Волки да вороны

За два дня до начала операции по спасению Забини все вышло из под контроля. Началось это со внезапно появившегося прямо во время завтрака патронуса лани. Гарри, который до этого размахивал вилкой с наколотым на нее куском ветчины и спорил с Малфоем о потенциальной опасности использования портключей во время спасения Забини, резко отложил вилку, увидев патронус матери. По тому, как изменилось его лицо, Гермиона сразу поняла, что случилось нечто плохое. В последнее время она все чаще запиралась в одной из десятка свободных комнат и пыталась отточить звучание индейского ритуала до совершенства. Это был сложный процесс, и, хоть они и тренировались уже пять дней подряд, Грейнджер всерьез опасалась, что у них может не получиться. Ни у кого из них. Потому что пока одни занимались магией Йела, то другие во главе с Драко и Гарри работали над планом по спасению Забини. Гермиона не сильно углублялась в подробности, знала лишь, что Малфоя предали его же люди. Среди фамилий, которые перечислил Драко, Гермиона запомнила лишь Гринграсс. Она знала сестер лично еще со школы. А сейчас эти две женщины вместе со своими мужьями решили воспользоваться ситуацией с Йелом и захватить власть. Пока Малфой отсутствовал, те проникали в умы наименее преданных Драко людей, но, как это водится, предавший однажды предаст снова. И Малфою на пару с Ноттом было весьма легко расколоть крыс. Все было сделано в спешке, а потому совсем неидеально. В итоге Гринграссы сбежали, ловко заметя следы. Гермиона была уверена, что при других обстоятельствах они бы легко отыскали их, потому что когда Гермиона, Драко, Гарри и Нотт собирались вместе и принимались разрабатывать план, то оставалось лишь радоваться, что они не больные психопаты с манией величия, которые спят и видят, как управляют миром. С помощью заклинаний, разработанных лично Ноттом, а так же чар, которые были наложены на все высшие чины Каина, им таки удалось отыскать Блейза на карте. Судя по информации, добытой во время пыток, которые Малфой милосердно называл допросами, Блейза держали в местности с антиаппартационными чарами. Он оказался где-то в северной части Уэльса, но переместиться туда, к сожалению, не получалось даже с помощью доработанного Ноттом и Гермионой портключа. Поэтому текущий план состоял в том, чтобы трансгрессировать где-нибудь в отдалении, а дальше идти пешком, попутно стараясь не угодить в ловушку. План, в общем-то, был сыроват по мнению Гермионы. Но она и так работала на износ, разрываясь между подготовкой к ритуалу и плану по спасению Блейза. Пару раз она заводила речь о несовершенстве плана, но как только они с Драко начинали это обсуждать, то кто-то из них обязательно отрубался от усталости. Как говорил Малфой, «допросы» отнимают много сил. Они практически не говорили. Не всегда из-за переутомления, но иногда и из-за нахлынувшей на них страсти. Тем не менее, в один из таких «полу-разговоров» Гермиона выяснила, что Нотт действительно не был таким всегда, и чутье не подвело Кела, когда тот заметил, что с Теодором что-то не так. Оказывается, во время разработки усиленных чар окклюменции для членов Каина что-то пошло не по плану, и теперь часть его эмоций находятся на постоянном блоке. По словам самого Нотта, он пытается найти решение проблемы, но Драко считает, что тот врет. Не успела Гермиона расспросить о подробностях, как Малфой притянул ее к своей груди, а затем повернул на живот. Их… что-бы ни происходило между ними, это было чем-то странным, чем-то с самого начала сломанным, а потому работающим неправильно. Они мало разговаривали и мало виделись, а если и начинали что-то обсуждать, то это был аккуратный, скомканный разговор, который совсем не походил на их обычное взаимодействие. Малфой, почему-то, осторожничал с ней. Остерегался сарказма и снизил градус язвительных комментариев, что волновало и бесило Гермиону одновременно. Потому что Драко больше не был Драко, а она не была собой. Они как-то вращались вокруг друга друга, но никак не могли встать не привычную орбиту. Малфой отдалялся от нее, а у Гермионы просто не было сил как следует схватить, чтобы удержать. И почему-то эта недосказанность ощущалась не менее тревожно, чем предстоящая борьба с магией Йела. Гермиона держала в голове мысль, что им обязательно нужно выяснить то, что между ними происходит, но правда была в том, что на это попросту не было времени. В дни, когда кто-нибудь из них не отрубался от усталости, они занимались сексом, но еще иногда, в те редкие дни, когда Гермиона не могла заснуть, она с какой-то особенной тоской завороженно смотрела на черты лица Драко, освещенные тихими лунным светом. Она чувствовала сжимающую грудь боль на ежедневной основе, но больнее всего было именно в такие моменты: когда мир на несколько минут становился на паузу, и она, чувствуя слабый запах его парфюма, мечтала о том, чтобы этот запах стал ее. В такие дни она засыпала, лелея собственную скорбь по жизни, которой у нее никогда не будет. И иногда, когда она средь дня успевала поймать его взгляд, ей казалось, что в его глазах она видит следы схожей боли. В общем, напряжение росло с каждым днем. В ритуале должны были участвовать четыре человека, как четыре стороны света, четыре сезона и четыре стихии. Для индейцев это было священное число, и Гермиона каждый раз с большим интересом слушала объяснения Кела о магии этого числа, и почему именно важно строго следовать ее правилам. Кел занимал сторону огня, юга и лета, Гермионе отдавалась роль воздуха, востока и весны, Нотт занимал позицию земли, севера и зимы, а вода, запад и осень отдавались… Паркинсон. Гермиона была крайне удивлена, когда внезапно обнаружила ее стоящей в малой столовой и мило щебечущей с Драко. Что-то злобное тогда зашевелилось внутри Гермионы, но ей пришлось с неохотой оставить эти чувства, когда Кел признал, что Паркинсон идеально подходит на роль четвертого участника. Этот человек должен был отвечать за интуицию и эмоциональную часть их круга. Конечно, Грейнджер предпочла бы видеть на ее месте Гарри или Малфоя, но те были так заняты Забини, что в последние дни Гермиона видела Драко только за завтраком и в их постели, а Гарри и вовсе не каждый день. О времени на подготовку к ритуалу и речи не было. Их с Гарри ссора отошла на задний план. Трудно ссорится с кем-то, кого почти не видишь. К тому же за время жизни в поместье Малфоя Гермиона как-то и сама свыклась с мыслью, что теперь тоже ничем не отличается от Гарри. Она тоже была предательницей, и это было очень серьезной мыслью, которую она каждый раз откладывала. К тому же то, как усердно она готовилась все исправить, немного искупало ее вину. Как бы то ни было, она все еще пыталась сохранять холодное отношение к Гарри. Просто чтобы не забыть об истинном положении дел, о котором действительно нетрудно забыть, когда тебя окружают вчерашние враги с выраженным девиантным поведением. Особенно, когда с каждым днем ты становишься все больше на них похожей. Поэтому она предпочитала проводить все свободное время с Келом. Потому что только рядом с ним она чувствовала себя хотя бы немного собой, старой собой, которая и на метр бы не подпустила к себе Малфоя, узнай, что он — глава Ордена Каина. И уж точно не была бы так близка к тому, чтобы понять Гарри. Так или иначе, после того, как патронус озвучил свое послание дрожащим женским голосом, она встала из-за стола одновременно с Гарри. Казалось, что мир сузился до двух зеленых точек в обрамлении круглых очков. В голове звенели эти дурацкие, пропитанные слезами слова: — Дорогой, мы с твоим отцом в больнице. Сириус… у него случилось… что-то… какой-то… припадок, и доктора не смогли… Ты нужен своему отцу, — нервный всхлип. — Сириус мертв. Потом все было как-то размазано. Гермиона плохо понимала, как именно очутилась в больнице, но почему-то ярко запомнила, как в горле встал недоеденный кусок тоста, и что в какой-то момент его пришлось проглотить. Наверное, она больше никогда не будет есть тосты. После коротких сборов они оказались в больнице. Она скорее чувствовала, чем видела, что справа от нее идет Гарри. Гермиона не могла найти в себе сил, чтобы утешить его, сказать что-нибудь, да хотя бы посмотреть. Потому что знала, что увидит в его глазах бездну и обязательно провалиться в нее. Так же Гермиона знала, что по левую сторону от нее идет Малфой. Она чувствовала, как иногда, когда никто не видит, он касается ее. В очереди на вход в Мунго он незаметно придерживал ее за лопатки, будто боясь, что она упадет. Видит Мерлин — она могла. В лифте, где не было никого, кроме них троих, Драко не спускал с нее глаз и крепко держал за руку. Когда Гермиона вдруг остановилась, завидев издалека бледное заплаканное лицо Лили, Драко тоже остановился позади нее и позволил опереться спиной о широкую грудь. И это маленькое напоминание, что он рядом, было единственным, что удерживало ее в сознании. Лили подошла к ней и, не глядя на Драко, заключила в крепкие, наверное, самые тошнотворно крепкие объятия в ее жизни. Гермиона едва поборола желание оттолкнуть ее от себя. Но вместо этого притворилась, что находит утешение в этом кольце рук и пошептала скомкано: мне жаль. Лили ушла, что-то предварительно сказав. Гермиона кивнула. Постояла какое-то время, поозиралась по сторонам в отчаянной надежде, что все это откажется неправдой. Гермиона не была к этому готова. Почему-то Сириус казался какой-то надежной константой, а сейчас, когда он ушел так глупо, нелепо, совсем не вовремя и даже не попрощавшись, она чувствовала, будто землю выбили из под ног. Тогда она впервые услышала, как плачет Гарри. Это было отчаянное рыдание, почти рев. Он скулил как подбитый зверь в объятиях Джеймса, и его спина заходилась в спазмах. Гермиона почему-то испугалась. Грудь сдавило, и Грейнджер медленно опустилась на жесткое кресло. Нашла взглядом дверь палаты, за которой лежал Сириус. Точнее, его тело. Они так и не успели поговорить. Не успели попрощаться. Гермиона так и не сказала, как сильно его любит. Чертовски сильно. Как отца. Он наверняка знал это. Знал ведь? Не мог не знать. — Гермиона? Она подняла взгляд на источник голоса. Внутри что-то перевернулось. Она так боялась смотреть в глаза Гарри, но сейчас, увидев серое от скорби лицо Люпина, вдруг задохнулась от болезненного кома в горле. Гермиона открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова умирали в середине пути. Наверное, это и стало спусковым крючком. Оперевшись о стену, она встала с кресла и некоторое время смотрела на черные дыры в глазах Люпина. Когда он попытался улыбнуться, Гермиона заплакала. Слезы накатали стихийно. Вместе с ними все тело сжалось. Чтобы утешить ее, или, скорее, спрятать свои собственные слезы, Люпин по-отечески обнял ее. Тонкс была позади, и ее волосы были серыми. Малфой стоял в стороне. В какой-то момент появился Регулус, и с какими-то особенно потерянным выражением лица начал переругиваться с главным колдомедиком. Потом появилась Нарцисса и Андромеда, они обе встали рядом с Драко. Андромеда тихо плакала, а Нарцисса подошла к Регулусу и, положив ладонь ему на плечо, отвела от теряющего терпение медика. Это было странное сборище людей, одна половина которых если и не ненавидит, то явно презирает другую. Но они все были здесь. Узкий коридор наполнялся и наполнялся людьми. Гермиона заметила среди них Кингсли, и несколько знакомых лиц репортеров. Она и забыла, что умер не только Сириус, а еще и мистер Блэк, глава Аврората. И как только пресса так быстро обо всем прознала? Работники больницы слили? И зачем бы им это? Медработники не любят, когда в их работу кто-то вторгается, особенно если этот кто-то несет в себе суету и разрушение. Если только кому-то из персонала не отваливают крупную сумму галлеонов за слив информации, но… — Эй, — Гермиона вздрогнула, когда Гарри коснулся ее плеча. — Ты пойдешь? У него были красные глаза, а взгляд метался в разные стороны. И тогда Гермиона поняла, что конкретно чувствует Гарри. Она резким движением впечатала его в стену больницы. — Сириус умер из-за нас, — шепчет она и сразу же видит, что попала в точку. Его глаза округляются, лицо меняется, — Из-за магии Йела, из-за… Кто-то дергает ее за плечо, прерывая тираду, которая становилась громче с каждым словом. Гермиона оборачивается, чтобы увидеть Малфоя, который едва заметно качает головой. Запрещает ей говорить? Гермиона вырывает плечо и еще раз толкает Гарри в грудь. Но на этот раз он реагирует быстрее, чертовы рефлексы мракоборца, и сам прижимает ее к стене. По затылку разливается боль, но Гермиону это устраивает, потому что ей нравится понимать, что Гарри знает, как он виноват. Она видит это в его злющих глазах. Все, кто находится рядом, замолкают. Даже нервные всхлипы затихают, чтобы понять, что происходит, и почему двое почти-детей мертвого Сириуса Блэка осмеливаются устроить такое представление. Малфой со всей несвойственной ему сдержанностью отпихивает Гарри от Гермионы. Они оба задыхаются. Кто-то что-то говорит, но Гермиона продолжает смотреть Гарри в глаза, постепенно утопая в вине. Она никому ничего не сказала, утаила все, что знала о Йеле, утаила информацию про Орден Каина и Малфоя. А Гарри… Гермиону замутило, когда она подумала о том, что если бы Гарри не предал бы их всех, если бы он не навел Орден на камень Йела… Сириус был бы жив. А сейчас он мертв, и его больше нет, и Гермиона никогда больше не поговорит с ним, никогда не посмеется, никогда не поспорит. Никогда больше не пропустит по стопке перечного ликера у него в кабинете в пятницу вечером вместе с Гарри и Роном. Эта точка невозврата ощущается ужасной ошибкой. Из ее горла вырвался какой-то протестующий всхлип, когда Лили протягивает к ней руки. В ее глазах было непонимание, обида и скорбь, и это слишком мощный коктейль для Гермионы. Она хрипит что-то вроде «прости», поворачивается к Малфою и говорит, что хочет уйти. Если быть совсем честной, ей хочется сжечь дотла эту бесполезную больницу. *** Смерть сближает. Примиряет непримиримых врагов, находит общую боль, смягчает сердца. Ложь. Пока Регулус грызся с Джеймсом за право распоряжения похоронами, Лили и Нарцисса пере-вежливым или недо-грубым тоном пытались выяснить, хотел бы Сириус пышную церемонию прощания или нет. Наверное, только Тонкс, которая совсем недавно примирилась со своей матерью, переживала горе более тихо, не срывая злость от потери на других. В это же время Гермиона сидела в ванной комнате поместья Малфоя и рыдала, защищенная звукоподавляющим заклятием. С каждым новым всхлипом она растила ненависть к самой себе, пока не пришла к единственному выводу: пора брать себя в руки и собираться на дело. Надо все исправлять. Она нашла Малфоя и заявила, что хочет отправиться на операцию по спасению Забини. Что ей это нужно. Нужно сделать хоть что-то, чтобы поднести жертву чувству вины, пожирающему изнутри. Драко не согласился. И он был пьян. Не сильно, но достаточно для того, чтобы вести себя, как придурок. Он заявил: — Твоя смерть не поможет ни Забини, ни хладному трупу Блэка. Ты — никудышный боец и теряешься в стрессовых ситуациях. Ты — не аврор, Грейнджер, и ты никуда не пойдешь. — В какой момент ты стал мной командовать? — огрызнулась Гермиона, понимая, что он, в сущности, прав. Но она не была готова сдаваться, и ей очень хотелось драться. И Драко, наверное, знал это. Он отошел на два шага назад и развел руки, приглашая ее к поединку. Без волшебных палочек, лишь грубая сила. Гермиона зло нахмурилась и со всей силы ударила его руками в грудь. Он, конечно, перехватил их и увел в сторону. Гермиона замахнулась коленом ему в печень, но и тут промазала. Оказавшись в ловушке, она брыкалась и тяжело дышала, а потом, проревев что-то о ненависти, разрыдалась. Малфой дернул первую открывшуюся дверь, и за ней оказалась его спальня. Он уложил задыхающуюся от истерики Гермиону на кровать, и сел рядом. — Мне жаль, — тихо сказал Драко, опустив подбородок к груди, и немного сгорбившись. Из его спины наконец-то вытащили железный стержень. — Нет, — прошептала Гермиона, — тебе не жаль. Ты его ненавидел. От этих слов, о самой мысли о ненависти к Сириусу Блэку из ее глаз вновь вырвался поток слез. — Нет, — нахмурился он. — Нет, на самом деле. В нас было куда больше общего, чем кажется на первой взгляд. И, чтобы ты обо мне ни думала, мне не чуждо… чувство семейного родства. Гермиона качает головой, отгоняя от себя новые позывы к рыданиям. — У меня такое чувство, будто мне сердце вырвали, — сорванным голосом признается она, наблюдая за тем, как шрам Драко искривляется, когда тот хмурится. Он молчит какое-то время, а затем говорит: — Ты не виновата в его смерти. Гермиона прижимает ладони к лицу и пытается справиться с яростным криком, рвущимся наружу. — Виновата. И Гарри виноват. И ты виноват. Гермиона встает с кровати и отходит к окну. Смотрит на горы, утопающие в тумане, и на серое небо, которое теперь почему-то казалось тяжелым, на лес, больше не чарующий своей глубиной. Это все больше не нравилось Гермионе, это было не для нее, и она чувствовала себя чужой. Ребра все еще сжимались от подавленных рыданий, и Гермиона вдруг ощутила злость. — Когда вы вернете Блейза, все будет кончено, — гневно сказала она. — Мы проведения ритуал, заточим Йела, и я… уйду. Может быть, перееду из Лондона. Или останусь, но… мы больше не встретимся. Он все сидел на кровати к ней спиной, и она заметила, как напряглась мышцы под тканью рубашки. — Сбегаешь? — спросил Малфой, а затем, будто не нуждаясь в ответе, встал и медленно прошел к двери. Остановившись на самом пороге, обернулся. Когда он наконец посмотрел на нее, Гермиона вздрогнула. Она не была готова увидеть абсолютное отсутствие эмоций на холодном лице. Гермиона скривилась. — Иди нахрен! — рявкнула она, чувствуя, как по щекам опять текут слезы. Она сделала порывистый шаг вперед, намереваясь вцепиться в Малфоя и прокричать ему в лицо, как сильно его ненавидит, но что-то, вероятно, последняя кроха здравого рассудка, остановила ее. Вздернув брови от этих дерганий Гермионы, он спокойно сказал: — Не вини Поттера. Он считал Блэка своим вторым отцом. И сам прекрасно справится с самобичеванием. Грейнджер в неверии затрясла головой: — И это все, что ты можешь сказать? — А что ты хочешь услышать? — Драко сжал челюсти. Гермиона задалась вопросом, увидит ли еще хоть раз на его лице что-то, кроме безобразной ледяной маски. Но сразу же одернула себя. Она вообще больше собиралась не видеть его. — Ничего, Малфой, — ответила она, махнув рукой. — Просто проваливай. — Дорогая, ты не забыла, что находишься в моем доме? — с издевкой бросил он. Это глумливое «дорогая»… Гермиона забыла, каким он мог быть злым. — Сегодня спи здесь, а завтра Тинки покажет тебе твою спальню, — сказал он и, не дожидаясь ее реакции, вышел за дверь. Гермиона уткнулась лицом в подушку и закричала. Ей хотелось догнать Малфоя, сказать, что для нее это было ценно, и что в этом был чертов смысл, что она много лет не чувствовала и отдалено ничего похожего на то, что чувствовала сейчас к нему, и что ей даже дышать легче, когда он рядом, и что если бы он попробовал никуда не пускать ее, то, может быть, она бы сломалась гораздо быстрее, чем кажется. Но она знала, что правильные решения не бывают легкими, и что Сириус Блэк погиб из-за нее.