О том, кто оживляет драконов

      Иногда на Молвина накатывает ностальгия большой приливной волной, с головой накрывает бессмысленно и беспощадно. Он снимает с шеи Антилопы ожерелье, уходит на высокую (какую найдёт) гору в ночи и раскладывает осколки зеркала под светом звёзд. В осколках не отражается небо, но мелькают, пыша жаром вулканов и шелестя в хвойных лесах дождем, крошечные панорамы мест, куда Молвин больше не попадёт. Клубятся ватой туманы, восходят чёрные солнца и смотрят украдкой звери из-под камней и кустов. (Всмотрись и протяни руку). Но Зеркало сломано и больше не позволит скрыться. Только вскрыться. И для кого-то другого это, наверное, был бы выход (и в иссекай вход), но так уж вышло: смерть — сорока и сука — вместо цацек тащит к себе интересные души. Молвин многое повидал, не раз валялся изрезанным полутрупом, слыша Костлявой игривое «привет, сладкий, я за тобой», и знает — в посмертии ему не суждено спокойствие. Смерть неизбежна, но ближайшие сколько ему отпущено он не хотел бы работать на тетю, и потому осколки никогда к рукам не поднесёт. Ему и делать ничего с собой не надо, Молвин чувствует себя мертвым. Пойманным. Моль в обсидиане, обсидиан в болоте — хорошая б вышла сокровищница, да только он не великий некромант, а призыватель. О, сколько это давало свободы. Он вспоминает шабаши и застолья, гулянки и охоты, как улицы смазывались, утекали под ноги, как становились на высоте игрушечными города, как было хорошо и привольно. Было. Теперь он перебирает жесткие прутья метелки. Здесь крылья странно работают, а метла — давний подарок смешливой ведьмы — больше не держит его над землей. И Молвин тоскует по морю и небу, по состоянию перехода. Он вспоминает первую — в этом мире — встречу с Обси, и ему грустно и смешно. Он — счастливый и соскучившийся — вываливается верхом на Антилопе из подпространства прям перед носом Обси, скатывается с пушистых боков, звеня амулетами, и бросается в объятия, посмотри, мол, я к тебе пришел. Лама — зараза хитрая — бодает ушастой мордой его под спину, объятия становятся совсем неловкими, мир звенит и глитчит, а потом Обси — вся мощь Империи — подхватывает его под рёбра и кружит так, будто Молвин не весит ничего. Ставит на землю. Им так много нужно пересказать друг другу проклятых шуток и происшествий, и всего-всего-всего. Но на вопрос, рад ли ему Обси, тот отвечает, делая страшно-дурацкий голос:       — Не надо было это делать. И Молвин, ухахатываясь, закатывает рукава свитера, потому что эй, ты охренел что ли? А потом не происходит ничего. Не срываются смерчи с запястий, чернила так и остаются под кожей, Молвин смотрит непонимающе на татуировки, и ему становится ещё не страшно, но уже не смешно. . Иногда он закатывает рукава и долго смотрит. Чернила ещё змеятся и живут своей жизнью. Волны акулонадо топят солнечный камень, вороны гнездятся на гребнях дракона; чувство призыва почти забыто, но, сжимая в руках осколки, Молвин рад, что его создания хотя бы шевелятся. Иногда ему кажется, что скоро и это пройдёт. И ничего от того, что делало его им, не останется. От таких мыслей дракон удавкой на шее извивается, беся, отвлекает. Молвин сгоняет его каждый раз и думает — за это спасибо. Ностальгия топит — Молвин тонет. И забирается повыше, чтобы никто не нашёл. Но Обси из раза в раз находит. Маячит рядом, молчит, ламу вычесывает, расплетающиеся ленты в косы узорчатые собирает, бесит драконов, воронов, мышей и галок — Молвин не понимает, почему от прикосновений Обси все оживает, — смотрит на звёзды, на мужиков своих ругается, но однажды, хрустнув коленями, садится напротив мрачной обсидиановой скалой.       — Посмотри на меня, — говорит Обси, сжимая его ладонь в своих огромных тёплых лапищах. — Мы отсюда выберемся рано или поздно; завтра, послезавтра, как только появится возможность и в этом долбанном мире откроется переход, я обещаю.       — Но тебе здесь нравится, — улыбается ему Молвин, гладит большими пальцами шрамированные костяшки, — ты привязался. — «Ты не обязан жертвовать собственным счастьем», «я так скучал по твоим объятиям», «без тебя неуютно на границах миров». Но он, конечно же, ничего не отвечает. Потому что Обси, опустив взгляд, молчит некоторое время, и это громче любых слов. Падают звезды. Сердце Молвина, как лунные башни, падает. И замирает, когда не Обси, но обсидиановый Император огненной ладонью невесомо скулы касается (так хочется прижаться щекой), мурлычаще отвечает:       — Их я знаю в одном мире, но тебя я встречал в тысячах и хочу, чтобы этих тысяч было много больше. И я вытащу тебя, или доберусь до бога, дьявола, или кто там миром рулит, и переделаю его так, чтобы тебе было хорошо.