Лучший день в жизни

Когда мне исполнилось семнадцать, я впервые влюбился. Многие из моего окружения, да и в целом ребята из школы, уже успели завести новые отношения по третьему, а то и пятому кругу, но меня эта пора настигла гораздо позже. Мистер Маки не зря говорил, что я тормознутый. Но, так или иначе, я влюбился. Крепко, здорово и местами больно — в общем, как и было положено для первых столь сокрушительных чувств. Первым, что сказал мне объект моей влюбленности, оказалось предложение драки и шквал оскорблений моей скромной персоны с ног до головы. Последним: «Захочешь поговорить — можешь смело звонить хоть в четыре двадцать пять». Этим человеком на мое величайшее удивление оказался Твик Твик — парень с придурковатым именем, которое он всю жизнь презирал, привычкой ковырять заусенцы и грызть ногти. Он неправильно держал ручку, устраивал бедлам на ровном месте, нанося ущерб всему, что двигалось или нет в радиусе десяти метров и был чемпионом изнашивания обуви уже на следующий день после покупки. Готов поспорить, в каждом из десяти пар его кед, есть хотя бы по одной дырке. Впрочем, несмотря на ощущение встречи с родственной душой, было немало вещей, которые меня в нем раздражали. Например, такие как манера громко разговаривать в людных местах или махать руками в порыве особо эмоциональных всплесков, а человеком он был более чем чувствительным. Меня раздражали его потные ладони, комки пыли под кроватью, которые он упрямо игнорировал, кофейные разводы на кружках, которые было невозможно отмыть даже такому чистоплюю, как я. Но, с другой стороны, мне в какой-то степени даже нравились и его вспотевшие руки, и захламленная бесполезными вещами комната, потому что все это было его. Я думаю, именно так и происходит, когда ты любишь человека: ты влюбляешься в него отнюдь не вместе со всеми его раздражающими привычками, ты просто миришься с ними. Потому что если отнять у Твика все погрызанные ручки и научить его правильно застегивать рубашку, от его личности хоть и маленький, но отгрызут какой-никакой кусочек. И может тогда он и вовсе будет никаким не Твиком, а мне до него и вовсе не будет дела. Хотя, наверное, такой расклад вполне устроил бы нас обоих. Я знал, что Твик не любит меня в ответ, но это почему-то не помешало мне периодически находиться рядом. Я мог бы запросто оставить его в пучине его вполне себе сносной жизни и высоких мечтаний о прекрасном, потому что я всецело подходил под контингент парней, которые плевали с высокой колокольни на крепкие привязанности и томления от безответной любви, предпочитая случайные связи и рассуждения о мнимой свободе и молодости. Или, по крайней мере, люди хотели так думать. Меня нередко поражало, сколько дерьма они способны были выдумать обо мне, дабы занять себя сотворением очередного кумира только потому, что у меня высокий рост и якобы симпатичное лицо. Была еще одна вещь, которая меня периодически удивляла — жизнь со всеми ее крутыми поворотами. Порой она заставляла повернуть реальность вверх тормашками и задуматься, являлось ли черное все это время белым или ты был просто идиотом с узким кругозором и единственным умением забивать косяки.

***

Когда Твик пришел к Кенни покурить травку на загаженном полу его спальни, то была не первая наша встреча, мы дрались несколькими годами раннее едва ли не каждую перемену. Я ненавидел его, потому что так сказали ребята из школы, а он ненавидел меня, потому что хотел, чтобы я оставил его в покое. И уже через пару недель ярость соперничества погасла, и нам, в сущности, стало плевать друг на друга. Кенни отпустил пару педиковатых шуток в сторону Твика, потому что у него всегда были волосы длиннее положенного. Волосы Кенни были не менее длинными, но только потому, что, по словам самого Кенни, их семья была слишком бедной для того, чтобы стричься, поэтому Маккормики всегда ходили с отросшими жирными волосами и гребаными вшами. Хотя я нередко видел в их доме чертовы ножницы и даже чуть не набросился с ними на Кенни, но тот едва не отрезал мне палец в пылу борьбы, и я успокоился. Он знал, какой я чистюля. В общем, Твик пропустил шутки мимо ушей и безразлично обхватил косяк потрескавшимися губами. Его ресницы трепетали от ощущения невесомости и испаряющегося под ногами линолеума, а мне просто нравилось смотреть, как чужое сознание медленно улетучивается, плавно растворяется сквозь эту комнату и весь дом, стремится ввысь, к звездам, где все спокойно и просто. — Знаешь, за что я люблю тебя, Кенни? — пробормотал Твик, его глаза бегали под опущенными тонкими веками. — У тебя самая лучшая дурь во всем этом гребаном городке. — Много ли у кого ты брал дурь? — усмехнулся Кенни. — Нет, — улыбнулся Твик. — Только у тебя. Его голова опустилась на мои колени — медленно и вяло, как будто мы погрузились в желе. Моя рука в мгновение ока стала ватной и я с трудом поднял ее, чтобы забрать у Кенни косяк и поднести ко рту. Весь вечер Твик дремал на моих коленях, пока мы с Кенни смотрели в потолок, слушая ругань его родителей в гараже. А на следующее утро мы с Твиком проснулись на кровати чертова Кенни Маккормика, которого не осталось и следа, будто бы его никогда и не было. А через пять минут Твик уже рассказывал мне, что пришел к Кенни после того как узнал, что родители накачивали его наркотиками. А когда еще через четверть часа мы вместе возвращались домой, и разговор плавно перетек с обсуждения того, какие его родители козлы, на то, какая охуенная вышла в субботу серия Красного Гонщика, я решил, что передо мной самый крутой парень во всем мире. И он должен стать моим лучшим другом. Но тогда я ещё не познакомился с великим и ужасным чувством первой любви. В тот день я познакомился с Твиком Твиком — предвестником этой сокрушительной влюбленности.

***

С того дня количество времени, проведенного вместе, удивительным образом возросло настолько, что клоповник под названием дом Маккормиков стал не единственным местом наших встреч. Твик не мог заявиться ко мне домой, потому что отцу никогда не нравились смазливые мальчики, а в прошлом году он и вовсе заявил, что я гей, только потому, что не привел домой ни одной девочки. Порой мне хотелось силком затащить Твика в дом и насильно засосать прямо перед ужинающей семьей. Триша бы громко засмеялась и апельсиновый сок комично полился бы из ее носа, мама закатила скандал, потому что отец хотел бы, чтобы она так отреагировала, а у того из раскрытого рта вывалился бы недожеванный кусок курицы. А я бы смеялся — долго-долго, до нестерпимой боли в ребрах — пока не получил бы по морде и следующую за этим полуторачасовую лекцию из гневных выкриков, которые я бы даже не запомнил. Я даже рассказал об этом Твику и он рассмеялся. А потом, конечно же, стал переживать и трястись, что мой отец узнает о нем и изобьет. Жуткий он параноик, этот Твик Твик. Но мне это даже нравилось — разбавляло серость дней. В общем, да, Такеры — те еще говнюки. Моя сестра старалась досадить мне при любом удобном случае или всячески подставить, а еще воровала мои сигареты для себя и Карен Маккормик. Мама призрачно улыбалась и словно никогда не была рядом, когда не повторяла заученные отцовские слова. А про отца и говорить особо нечего — неудачник без гроша в кармане. Отчужденность внутри семьи со стороны могла бы показаться жестокой, но лично меня устраивало скромное одиночество, так что, наверное, я смог бы смириться с отсутствием поблизости каких-либо людей. Особенно тех, кто вечно топит свои чувства и этим причиняет боль своим детям. Есть вещи, о которых обычно не говорят. Как, например, то, что в записной книжке мистера Донована несколько лет хранился номер замужней женщины из Норт-Парка, или то, что моя мама периодически закидывалась ксанаксом и спала целыми днями напролет. Никто из ее подруг никогда по-настоящему не интересовался, почему по ночам из дома их дорогой Лауры доносится шум, сын неделями гуляет черт знает где с известным на весь город наркоманом, а двенадцатилетняя дочь курит за школой. Они только смотрят. Настолько понимающе, что хочется набить всем морду.

***

На деле было не так много мест, в которых я мог бы зависнуть в моменты бегства. И Твик, конечно же, побывал в каждом из них. Мы часто и подолгу сидели на лавочке в парке, пока какие-то ублюдки еще в том году не растащили доски. Там открывался отличный вид на небо, и к кромке леса вела единственная заброшенная дорожка. Иногда там выпивали какие-то уроды вроде Трента Бойетта, раскидывали повсюду пустые банки из-под пива, бычки и прочий мусор, но мы все равно приходили на привычное место — Твик смотрел на небо, я смотрел на него и гадал, что могло вертеться в этой чудно́й голове. — О чем ты думаешь? — не сдержался я в одну из таких ночей. Пиво приятно холодило горло, развязывая язык и наполняя тело теплом и уверенностью. Твик задумался, и глаза его застлала пелена неведомых мыслей. — Я хотел бы отправиться в экспедицию по колонизации Марса, — выдал он, коротко улыбнувшись мне, а затем его глаза снова вернулись к черному небу, испещренному мириадами звезд. — Или ждать тебя здесь, на Земле, когда ты вернешься из самых дальних уголков Вселенной и подтвердишь все мои конспирологические теории, которые до тех пор яро отрицал, — Твик мечтательно прикрыл глаза. — О, хотел бы я увидеть твою рожу в момент осознания, что я все это время был прав. — Думаешь, я не стал бы специально рассказывать тебе сказки об инопланетянах? — Да, думаю, ты так и сделаешь, маленький лживый ублюдок, — улыбнулся он. — Нет-нет, Твик, зеленые человечки действительно существуют. Они ходят среди нас. Твик рассмеялся. — Они не зеленые, они серые, Крейг! Когда ты их встретишь, не забудь попросить у меня прощения, ладно? — хитро улыбнулся он. Твик любил говорить так, будто что-то обязательно произойдет, ему нравилось наделять слова силой и верой, словно эта мысленная мантра помогла бы ему облечь слова в реальность. А я почему-то верил в каждое его слово. Помимо этого он любил еще одну вещь — и я разделял эти чувства — а именно без конца друг с другом браниться и драться. В некотором роде это даже стало кредо наших взаимоотношений; привычкой, которая постепенно перетекла из яростных стычек в шутливые столкновения. В конце концов, с того момента, как кулак Твика врезался в мою щеку на заднем дворе школы под восторженный визг Эрика Картмана, из моих глаз полетели искры, а в ушах зазвенело, и началась эта странная связь. — В космосе холодно, тебе придется связать мне перчатки. — Потерпишь, придурок — хрюкнул Твик. — Скажи спасибо, что я зашил твою дурацкую шапку. — Спасибо. Твик удовлетворенно хмыкнул и слизнул с запястья каплю пролитого пива. Я засмотрелся. Зря.

***

— Я вот о чем задумался: настанет день, когда ты все-таки дашь шанс какой-нибудь втюрившейся в тебя по уши девчонке, она вдруг окажется той самой, и, — бац! — ты моментально забываешь обо мне, а я больше не могу спонтанно позвонить тебе посмотреть на рассвет или заявиться на порог вечером, чтобы поговорить обо всем, что в голову придет... Посреди ночи меня разбудил звонок Твика, и с того момента я был вынужден на протяжении получаса выслушивать его болтовню о том, что я променяю его на какую-то подружку. Это была его самая дурная привычка — звонить в период с двенадцати ночи до пяти утра, и я проклинал ее всем сердцем. — Меня и сейчас не шибко радуют звонки посреди ночи, — пробормотал я, широко зевая прямо ему в трубку. Но, конечно, у Твика не было ни капли совести. — И вот что странно, — проигнорировал меня Твик, а затем глубоко вдохнул, что означало, что сейчас на мою несчастную сонную голову польется тонна бубнежа. Дальше я уже не мог разобрать ни единого слова; я лишь периодически мычал что-то согласное, ожидая, когда же поток несвязного бреда окончится. Он всегда заканчивался довольно быстро, и Твик в конце концов признавал, что он накрутил себя, но в тот раз он уж больно долго не замолкал. В комнате было темно, лишь сероватый свет, выбивающийся из-за штор, намекал на скорый рассвет. Я посмотрел на часы и увидел неутешительную цифру четыре. Она еще долго будет преследовать меня в сопровождении с Твиковским голосом по ту сторону трубки, но именно в ту минуту я ненавидел ее, потому что мечтал лишь провалиться в сладкий сон. Я уже почти засыпал, а бросать Твика с его переживаниями не очень-то хотелось — я все-таки любил его, хоть и не знал этого тогда. Поэтому я выждал удачный момент и вставил нужное слово. Беспроигрышный вариант. — Ты же знаешь, Твик, я всегда буду рядом. И это был как нельзя удачный момент и удачные слова, потому что Твик внезапно замолк, переваривая их — характерное молчание, знаменующее мою победу над его тревогами. Я не врал ему, я говорил от всего сердца. Но если бы Твика не пришлось утешать, я бы никогда не осмелился произнести подобных слов — слишком чувственные для моей черствой натуры. — Значит, ничего не изменится? — осторожно спросил Твик. — Ничего не изменится, — уверенно ответил я. — Хорошо, это здорово, — я чувствовал его улыбку. — Хоть что-то должно оставаться неизменным до самого конца. Но вот когда наступит тот самый конец — не знал никто.

***

Следующий раз, когда Твик спонтанно позвонил мне ранним утром, наступил ровно через неделю с момента предыдущего разговора. Правда, в этот раз он решил не слишком сильно мучить меня и набрал чуть позже, однако комната все еще была погружена в непроглядную темень, а солнце даже не думало вставать. — Я тебя разбудил? — Представь себе, — прохрипел я сиплым ото сна голоса. Ответ поверг Твика в искренний шок. — Приспичило же тебе спать в такое время! — Думаешь? — Ну конечно! Я даже оцепенел на секунду, не веря, что Твик на самом деле не притворяется и действительно считает своим долгом поднять меня в самую рань — он знал, как я ненавидел пробуждение, будь то в четыре утра или двенадцать дня. — Вообще-то в это время спят все, Твик, — пробурчал я, переворачиваясь на живот и крепче обнимая подушку. — Но ты, конечно, исключение. Какой сейчас час? Четыре, пять утра? — Четыре двадцать пять, — деликатно поправил Твик. — И пропустить в такое время рассвет было бы полнейшим беззаконием с твоей стороны. Обычно я застаю его в одиночестве, но на этот раз решил поделиться с тобой, хотя ты скорее всего просто убьешь меня и с чистой совестью пойдешь спать дальше. На самом деле я долго размышлял, набирать тебя или нет, ведь ты как обычно начнешь ворчать в своей непревзойденной манере, в довершение называя меня самыми грубыми словами, которые только могут прийти в твою заумную математическую голову... В любом случае, я не позволю тебе, ленивому кретину, упустить хоть какой-то хороший момент в своей никчемной жизни, так что поднимай свою сонную задницу и подходи к окну. Я жду тебя! Твик замолчал, а я ничего не ответил. Я и не думал вылезать из-под теплого одеяла. Когда спустя минуту тишины Твик наконец понял, что попытка заставить меня подняться не увенчалась успехом, его голос приобрел угрожающие нотки. — Ты вообще знаешь, Такер, что с тобой случится, если я прямо сейчас не увижу твою физиономию в окне? — А ты знаешь, что у меня сейчас в руках автомат и я направляю его прямо в твое окно? — спросил я со всей серьезностью, на которую был способен в четыре двадцать пять утра, когда я невероятно хотел спать, а вовсе не быть разбуженным городским чудилой, чтобы посмотреть на рассвет. Я действительно целился в его окно, правда, никакого автомата у меня не было. Но для большей уверенности я сделал из пальцев пистолетик и направил в сторону его дома. Ужасно глупо, но, если честно, мне показалось это забавным. — Ты врешь! У тебя нет автомата, я бы его нашел, — запротестовал Твик. Я представил, как он насупил свои светлые брови и сложил руки на груди. — Откуда тебе знать? Может, я спрятал его где-нибудь. — Не может быть, я везде посмотрел. — А, вот оно что, ты рылся в моих вещах. Твик замолчал. Я злорадно улыбался в трубку. Один ноль в пользу Крейга Такера. — Н-нет, — раздался нервный голос. — Знаешь, мне плевать. И меня вновь встретило затяжное молчание. — Ты знаешь, что ты самый флегматичный ублюдок в этом гребаном мире? Я со вздохом перевернулся на бок, спиной к окну. Снаружи только начинали щебетать птицы, город готовился к пробуждению — вот-вот проснется и мама, начав готовить яичницу, которую я ненавидел, но все равно казалось, что мы с Твиком оба — единственные живые существа на целом свете, а весь остальной мир попросту застыл. — Что ты вообще делаешь в это время, чудик? — Рисую, — простодушно ответил Твик. — Так что, Крейг Такер, глянем как солнце встает в этот чудесное утро? Раздумывая с минуту и взвешивая все за и против, я все-таки, хоть и неохотно, но поддался искушению. Как будто мое тело действовало машинально, в противоборстве с разумом, молящим о возвращении к сладкому небытию. Пятки коснулись холодного пола, я поочередно разлепил оба глаза, и, неуклюже отодвинув занавеску, запрыгнул на подоконник. Я обнимал колени и смотрел на фигуру, возникшую в оконном проеме в доме через дорогу. Странный принцип для параноика — не пользоваться занавесками. Но сейчас я наблюдал за ним не по чистой случайности, а потому что Твик сам нашел со мной встречи — он стоял, обнимая себя одной рукой, и улыбался. Как мне казалось, потому что зрение у меня было в тот год скверное — у родителей не было денег на линзы, а заставить меня ходить в очках они смогли бы только через мой труп. — Ты же не против, что я разбудил тебя в четыре двадцать пять ради пятиминутного разговора, верно? — Нет, не против, и только попробуй повторить это в третий раз. И, кстати, — наш пятиминутный разговор затянулся. Я смутно видел его улыбку, хоть и с трудом различал размытое пятно вместо лица. Зато от моего взгляда не укрылось, как Твик вызывающе вскинул подбородок. — Ну как, стоит пары часов сна? — Да. Рассвет я тогда так и не заметил. Когда окончательно рассвело, я отправился на кухню, выпил стакан воды и нырнул обратно в постель. На часах стрелки указывали ровно пять пятьдесят девять. Засыпать почему-то стало особенно приятно, и я мягко провалился в сон, прижимая подушку к трепещущей груди.

***

Со временем ночные звонки стали нашей негласной традицией, однако Твик никогда не говорил о таких разговорах ни на следующий день в школе, ни вообще когда-либо. Никто за нашим обеденным столом в школе не знал. Мне нравилось эту чувство, будто нас связывала какая-то общая тайна, маленький секрет. В груди становилось теплее, когда я невольно допускал мысли о том, что в этом было что-то особенное, с гораздо более глубоким подтекстом. Наверное, все бы ужасно удивились, если бы узнали, каким в душе я был безнадежным романтиком. Твик звонил пару раз в неделю, и, хоть и не озвучивал этого, но я прекрасно понимал, что эти ночи он проводил наедине с бессонницей, а я, в свою очередь, оказывался единственным, кто помогал ему успокоиться своим присутствием. Но, конечно, я не был бы Крейгом Такером, если бы не ворчал каждый раз, когда поднимал трубку, гадая, сколько же на этот раз времени. — Ты говнюк, Твик, — простонал я однажды, едва различив сквозь полусомкнутые веки на ослепительном экране телефона два часа ночи. — А ты — просто чудо, Крейг, — хихикнул Твик. — Ты знаешь, что я тебя просто обожаю? В ответ я промычал нечто невразумительное, как было всегда, когда Твик делал мне комплименты. С другими людьми это не работало, я никогда не смущался. Все, что я делал — это моментально поднимал в их адрес средний палец или попросту игнорировал. Каков ублюдок. Но Твик обладал каким-то совершенно сверхъестественным обаянием.

***

С тех пор, как мистер Гаррисон вошел в выпускной класс с объявлением о консультации по профориентации, я почувствовал себя удивительно одиноким. Все в мгновение вокруг ока стали озабоченными приближающимися экзаменами и будущим, а Твик и вовсе — так непривычно часто начал пропадать из моего поля зрения, будто маленькая жёлтая молния с неискончаемым списком сугубо важных дел, что я словно бы по щелчку пальцев оказался абсолютно один в окружении толпы. Твик приходил домой сразу после школы, около двух часов, садился за стол и без промедления принимался штудировать учебник по английской литературе. Он работал усердно, забывая порой даже про кофе, а когда вспоминал — глотал жадно, как в последний раз. Потом он готовил новую чашку, зубря по дороге на кухню историю, ловко управляясь одной рукой с кофемашиной, а другой — с потрепанным учебником из школьной библиотеки. К четырем часам он открывал задачи по математике, карандаш не переставая шуршал по бумаге, а губы Твика без конца шептали только ему слышимые слова. За этим наступало время третьей чашки. В свободное время Твик подтягивал испанский, бубнил самые непонятные слова, надевал наушники, чтобы послушать аудиокниги на испанском языке, закрыв глаза и пальцем отстукивая ритм по колену. Твик горбатился над ворохом книг, не отрывая взгляда от плывущего перед глазами текста, а утром даже не жаловался на отсутствие сна. Я видел его редко даже в школе, а когда встречал — Твик с небывалой энергией рассказывал мне что-то на испанском, а я не понимал ни единого слова, но не возражал. Твику помогло бы это на предстоящем экзамене, так что я не мог жаловаться. Меня лишь расстраивало, что мы перестали нормально разговаривать. Иногда я просыпался посреди ночи и смотрел на телефон, думая, что это снова был Твик с его нелепыми звонками, которых я на самом деле очень ждал. Но Твик перестал мне звонить, и это был лишь сон.

***

Одним теплым майским днем я возвращался со школы, как обычно получив неуд, и мне удалось застать возмутительную картину: грузчики как раз забирали наше старенькое кресло, парочку пыльных шкафов и посудомойку, подаренную маме бабушкой на позапрошлый день благодарения. Стоя на тротуаре поодаль, я понаблюдал за тем, как вещи поочередно и безвозвратно исчезали в пасти грузовика и спросил стоящего рядом отца, зачем он распродал наши вещи. Тот нервно поправил свой красный галстук, пригладил его пару раз и наконец оставил в покое — прежде, чем мне захотелось вырвать его и затоптать, потому что я действительно ненавидел этот уродливый галстук. — Сдался нам этот старый хлам, — проворчал отец, будто я был десятилетним ребенком, задавшим фантастически нелепый вопрос. — Нам нужны средства, чтобы оплатить твой колледж. Ты ведь не собираешься делать это самостоятельно, верно? Ответить на это оказалось совершенно нечем, контраргументов не нашлось, и отец проводил мою удаляющуюся внутрь дома фигуру удовлетворенным взглядом.

***

Вперемешку с провалами на учебе и глубоким чувством одиночества в моей жизни происходило и что-то хорошее — например, причина, по которой у меня оказался календарь с морскими свинками. Это произошло спонтанной вечерней прогулкой. Мы с Твиком бродили по торговой улочке, его взгляд зацепила выцветшая вывеска комиссионного магазина, а на прилавке пылился нелепый прошлогодний календарь с изображением морской свинки, которая жевала травинку, на обложке. Твик прильнул к стеклу, его глаза в мгновение ока разгорелись знакомым огоньком непоколебимой решительности. — Когда-нибудь я стану миллионером и подарю тебе его, — зарекся Твик, и у меня не оставалось выбора, кроме как поверить ему. Я хотел спросить, обязательно ли ему нужно разбогатеть, чтобы купить дурацкий календарь за пять баксов, но я знал, как Твик любил все приукрашивать для вида, поэтому только спросил: — Зачем? Твик поднял голову и посмотрел на меня как на идиота. — Чтобы ты не забыл тот день, когда мы познакомились, очевидно же. Через четверть часа он рассказал мне, что собирается поступать в университет в Нью-Джерси — на расстоянии больше полторы тысячи миль от Колорадо. До его ухода оставалось чуть больше двух недель. Мне вдруг показалось, что я больше никогда не буду целым.

***

Через неделю, успешно сдав экзамен по испанскому, Твик заявился на порог с чем-то, упакованным в подарочную красную бумагу, украшенную белым бантиком. Наверняка это было его рук дело — Твик был тем еще рукодельцем, несмотря на перманентно дрожащие руки и хроническую неловкость. Я перевел взгляд с подарка, протянутого мне прямиком с порога, на застенчиво улыбающегося Твика. — Ну что? — спросил он, дрожа от нетерпения. — Что ты на это скажешь, а? Я задумался на минуту. — Даже не знаю... Где же ты достал гребаный миллион долларов? Твик только фыркнул на мою остроумную шутку и едва ли не пихнул подарок прямо в руки, а затем ретировался по якобы самым важным делами. Лишь сказал напоследок: — Захочешь поговорить — можешь смело звонить хоть в четыре двадцать пять. Я сразу понял, что это были его прощальные слова. Поднявшись в свою комнату, я распаковал календарь и повесил его ровно напротив кровати. Затем взял почти выдохшийся красный маркер и отметил важные даты — одиннадцатое августа, когда нас обоих притащило потусоваться у Кенни, и еще одну, особенно важную. Я жирно обвел ее и любовался еще с минуту. А затем добавил подпись — лучший день в жизни. Я смотрел на изображение двух морских свинок, спящих друг рядом с другом, и улыбался.

***

Когда Твик уехал в Принстонский университет, я и не думал, что буду так сильно скучать. Но он обещал приехать на рождественские каникулы, а красная отметина в календаре дарила чувство контроля, так что я не сильно предавался тоске. Хотя на деле единственное, чего я хотел — это просто продолжать тусоваться и ни о чем не париться. Проблема заключалась лишь в том, что я оказался единственным, кто не желал остепеняться и двигаться дальше. Скверные оценки и детский учет в местном управлении — вот и весь багаж на путешествие в поисках новой жизни. Никакое светлое будущее, никаких дикий тусовок с новой компанией в колледже — это была иная жизнь, не предназначенная для такого разгильдяя как я, живущего прошлым и непрерывно предающегося хандре. Твик был не единственным, кто стремился оторваться от Саут-Парка — постепенно начали разъезжаться все ребята, с которыми я поддерживал связь в школе. Токен отправился учиться в Лондон, сохранив с Николь отношения на расстоянии, хотя я никогда не думал, что это будет работать, и по лицам обоих понимал, что не был в этом единственным; Бебе умчала в Нью-Йорк с парнем на семь лет ее старше, чего никто не ожидал, тем более Клайд, ее бывший парень, который, в свою очередь, вообще чудом попал в список первокурсников в Денвере. Если бы не спортивные заслуги, он никогда бы не добился места даже в самом задрипанном колледже. Сам же я сдал экзамены на удовлетворительную оценку, но просто не мог думать о поступлении. Может, я сдал бы на отлично, если бы прилагал больше усилий и действительно жаждал достичь высоких результатов, но я просто не видел в этом смысла. Я не хотел стараться ради будущего, в которое не верил.

***

— Я знаю, что ты собираешься делать, Крейг. Мама сказала это за ужином, видимо, выждав удобный момент, когда отца не было дома. Она сказала это своим обычным ровным и низким голосом, может даже чуть более механическим, чем обычно, но в тот день мне казалось, что она выплюнула эти слова мне прямиком в лицо. — Напрасно ты думаешь, что это сработает. Это никогда не работает. — Откуда ты, черт возьми, знаешь? — я начинал раздражаться. Триша переводила подозрительные взгляды с меня на маму — и обратно. — Я знаю, — прошипела она, вскочив со стула. — И я твоя мать, Крейг. А ты — давно уже не ребенок. Она ударила кулаком по столу; Триша удивленно вздрогнула, а я не моргнул и глазом. Я знал, что она имела в виду. Я знал, что любая мать так отреагирует, но мне все равно было неприятно видеть слезы на ее глазах. Мама вышла из-за стола. Триша молча смотрела на меня с немым вопросом и толикой тревоги во взгляде, а я молча смотрел на нее, не давая никаких ответов. Мама вернулась спустя минуту с моим календарем в руках и разорвала его у меня на глазах. Ошметки листов приземлились у ее зеленых тапочек, она отвернулась и пару раз прошаркала ими, чтобы облокотиться о кухню и бездумно переставить кружки. Наверное, она просто не знала куда девать свои руки — в конце концов, ее сын собирался покончить с собой. — Ты не имеешь права поступать так со мной, — прорычал я сквозь зубы. Я наклонился и подобрал растерзанные убитой горем матери листы. Но даже несмотря на то, что я почти ничего не чувствовал, пока смотрел на две половинки этой проклятой обложки с морской свинкой, которая напоминала о Твике, в носу и глотке кололо. — Нет, это ты не имеешь права поступать так со мной, — мама резко развернулась всем своим хрупким туловищем, ее взгляд был потерянным и липким, когда она смотрела на меня, борясь с назойливой мыслью, вопрошающей о том, где же она все-таки оступилась. — Я никогда не просил тебя делать на чертово воскресенье блины по семейному рецепту или водить нас в церковь, целовать перед сном и прочее дерьмо, которое делают придурки вроде Брофловски. Сухой рот мамы раскрылся и тут же закрылся. — Я не просил тебя бросать кайф, потому что это был твой способ справляться с проблемами. Не спрашивал, почему у нас нет денег на чертов компьютер, который был у всех, кроме меня. Я даже Страйпи купил за подаренные бабушкой деньги! Я никогда ничего у тебя не просил. А теперь твоя очередь, потому что это, — я поднял ноябрьский лист и сжал его, — мой способ. Мама потуже закуталась в халат и сжала губы. В ее глазах промелькнул страх, но я уже развернулся на пятках и поспешно исчез в коридоре. — Пожалуйста, Крейг, — сжался ее голос, оглушив опустевшую кухню. — Что происходит, мам..? Я выбежал на улицу. Мороз ударил оплеухой и я пожалел, что не захватил куртку потеплее. Ту ночь я провел у Маккормиков, потому что Кенни никогда ни о чем не спрашивал. И я любил его за это. Я не злился на маму. И знал, что она не злилась на меня. Потому что она боялась.

***

Мне было четырнадцать, когда я впервые подумал о самоубийстве — вскользь, тут же забыв о нем. В шестнадцать эта мысль удивительно окрепла. А когда мне исполнилось семнадцать, я запланировал убить себя. За неделю до своего отъезда Твик сообщил мне дату нашего прощания и в тот же вечер подарил треклятый календарь. Твик был последним, что привязывало мое сознание к телу, а тело к реальности, поэтому позволить ему ускользнуть из своих рук я не мог. Но Твик был создан для того, чтобы рваться все дальше и дальше, и шагать по миру без оглядки, так что я не был в праве тянуть его за собой в пучину апатии и саморазрушения. Твик не подходил для короткого поводка, а иначе я и не мог, и вот мы здесь: я стоял на мосту через пару дней после скандала с мамой, покрасневшие пальцы одной руки приклеились к заледеневшим перилам, а вторая сжимала телефон. Я сверлил бессмысленным взглядом контакты в записной книжке, прикидывая, стоило ли прощаться хоть с кем-нибудь из них. Но они вырвались из этого места, а я — нет, и все это не имело никакого смысла. В какой-то момент мобильник известил о поступающем вызове, и я весь встрепенулся, едва не заставив его выскользнуть из руки и полететь с моста в ледяную воду. Пиксели складывались в короткое имя. Пар из моего рта обволакивал трезвонящий телефон, а я все боялся отвечать, пока палец как бы случайно не нажал на зеленую кнопку. Мы обменялись скромными приветствиями и одновременно затихли. — Неужели успел соскучиться по мне? — хмыкнул я в трубку. — Много чести, — фыркнул Твик, я почти увидел как его большие глаза задумчиво поднялись к потолку. — Я просто позвонил, поболтать ни о чем. Так... Что ты делаешь сейчас? Этим он и прокололся — своей простотой. Твик всегда был слишком сложным для понимания даже самых обыденных на первый взгляд вещей. Было еще одно важное правило — Твик никогда не поинтересуется вашими делами, пока ему действительно не нужно будет что-то узнать. — Тебе моя мама позвонила, да? По ту сторону раздался вздох. Голос Твика тут же упал. — Я настолько плохой актер? — он театрально ахнул, но я не повел и бровью. Я за версту чуял, когда он скрывал свои истинные эмоции, а делал он это практически всегда. — Не придуривайся и говори правду. Что она тебе сказала? От студеной реки веяло холодом, ледяной ветер гулял по мосту, закрадываясь под ветровку, но руки у меня дрожали по совершенно иной причине. Я обнял себя, удерживая оставшиеся крупицы тепла. — Да так, ничего интересного... Только то, что ты ушел из дома и на протяжении месяца планировал самоубийство. Всего-то. Голос Твика местами звучал неразборчиво, и мне приходилось вслушиваться, чтобы распознать то или иное слово. — Прошло три дня. — Что? — крикнул Твик в трубку. На окраине леса связь была очень плохая, его голос рябил и пропадал. — Прошло три дня с той даты, в которую я должен был покончить с собой, — крикнул я в ответ. Твик молчал. Мне успело показаться, что кто-то из нас случайно сбросил вызов или связь окончательно пропала, но тут он снова заговорил — четко и ясно. — Ты приедешь в Принстон на выходные? Здесь есть парочка ребят, с которыми мы иногда тусуемся, но ничего не сравнится с тем, как мы отрывались дома вместе. А еще тут ужасно жарко, так что не бери с собой теплые вещи. Для колорадцев тут настоящая парилка. А так мне нравится Джерси, тут довольно мило, несмотря на то, что говорил Картман. Тут не так уж и много рыжих. Да-да, я действительно думал, что тут будет куча рыжих, просто тьма тьмущая, только не смейся надо мной, ладно? — Твик. — Правда, в общежитие довольно стремное, а ты у нас чистоплюй, боишься микробов и все такое, но зато у меня хороший вид с балкона, довольно вместительная кровать и кофеварка «Delonghi», она осталась от прошлых жильцов. А еще я больше не разбрасываю по комнате грязные вещи, отмываю пятна от краски, правда не слишком усердно, и аккуратно пользуюсь пепельницей. Мне ее на новоселье сосед по комнате подарил, очень красивая, она бы тебе обязательно понравилась — черная вся такая, мраморная, я на ней нарисовал парочку созвездий, о которых ты мне рассказывал. Кассиопея, Геркулес и Малая Медведица. Вроде, — неуверенно добавил Твик. — Твик! — У этого соседа, кстати, над кроватью одна научно-фантастическая чушь, космос и все в этом роде. Его, кажется, Кевин Стоули зовут, если я ничего не путаю, тут столько народа, а у меня плохая память на имена, ну, ты в курсе. Думаю, вы бы с ним отлично спелись. Стартрек и все такое, да? Мне кажется, он твой потерянный брат, я серьезно. — Черт возьми, Твик, да послушай же ты! Он снова затих. Да так, что казалось, с концом бросил трубку. — Я не знаю, могу ли я просить тебя об этом, но... Боже, позволь мне остаться с тобой. Я хочу уехать отсюда, сесть на автобус в один конец. Ты можешь продолжать учиться, а я найду какую-нибудь работу, чтобы оплачивать квартиру, так что тебе не придется жить в вонючей общаге. А вообще, какая разница? Хочешь, будем жить хоть с чертовым нердом Кевином Стоули! Все что угодно, лишь бы свалить отсюда. — Крейг... Мое сердце замерло. Казалось, оно сейчас вырвется из груди, ведь ответ Твика должен был решить мою судьбу. Насчет три моя душа готовилась катапультировать. Раз... — Д-да? Два... — Ну наконец-то ты предложил! Боже, я так часто об этом думал. Я хотел предложить сам, но думал, что ты откажешь, что тебе на самом деле плевать, а тут ты предложил сам, и я безмерно счастлив. Ты даже не представляешь насколько! Три? — Что? Правда? Голос Твика дрожал от волнения, а я не мог поверить, что все, что он говорит реально. — Боже, сегодня же собирай свои нердовские вещички и садись в автобус! — завопил Твик, но тут же задумчиво пробурчал: — Хотя нет, сегодня ты, наверное, не успеешь, лучше будет завтра... Ты ведь не против завтра, да? Или сегодня? Как думаешь, ты сможешь... — Твик, — мягко перебил его я. — Я приеду, как только соберу свои вещи. Я чувствовал, как Твик улыбается в трубку. — Хорошо... Хорошо. А ведь все и вправду стало хорошо. Хорошо, потому что Твик ждал меня. Хорошо, потому что моя мама порвала этот чертов календарь. И, в конце концов, хорошо, потому что я не закончил свою жизнь как очередной пубертатный идиот, страдавший от неразделенной любви. И, может быть, даже если Твик никогда не полюбит меня так, как любил его я, моя жизнь не прервется собственноручно в нескончаемой череде страданий. По крайней мере Твик сумеет научить меня жить. И лучшим днем в моей жизни станет тот день, когда я не решился ее прервать.