Вся его душа тянется к старшему, он не может устоять. Они – родственные души, связанные одной нитью судьбы навеки и даже дольше. Он знает, что может доверять. А даже если бы и не знал, то все равно бы доверился. Потому что любит. Это чувство бьётся где-то под рёбрами, отбиваясь словно эхом сердечного ритма. Оно румянит щёки от одной мысли о встрече, а когда это случается на самом деле – стирает голос, заставляя распадаться в неловкости и неописуемом счастье. – Тогда ты можешь рассказать мне, что случилось? - продолжает старший. Его тон мягкий и заботливо приятный, не навязчивый. Хан начинает волноваться. Он боится чужой реакции. Боится настолько, что не решался раньше написать или ответить. Он и сейчас не решился, но это вышло случайно. Он боится быть оставленным. Быть ненужным, никчёмным, обузой для своего соулмейта. Понимает, что раз они родственные души, то, в любом случае, будут любить друг друга, но ещё понимает, что это не значит оправдание всех его бед. Их слишком много, чтобы не отказаться от человека. Джисон боится, что так и случится. Минхо видит чужое волнение и тихонько заверяет. - Ну же, я обещаю, что не сделаю ничего плохого, мне просто необходимо знать, что происходит. С самого начала. Сейчас всё хорошо, правда ведь? Всё будет хорошо и даже лучше, так что просто расскажи мне всё, как есть, я должен знать. - Минхо чувствует в этом острую потребность. Он хочет помочь. Хан колеблется. Он доверяет, он хочет довериться, но страшно. Страх берет вверх над ним, окольцовывая его шею, не давая сделать ни вдоха. Но он правда хочет. Хочет попробовать жить иначе. Хочет переступить через свои страхи. Хочет попробовать доверять Минхо. – Я.. - Джисон действительно принимает решение отвечать, пробовать, говорить. Но попытка не обязательно значит успех, оттого он и понимает, что рассказать за раз всё-всё-всё он не сможет. Поэтому начнет с ближайшей части. - Меня мама выгнала. Такое бывает, знаешь.. она была совсем не в настроении, - он шмыгает носом и резво кидает в рот ягоду черники. - Вот и в этот раз. Я ушёл где-то к часу, только учебники успел прихватить, да документы с телефоном. Я студент. Я не хотел тебя беспокоить, думал, ты не увидишь, люди обычно спят в это время. А ты увидел и.. вот. - он делает глоток свежего чая и пристыженно опускает глаза. - Почему ты не спал? – Я чувствовал себя очень странно, - заторможенно отвечает Минхо, чувствуя какую-то непреодолимую печаль и вину за то, что не появился раньше, хоть и понимает, что это было бы невозможно. - Моё сердце как-то непредсказуемо волновалось. Теперь я знаю почему... – Прости, - шепчет младший виновато, ссутуливая плечи, думая, что это состояние вероятно мешало его родственной душе, а он, сам того не осознавая, был ему причиной. Это ощущается ужасно. Ему стыдно, неловко и где-то на грани всех возможных загонов и уничижений. – За что? - хмыкает Ли, вскидывая брови. - Ты не виноват в этом. Так бывает. Лучше скажи мне, часто ли такое случается? – Не то чтобы, - уклончиво рассуждает Джисон, надкусывая печенье. Минхо к ответу относится скептически, будто сразу замечая небольшую наигранность в чужом голосе. Забавно: со стороны это выглядит совершенно обычным разговором, так, будто не он изо всех сил старается сдержать слезы, прожигающие его изнутри и грозящие вот-вот вылиться наружу. Страх и волнение не отпускают его. - Вообще, обычно обходится без этого: прокричит, руку подымет и всё, но в этот раз она выставила меня совсем, даже ключи забрала. - он старается игнорировать горечь на языке и тяжесть под сердцем от того, что он собирается произнести. - Так что теперь я, можно сказать, бездомный. - он нервно усмехается, ощущая резко, что не может сдержать себя. Слеза скатывается по его щеке одиноко и отчаянно. – У тебя есть документы, - Минхо пресекает чужое расстройство. - Мы пропишем тебя здесь, если только ты захочешь остаться со мной. - шепчет он, стирая с чужой щеки влажный след и аккуратно поглаживая кожу под пальцами. На самом деле он не уверен в своих словах, но скрывает это почти отлично. Он не знает, захочет ли Джисон остаться. Не знает, нравится ли ему. Не знает, но готов быть рядом, поддержать и помочь, а после уйти, если Джисон того попросит. Видимо их любовь была магнетически трагичной в прошлых жизнях, раз он задумывается о таком, как о возможном развитии событий. На самом деле, он просто понимает, что может не подходить под чужие ожидания и желания. Он старше на шесть лет, со своими загонами и проблемами, живущий скучной заурядной жизнью в посеревшей безжизненной квартире и это определённо не то, чего хотелось бы подростку, вроде Джисона. Типичный скучный взрослый, но надежда где-то в груди почему-то всё равно греется, притираясь боком к рёбрам. – Хочу! Я хочу! - восклицает Джисон, сам того не замечая, а позже краснеет от осознания и неловко отводит взгляд и теребит в руке печенье. - В смысле.. если ты не против взять меня к себе. Я могу убираться, стирать, мыть посуду, всё что угодно, просто прими меня к себе, пожалуйста. - под конец его голос стихает, и он закусывает губу. На глазах от своей же мольбы предательски набухают капли. Но он лишь смаргивает их, не поднимая головы, и ждёт. Всем нутром лелеет надежду остаться здесь, с теплым и заботливым взрослым по имени Минхо, рядом с которым он чувствует себя под защитой, в безопасности, на своём месте. – Тише, - Минхо перехватывает чужие ладошки своими и мягко поглаживает их пальцами. - Я же не домработника нанимаю, тебе не придется заниматься всем этим, по крайней мере, в одиночку. Я не откажу тебе в том, чтобы остаться тут столько, сколько ты посчитаешь нужным. Но я всё ещё хочу прояснить всё, что касается тебя. Расскажешь мне? - он улыбается мягко, переводя взгляд с их рук на чужое лицо. Он отпускает чужие руки, позволяя продолжить трапезу, напоследок ласково огладив пальцами нежную, чуть оцарапанную местами, кожу. Джисон бегает глазами по столу, собирается с мыслями и взвешивает все за и против. Он понемногу пьёт чай, заедая лишние мысли, саморезами вкручивающиеся в череп изнутри, сладким печеньем и черникой. Минхо не торопит его, позволяет. Он думает, что не заслуживает чужого терпения, но безмерно благодарен и, кажется, больше этого только влюблён. Он думает о том, что Минхо, чёрт возьми, идеален. И он бесконечно сильно хочет быть рядом. Но чувствует себя обузой и боится показать это старшему. Боится, что тот возьмёт свои слова назад, что откажется от него, узнав всё. Кому вообще нужен подросток с нестабильной психикой, без денег и имущества, ещё студент, не способный дать ничего взамен? Хотя чужие слова, глаза и улыбки, безмерно нежные прикосновения заставляют его поверить, довериться. Куда уж больше? Он рассказал ою одной из самых тяжёлых частей его жизни, а Минхо всё ещё улыбается ему, всё ещё доброжелательно заверяет, что поможет и будет рядом, и это успокаивает. Он, наконец, кивает, давая понять что готов и согласен отвечать на чужие вопросы. – Хорошо, Сон-и, - вздыхает Ли и поджимает губу. - Такое ведь происходит не первый раз? - под "таким" он подразумевает всё, что младший перечислил чуть раньше. Просто картинка в его голове складывается совсем слабо, но если всё так, как он предполагал, то он не простит себя никогда. Джисон опускает взгляд и отрицательно мотает головой, подтверждая, что, нет, не первый. Ему не очень нравится говорить об этом, он чувствует себя жалким, но он готов потерпеть, раз уж он уже обещал Минхо. Тот делает пометку у себя в голове, чуть хмуря брови в едва презрительном тоне, – он начинает раздражаться с самого себя. – И ты каждый раз молчал? - для него очевидно, что нет, но он всё равно спрашивает. Если бы в его голове чёртовы шестерёнки не работали так усердно, то для него это бы выглядело действительно как молчание. А от Хана последовал кивок, сбивающий с толку: либо Михно ошибся, либо Джисон соврал. Причину он не спрашивает, понимает, что отвечать парню будет тяжело. - Ладно, но почему ты не отвечал на мои слова тебе всё это время? - Он расстроен, недоволен и это видно по его тону. Джисону это не нравится. Ему страшно. Но он всё равно прочищает горло, отпивает чай из кружки и готовится отвечать. – Мама запретила. - он вздохнул, царапая короткими, с чуть отшелушенным в нескольких местах лаком, ногтями свои пальцы. - Она запретила самому писать тебе что-то и отвечать на твои сообщения. Она говорила, что такой, как я, всё равно никому не нужен и.. - говорить об этом вслух делалось тяжело. Даже мысли сдавливали его рёбра, наворачивая на глазах горькие слёзы, но он стоически пытался терпеть. - что я никчёмный и жалкий и не заслужил того, чтобы у меня вообще была родственная душа. Она сказала, что мой соулмейт бросит меня, если узнает обо мне... - первая капля скатывается по пухлой щеке, огибая маленькую родинку. Ногти срывают с кончиков пальцев кусочки кожи. Он не может посмотреть в чужое лицо, ему страшно увидеть там подтверждение материнских слов. - И... и... – И ты поверил, - тихо заканчивает за него Минхо, накрывая чужие руки своими и осторожно сжимая, не позволяя больше терзать нежные пальцы. Он гладит чужие ладони, аккуратно поднося их к своим губам и оставляя поцелуи на костяшках. - Иди ко мне, Джисон-и... - он слегка тянет парня на себя, заставляя того встать и приблизиться к нему, стоя теперь как провинившийся ребенок, потупив голову в пол, всё ещё чувствуя на своей коже тепло чужих рук. По щекам бегут слёзы. Минхо мягко притягивает к себе, захватывая в плен собственных объятий, и усаживает на свои колени, поглаживая чужую, содрогающуюся от напряжения и всхлипов, спину. - Она не права, - выдыхает он, прижимая парня к себе чуточку ближе, чужие руки находят своё место на его плечах, - и никогда не была, слышишь? - судорожное кивание врезается в его плечо. Джисон слышит, Джисон хочет верить и хочет быть рядом. Минхо ему позволит. - Я здесь, рядом с тобой и никуда не уйду от тебя, не брошу, я буду с тобой. Что бы не случилось, слышишь? Не важно, что она сказала, я хочу доказать тебе, что это не так. - Ли переходит эфимерными касаниями пальцев выше, оглаживая чужой затылок в неясных узорах. - Как бы не было трудно, я не оставлю тебя одного, потому что люблю. - он чувствует, что это пламя в груди горит не только лишь оттого, что их связь действует на него, сам Джисон действительно заставляет его сердце трепетать. Он такой, такой... Не описать словами, до невозможности милый, маленький и драгоценный. Его хочется защищать, обнимать, целовать и касаться. Говорить с ним, слушать его смех и видеть на его лице нежную улыбку. Хочется всегда быть рядом. Быть его поддержкой, защитой и опорой. Любить его. Да, они действительно знакомы всего ничего и этого времени явно мало, но он не может отрицать, что этот парень симпатичен ему, очень. Он хотел бы узнать о нем всё, хотел бы видеть его всегда, хотел бы делать его самым счастливым. И эти чувства только усиливаются под влиянием прошлого. Будто все чувства приумножаются. – Я.. - голос Хана дрожит, а сбивчивое плачем дыхание врезается в чужую шею. Он прислоняется носом к чужому плечу, давя внутри новый всхлип и жмётся близко-близко, крепко-крепко, ложит голову на чужое плечо. - Спасибо большое, хён. - и это звучит громче любого ответа, любого признания, громче всех слов о любви. Минхо чувствует это в чужом сердце, быстро и неуверенно стучащем в его грудь. Он будто просит разрешения войти, но ещё не знает, что для него всегда будет открыто. – Мне правда можно остаться? - спрашивает он у Минхо, с надеждой заглядывая в глубокие карие омуты, что находятся сейчас так непозволительно близко. Он, кажется, тонет. Растворяется в чужих глазах, в касаниях, в тепле и собственной любви. – Оставайся, - шепчет Минхо, сокращая расстояние между ними, не разрывая зрительного контакта. Он зачарован. Он влюблён. - Можешь даже навсегда. - выходит почти неразличимым дуновением, мягко опаляющим чужие губы. Любовь опаляет его. Он поддаётся. Оказывается близко-близко и целует. Так, как ощущается их "навсегда" – нежно-нежно.