>
30 октября 2023 г., 17:34
Примечания:
Все события выдуманы моим воспалённым мозгом, и если, вдруг, что-то не соответствует реальности или отклоняется от неё, забейте и просто плывите по течению моей вселенной)
– Алло, хён, я плохо слышу. Что забыл?
– Толстовку, – еле различимо за жуткими помехами слышит голос друга Юнги.
– Потом заберу, не буду возвращаться. Погодка жесть, хочу быстрее домой и спать, – выдыхает Мин и откидывает телефон на пассажирское сиденье. Перед глазами дворники бесполезно проезжаются по мокрому лобовому стеклу. Август в этом году, видимо, запомнится жутким праздником стихии. Порывистый ветер качает толстые ветви придорожных деревьев, крупные капли оглушительно тарабанят по крыше и капоту старенькой отцовской приоры. Полюбоваться пейзажем за окном Мину снова не удаётся – по дороге к дачному посёлку, в котором планировалось закутить на выходные в честь дня рождения друга, Юнги на заднем сидении мчался уже навеселе, а сейчас окрестности застилает мутная стена ледяного дождя.
Машина буквально идёт по воде, а Юнги далеко не Иисус, чтобы такими процессами успешно управлять. В глазах уже начинает рябить, и Мин на секунду зажмуривается, стараясь сосредоточить взгляд на расстилающейся впереди полосе тёмного асфальта, пока у самого капота не проскакивает что-то грязно-рыжего цвета. Секундный испуг обрывает что-то в сознании, и Юнги уже плохо понимает, что происходит. В оцепенении смотрит вперёд, по инерции давит изо всех сил на тормоз, выкручивает руль. Машина не поддаётся и летит в кювет. Всеохватывающая паника заставляет крепче сжать руки на руле и зажмурить глаза. Из горла вырывается истошный крик, голову резко простреливает. Юнги теряет ощущение собственного тела, его заменяет одна сплошная жгучая боль. Веки тяжелеют и закрываются. А по стёклам приоры, словно издеваясь, продолжают хлестать ледяные капли.
Чимином правдой ни с кем не собирается. Отчего-то это кажется таким сокровенным, что Юнги, лишней болтовнёй просто боится разрушить беззащитный домик со всеми чудесами и прячет его от чужих глаз за пазуху, поближе к сердцу. К сердцу, что за эти полтора месяца так и не отвыкло нещадно колотить где-то в висках, при каждой мысли о младшем.
Они провели с Чимином под одной крышей около месяца, и Юнги был уверен, что настолько привыкнуть к присутствию кого-то в твоей жизни за такой короткий срок невозможно, но вот он, потерянный и уставший, сворачивается на диване в позе эмбриона, прижимает к животу подушку и тихо стонет. Что же будет дальше?
Мысли об этом так тревожат парня, что ему нужно на что-то отвлечься, чтобы прийти в себя. Он подходит к книжному шкафу, скользит по нему взглядом – профессиональная литература, несколько детективов, классика и даже фэнтези, которым он любил зачитываться ещё в школе. Пальцы, пробегающие по цветным корешкам, непроизвольно ищут что-то другое. Из размышлений Юнги вырывает звонкий голос мамы, зовущей ужинать. В этот момент, она явно не ожидает увидеть взбудораженного сына, залетающего на кухню с внезапным заявлением:
– Мне нужно вернуться!
_______
Из долгого беспокойного сна вырывают голоса – глухие, плохо различимые, будто Юнги слышит их из-под толщи воды. Парень приоткрывает глаза, но это мало помогает – темнота не рассеивается, а голова начинает гудеть сильнее. – Он очнулся? – Не стой над душой, – доносится совсем рядом раздражённый женский голос, а лба касается что-то мокрое и холодное, – У тебя дел других нет? – продолжает ворчать она. Мин старается зацепиться за низкий голос, за ощущение прохлады на лбу, но снова проваливается в беспамятство._______
Во второй раз открыть глаза даётся легче. Тьма отступает, а бесформенные очертания предметов, наконец, выстраиваются в понятную картину. Юнги различает, обставленную старенькой мебелью, комнату: платяной шкаф, столик с ручной швейной машинкой, фикус ростом с полметра на стуле в углу. Волосы парня слипаются от пота, капельки влаги выступили на лбу и бледных щеках, дышит он медленно и с трудом, на языке привкус ужасной горечи, а тело ноет, будто его доставили сюда на пинках. Доставили… В память острыми осколками врезаются последние воспоминания. Отцовская машина, мокрая дорога, рыжее непонятно что под колёсами, тормоз в пол и жуткие капли. Теперь капель по стёклам не слышно. В этой комнате ведь есть окно? Наверняка. Юнги осторожно поворачивает голову влево, отмечая для себя две вещи: первая – окно здесь действительно есть, вторая – всё это время в комнате он был не один. У этого самого окна на небольшом кресле сидит молодой парень с книгой в руках. Мин размыкает сухие губы в попытке окликнуть его, но с языка срывается лишь что-то хриплое. Парень в эту же секунду отвлекается от чтения, откладывает книгу и торопится к кровати Юнги. – Тише-тише, – шепчет он, когда Мин снова было пытается что-то сказать и подносит к его губам кружку, что стояла на тумбочке рядом. Мин делает несколько глотков и чувствует разливающееся по телу приятное тепло. Жидкость по вкусу похожа на обычный чай, разве что с нотками каких-то ягод. – Спасибо, – уже увереннее говорит Юнги, разглядывая незнакомца перед собой. Парень, судя по всему, ненамного младше самого Мина, хотя серьёзное выражение лица делает его взрослее. Одет просто – свободные тёмные джинсы и серая рубашка в крупную клетку, поистёршаяся на рукавах, но явно очень удобная. Брови прикрывают, чуть вьющиеся на кончиках, пряди светлой чёлки, а карамельные глаза, выхватывая каждую рану, обеспокоенно бегают по телу пострадавшего. Сам Юнги осмотреть себя решается только сейчас. Опустив взгляд, натыкается на забинтованную от запястья до локтя левую руку, пытается пошевелить пальцами – неприятно, но терпимо. На второй бинта нет, лишь несколько рассечений и синяков, поблёскивающих слоем какой-то сероватой мази. Рёбра оказываются плотно зафиксированы марлевой повязкой, её подпачканные края дают понять, что под ней тоже нанесена какая-то смесь. Интересно, что с лицом? Юнги надеется, что оно не выглядит, как месиво. – А вы кто? – спохватывается Мин. Выходит не особо вежливо, но парень напротив вроде не реагирует, касается тёплой ладонью лба Юнги и одобрительно качает головой. – Меня зовут Чимин. Я нашёл вас в машине после аварии. Вы помните, как вас зовут и что вообще произошло? Юнги заторможенно кивает, ещё раз прокручивая в мыслях всё, что случилось до пробуждения. – Мин Юнги, – отвечает он. – Это хорошо. Главное, что голова в порядке, а остальное до свадьбы заживёт – так бабушка сказала. Это она вас лечит. – А вы? – А я ей помогаю немного, – жмёт плечами Чимин. Снова поит Юнги этим ягодным чаем и встаёт с кровати. Мин чувствует, как с этой стороны уходит приятное тепло и непроизвольно морщится. – И да, – у самой двери вдруг оборачивается парень, – Ко мне можно на «ты», – и улыбается так ярко, что у Юнги холодеет в животе… так, как никогда раньше. – А теперь отдыхайте, вам нужны силы, чтобы восстанавливаться, – говорит он, осторожно прикрывая за собой дверь. Тихие шаги за ней вскоре рассеиваются, оставляя после себя лишь звенящую тишину комнаты, освещаемой закатным солнцем. Эта пустота давит на помутнённое сознание Юнги, ясные мысли перекрывает рой бесконечных вопросов. Мин устало прикрывает глаза и, спустя несколько минут, снова проваливается в сон._______
На следующий день в комнате появляется та самая бабушка, о которой говорил Чимин. Невысокого роста старушка в льняном тёмном платье, на её плечи накинут пуховый платок, а седые волосы под ситцевой белой косынкой убраны сзади в причёску. Её взгляд кажется хмурым, она задаёт Мину пару вопросов о самочувствии и больше не говорит с ним. Юнги думается, что она, в отличие от своего улыбчивого внука, дружелюбной совсем не выглядит. Но парень прекрасно может понять её негодование, тем более, если Чимин притащил его в дом без её ведома. Женщина поит Юнги из той же кружки, только теперь на языке не ягодный чай, а горьковатый настой, с бьющим в нос, запахом трав. А после меняет ему повязку на голове. Перепачканный кровью старый бинт на тумбочке заставляет парня невольно охнуть. Но старушка невозмутимо качает головой, бросает на ходу «жить будешь» и скрывается за дверью. Чимин приходит уже вечером. Говорит, что попросил соседа трактором вытащить машину Юнги и пригнать к ним на задний двор, выкладывает на прикроватную тумбочку его потрёпанный бумажник, паспорт и мобильник. Экран, усыпанный десятками кривых трещин, включаться отказывается – разрядился в ноль или совсем отправился на покой. Желания разбираться, если честно, пока нет. Чимин ещё раз осматривает его раны, интересуется делами, рассказывает что-то о хорошей, впервые за две недели, погоде и о какой-то клюкве, что уже созрела. Снова садится читать в кресле у окна. Мин бездумно шарит взглядом по потолку и, не выдерживая вновь накаляющейся тишины, просит Чимина читать вслух. Так проходит ещё несколько дней. Юнги большую часть времени спит, ощущая постоянную слабость в теле. Бабушка с каждым днём заходит всё реже, Чимин же – стабильно по несколько раз. Помогает придерживать тарелку и ложку из-за того, что слабые руки Юнги потряхивает. Заставляет пить горькие настои, ободряюще улыбаясь. Говорит немного, но каждый день старается рассказать что-то новое и хорошее, чтобы старший не хандрил. Читает вслух, периодически выслушивая размышления Мина на тот или иной момент, тихо посмеивается на его ворчания о наивности главных героев и особо не спорит. Вечерами наносит на раны смесь из деревянной ступки, приготовленную бабушкой, согревает и растирает его дрожащие худощавые пальцы, пока Юнги украдкой залипает на опущенные длинные ресницы, изящные скулы, чуть обветренные бледно-розовые губы. В выходные (Юнги снова начал ориентироваться в датах и времени) к нему заходят только по крайней необходимости – покормить, проводить до ванной. В остальное время даже шарканья тапочек за дверью не слышно – и младший, и бабушка куда-то уходят. Только ближе к ночи дверь со скрипом приоткрывается, и к краю кровати осторожно проходит Чимин. Его мокрые после душа волосы поблёскивают в свете ночника, а лицо, видимо от горячей воды, покраснело. Выглядит он довольным, принёс хорошие новости – бабушка разрешила снять повязку с головы. Чимин тянет за кончик аккуратно завязанного бантика и в несколько ловких движений стаскивает бинты. Крови на этот раз почти нет – Юнги с облегчением выдыхает. – Я твоей бабушке, кажется, не очень нравлюсь, да? – вдруг начинает Мин. Он вообще-то не собирался это обсуждать, но мелькнувшее чувство тревоги, что Чимин сейчас уйдёт и снова оставит его в чёрных лапах тишины, заставляет начать разговор с первого, что пришло на ум. – С чего ты взял? – усмехается парень. Выуживает из кармана штанов прозрачный пузырёк зеленоватой жидкости, капает содержимое на ватку и проходится ей по краям раны на голове. Немного пощипывает – Юнги страсть как хочется пищать, но держится он стоически и лишь шипит тихонько сквозь зубы. – Смотрит она больно грозно, — продолжает между тем он, – не разговаривает со мной. – Не забивай голову, ей и так немало досталось, – прыскает Чимин, нарочно ткнув пальцем в лоб старшего и заставляя того возмущённо ойкнуть, – Дело не в тебе, бабушка в целом посторонних не жалует. Её в деревне многие побаиваются, за глаза колдуньей называют. Зато чуть что случится, не скорую ждут, не в больницу едут, а сразу к бабушке за помощью. Странные. Чимин поднимается с кровати под изучающий взгляд Мина, молчит, возится с какими-то склянками на комоде, но уходить вроде не собирается. – Ты, получается, тоже колдун? – А что, боишься? – хмыкает младший, выгибая бровь. – Нет, – ни секунды не задумываясь, выпаливает Юнги. – Тогда не спрашивай. – Ну а всё-таки, – не унимается старший, – Может, есть у тебя какая-нибудь способность? Будущее предсказывать или типа того? Повязку с головы, кажется, рановато сняли – она ещё не в порядке, иначе не смогла бы додуматься до чего-то подобного. И Юнги, где-то на подкорке, отчётливо понимает, какую ахинею несёт, но Чимин не создаёт образ слишком обычного человека, по крайней мере, в его сознании. – Ага, ещё порчу могу снять и мужа в семью вернуть, и всего за две пятьсот. – Издеваешься? – Да, прости, – Чимин, вероятно, старается держать лицо, но губы против воли всё равно растягиваются в издевательской улыбке, и он отпускает ладони старшего. Юнги совсем не обижается, оглядывает руки, ощущая, как последняя волна приятных покалываний покидает их, и прыскает себе под нос с собственной глупости. Дьявольски улыбаться Чимин тактично перестаёт, но на лице его по-прежнему играют шкодливые искорки, как после удачной детской проделки. – Я не хиромант, Юнги, и не экстрасенс. Моя бабушка – потомственная травница, а я ей просто помогаю, – жмёт плечами Пак и наливает морс для старшего. Тонкие пальцы всё ещё плохо слушаются, но Юнги настойчиво тянется обхватить кружку, чувствуя приятный холодок её стекла. – Понятно, – отзывается он, делая первый глоток. Младший неизменно спешит поддержать, не давая сладковатой жидкости расплескаться. – Разочарован? – хмыкает он, поглядывая чуть исподлобья. – Нет, вовсе нет. Думаю, ты и без этого очень крутой. – Надо же, – Чимин насмешливо вскидывает золотистую бровь. Пристальный любопытный взгляд заставляет Юнги растеряться. – Ну да, – бурчит он в кружку, – Многое знаешь, многое умеешь. Ты добрый и… И ты спас меня. Это намного круче, знаешь ли. Внимательные глаза напротив кажутся ещё темнее. Мин чувствует, как каждую его клеточку охватывает странным жаром, и ледяная кружка в ладонях совсем не помогает охладиться. Пушистые ресницы Чимина еле заметно дрожат, он сидит совершенно неподвижно, будто даже не дышит. Юнги же, наоборот, глубже тянет носом спасительный воздух, умоляя всевышнего, не зайтись снова хриплым кашлем. Никто из них не знает, сколько времени проходит, прежде чем эту полночную тишину разрезает громкое причитание тётушки Пак из кухни. Она ворчит о позднем времени и о том, что Чимину завтра, вообще-то, рано вставать. Поэтому младший срывается за дверь, едва ли не растеряв пузырьки и ватки, с которыми приходил. Юнги, неотрывно смотрящий ему вслед, в полной растерянности падает на подушки, прижимая ладони к пылающим щекам._______
Следующим утром Чимин заходит снова, ведя себя вполне непринуждённо. Мин, стараясь выхватить на его лице всё до мельчайших подробностей, жаждет узнать, был ли он также смущён тем, что произошло прошлой ночью. Раскрыть себя Пак не позволяет. Приносит завтрак, и вместе с Юнги, что сегодня уже увереннее орудует ложкой, радуется новому шагу на пути к выздоровлению. Проверяет как заживает ссадина на лбу и меняет бинт на левом запястье, наматывая новый потуже. – Кстати, пока не забыл, держи, – говорит Пак и протягивает старшему мобильник какой-то старенькой модели. На таких, обычно, из развлечений только «Змейка» и забавно пикающие при каждом нажатии клавиши. Хотя толку от него сейчас действительно больше, чем от набитого функциями, зато так и не включившегося, айфона Юнги. – Не смотри так, это бабушкин, она им почти не пользуется. Позвони родителям, друзьям. Тебя, наверняка, ищут. – У вас тут есть связь? – удивляется Мин. За все дни он не удосужился этим поинтересоваться. Как странно, что его это даже сейчас не особо волнует. – Даже интернет. А ты думаешь, мы тут до сих пор с палками за мамонтами гоняемся? Видишь эту штуку на потолке? – указывает он на стеклянный плафон, – Электричество, – с видом старого мудрого профессора дебильных наук, продолжает стебаться Чимин, – Круто, да? Юнги беззлобно закатывает глаза. Чимин прекрасен в своей игривости и театральности, а каждая их шутка в сторону друг друга абсолютно лишена серьёзности. Мин легонько пихает кулаком младшего в плечо, дразнит «умником» и подхватывает его заливистый смех. Чуть позже Пак снова приносит ступку с бабушкиной чудо-мазью и, втирая её осторожными движениями, разминает холодные пальцы старшего. – Можно спрошу? – решает утолить свой интерес Юнги, и, дождавшись лёгкого кивка парня, продолжает, – Ты давно здесь живёшь? – Ага, с детства почти. Они разговаривали каждый день. Чимин охотно делился с ним мыслями о кино, музыке, книгах, народной медицине и другими интересами, но почти никогда не рассказывал о своём детстве. Любопытный нос Мина не мог оставить это без внимания. – А где твои родители? – Погибли, когда мне было десять. С тех пор, я всё время с бабушкой, – несмотря на то, что он произносит это спокойным тоном, в голове Юнги ответ отдаётся оглушительным ударом. – Мне жаль. – Они… разбились на машине. Мин чувствует, как чужие руки на его собственных, замерли. Глухой удар в голове снова становится до ужаса чётким. Юнги озаряет. С таким же ударом отзывалось его собственное напуганное сердце, когда он выкрутил руль в последний раз. С таким же ударом его неуправляемая машина в тот день слетела с дороги. С таким же ударом его тело толкнула вперёд неимоверная сила, за мгновение до того, как он потерял сознание. – Я, когда нашёл тебя там у дороги, подумал, что это знак. Раз уж, я никак не в силах был спасти своих родителей, то может, смогу помочь тебе? – голос Пака остаётся ровным, и лишь судорожно поджатые губы выдают его беспокойство. – Теперь, я, кажется, понимаю, почему ты со мной так возишься, – глупости слетают с языка старшего, хотя он и сам не понимает, откуда они берутся. Верит ли этим глупостям сам Юнги? Он поднимает голову, встречаясь с нечитаемым взглядом напротив. – Дурак. Ничего ты не понимаешь, – выпаливает младший, поднимаясь с кровати в попытке уйти. Юнги хватает его за рукав почти инстинктивно. – Прости, – вырывается у него так резко, что Пак непроизвольно вздрагивает, – Прости. – За что? – растерянный Чимин выглядит смешно и трогательно, несмотря на всю свою красоту. – За то, что дурак. Только не уходи из-за этого, ладно? Пак рвано выдыхает, качая головой. – Пирог с капустой будешь? – его губ касается добрая усмешка, – Бабушка испекла. Ночью Юнги впервые ощущает странное давящее чувство внутри и долго не может заснуть, поглядывая на телефон, оставленный Чимином на тумбочке. Мин знает, родители его не ищут. Дозвониться до дома с пляжа, на котором они сейчас греют косточки – целая проблема, да и дёргать их во время заслуженного отпуска совсем не хочется. Почему-то, идея набрать или написать кому-либо из друзей, тоже не кажется Юнги хорошей. В голове рождается тысяча причин не возвращаться домой прямо сейчас, и пронизывающей взгляд Чимина сегодня, мелькает отчего-то, одной из первых. В его доме, заботы о работе давно вытеснили чувство семейного тепла и уюта, которое Юнги, за недолгое время, смог снова обрести здесь. С решением, что он вполне заслуживает отдохнуть от городской суеты и хоть ненадолго почувствовать себя снова ребёнком, Мин сильнее кутается в одеяло и закрывает глаза. Телефон на тумбочке остаётся нетронутым._______
Юнги морщит нос и натягивает мягкий плед повыше, прикрываясь от лучей яркого солнца. Утренняя суета за окном не позволяет снова погрузиться в сон. Соседский пёс поднял лай, где-то вдалеке гудит бензокосилка, а петух горланит прямо под окнами. Жизнь здесь всегда начинает кипеть чуть ли не с рассветом – Юнги привык. Он протяжно зевает, высовываясь из-под одеяла, железная кровать под ним отзывается противным скрипом пружин. Ступню всё ещё неприятно потягивает, но в целом, Мин чувствует себя хорошо. Его давно уже не мучают головокружения, перед глазами всё чётко и ясно, руки, благодаря стараниям Чимина и волшебным смесям его бабушки, снова слушаются, синяки потихоньку сходят, а ссадины заживают, покрываясь корочкой. Мысль об этом тянет за собой ворох других. Юнги безусловно рад, что снова может передвигаться без чьей-либо помощи и не душится назойливым кашлем на каждом вздохе. Но перспектива скорого возвращения домой не приносит былого воодушевления, и Юнги чувствует себя полностью растерянным. Невыносимость оставаться наедине со своими мыслями вынуждает подняться с постели и покинуть пустую комнату в поисках спасения. Ему нужен кто-то прямо сейчас. К большому разочарованию, ни Чимина, ни бабушки в доме не оказывается. На плите ароматно томится ещё тёплая кастрюля с кашей, на столе под салфеткой обнаруживаются ломтики ржаного хлеба и литровая банка парного молока. Молоко Юнги с детства не любит. Даже когда Чимин от кашля приносил ему кружку горячего с маслом и мёдом – долго отнекивался. Правда, потом под уговаривающим взглядом Чимина, всё же пил – морщился, давился, как маленький, но пил. А сейчас открещивается от него, как от дитя сатаны, закидывает в рот кусочек хлеба, лежащий рядом и прикрывает всё салфеткой, как было. В фильмах всегда учат заметать за собой следы. Корочка приятно похрустывает на зубах, пока Юнги изучающе осматривает просторную комнату. Кроме своей спальни и ванной, он мало что видел в этом доме. Пару раз Чимин помогал ему выйти на крыльцо, проводил через эту кухню и коридор, но так быстро, что в памяти Юнги, кроме поскрипывающих половиц и стойкого запаха трав, совсем ничего не успело отпечататься. Сейчас всё было также. Пол под ногами в особо шатких местах скрипит, а лёгкие заполняет душистый аромат. Под потолком на прочной бечёвке подвешены пучки сушившихся трав, Юнги из них узнаёт только ромашку и веточки полыни рядом. На тумбочке в углу, наряду с посудой, покоится старая керосиновая лампа, которой уже вряд ли пользуются, расписные разделочные доски и пара эмалированных бидонов. Полки заполняют различные ступки и кувшины, а также баночки, подвязанные тесёмкой, услужливо хранящие семена, цветки и листья. – Ты чего там вынюхиваешь? – насмешливый голос за спиной заставляет вздрогнуть и неуклюже обернуться. Чимин в своей клетчатой рубашке и стёганой жилетке стоит, прислонившись к косяку входной двери и сложив руки на груди. Под его хитрым прищуром Юнги тушуется, будто его и правда застали на месте преступления. – Эм, ничего. Попить вышел. – Повезло, что бабушка по грибы ушла, а то схлопотал бы от неё, за то, что шаришься там без разрешения, – ухмыляется парень, – Это всё она собирала, ну и я немного. – Круто, – поражённо выдыхает Мин, снова оглядывая бесчисленное количество лекарского провианта, – Здесь от всего есть? – В целом, да, – младший на секунду задумывается, поджимая губы. Пальцы Юнги пробегают по стенкам стеклянных баночек на ближней полке и выхватывают одну и общего ряда. Измельчённое содержимое желтоватого цвета интригует, и руки сами тянутся стащить тесёмку. – А вот этого лучше не делать, – спохватывается Пак в попытке остановить любопытного гостя, – запах неприятнейший. Чимин смешно морщит нос, который, видимо, засвербело от одного только воспоминания об этой траве. Он снимает жилет, цепляя по пути его на вешалку, подходит к Юнги и аккуратно, точно гранату с сорванным кольцом, высвобождает пузырёк из широкой ладони старшего, отставляя на полку повыше. – Ох. А эта? – вертит уже следующей склянкой перед его лицом Мин. Крохотные цветочки сиреневого цвета заполняют её стеклянное дно, – Хорошо пахнет? – Открой, – неожиданно хрипло раздаётся прямо над ухом, вызывая тысячи острых разрядов по всему позвоночнику. Юнги, словно под гипнозом, без права на ослушание, снимает крышку. В нос ударяет пряный аромат, приятный и завораживающий, заставляя вдохнуть его полной грудью снова, и чувствовать, как сладостная нега растекается под кожей. Юнги опьянён. Только чем это вызвано больше – пленительным запахом или ещё более пленительным изучающим взглядом, стоящего так близко Чимина? – Это вербена. Хорошее жаропонижающее и главный ингредиент многих приворотных отваров, – говорит Пак, не сводя с лица старшего прожигающих глаз. Мину стоит немалых усилий удержать склянку в руках и не дать ей разбиться на десятки осколков о деревянный пол. Он крепче стискивает на банке длинные пальцы. Хватается за неё, как за единственный спасательный круг, не дающий окончательно утонуть в Чимине, в его близости, его тёплом дыхании, которое Мин ощущает буквально на своей щеке, в изящных ладонях, что тянутся сейчас к его собственным, выхватывают крышку и закрывают доступ к чудесному растению. Волшебный запах закупоривается под стеклом, но ноги Юнги по-прежнему не держат. Вербена здесь вовсе не причём. – И как? Работает? – Не знаю, – жмёт плечами младший, – Проверять пока не приходилось. Юнги тяжело выдыхает, прикрывая глаза. «Понятное дело, – думает он загнанно, – ты и без неё прекрасно справляешься». Когда глаза распахиваются, он снова видит перед собой совершенно обычного Чимина. Тот занят перебиранием сливы в небольшом металлическом тазике. Серьёзен и сосредоточен, как и всегда, лишь изредка бросает взгляды на старшего, только совсем другие – совершенно невинные. Куда подевался хитрый лис, минуту назад державший беззащитную душу Мина в своих цепких коготках? Нет, он всё ещё здесь и всё ещё держит, пряча победный оскал за простодушной улыбкой._______
Белёный потолок комнаты уже рябил в глазах, поэтому оторваться от постели, было для Юнги сродни чуду. В первый раз, когда Чимин, поддерживая, проводил старшего на крыльцо, ждал минут пятнадцать, пока Мин с наслаждением глотал чистый текучий воздух. Оставаться в четырёх стенах после такого, казалось нетерпимым, так что процесс выздоровления заметно ускорился, и Юнги принялся вдыхать новые прелести деревенской жизни. С большим интересом прогулялся по двору, словив несколько любопытных соседских взглядов. Под нескончаемое хохотание младшего, боязливо кормил козу, возился с кроликами, успел даже устроить переполох в курятнике, пытаясь добраться до яиц. Разбил тогда, к слову, всего одно, и взъерошенный, с кучей перьев в волосах, но безмерно гордый за самого себя, вручал полную корзинку Чимину, пока тот, заливаясь смехом, одаривал его аплодисментами и похвалой за усердие. А когда обосновался и во дворе, рискнул напроситься с младшим в лес. Педагоги говорят, что возраст «почемучки» у ребёнка наступает в три года, Юнги с этим, видимо, немного опоздал, заваливая Чимина по дороге бесконечными «что?», «зачем?», «как?» и «от чего?» аж в девятнадцать. Пак, как олицетворение вежливости и ангельского терпения, старается отвечать на все. – Ты про все травы всё знаешь? – Нет, это вряд ли. – А как вот это растение называется? – Сныть. – Она отчего-то помогает? – От пьянства. – Кхм, понял. А это отчего? – От болтливых спутников. – В смысле? – Это осот, Юнги – сорняк. Но если ты не перестанешь трындеть, я тебя им накормлю. Лесная поляна простирается далеко вперёд зелёным покрывалом. Лето в этом году выдалось на редкость прохладным, не скупясь на затяжные дожди, так что, несмотря на календарный август, изрядно пожелтеть и посохнуть мало что успело. Чимин, закатав рукава бежевого пушистого свитера, ловко орудует секатором, срезая стебельки тысячелистника, увешанные белыми корзинками мелких соцветий. И так гармонично смотрится во всём этом живописном пейзаже, что Юнги, как не старался себя пересилить, вновь и вновь возвращает к нему пристальный взгляд. Сам он удобно устраивается на пригорке у большого дерева неподалёку от младшего, перебирая ленивыми пальцами сорванные рядом травинки. Колючий утренний ветер, несмотря на тёплую одежду, ползёт по спине и рукам, вынуждая тоже занять себя чем-нибудь, дабы согреться. Цветочное обилие в небольшой низине сразу подкидывает интересную идею. Последний раз Юнги плёл венки из цветов ещё ребёнком, с мамой на их старой даче, но талант ведь не пропьёшь, Мин по крайней мере очень на это надеется. Несколько порций благого мата ускоряют процесс создания шедевра флористики, а восхищённые глаза Чимина, и то, как венок идеально умещается на его светлой макушке, становятся лучшей наградой за все старания._______
Поздним вечером Юнги выходит на крыльцо. В нос ударяет свежий запах ночной улицы. С недавних пор, когда передвижения перестали быть проблемой, Мин чувствует острую необходимость проводить перед сном время на воздухе. Промозглый ветер пускает толпу мурашек по коже, и Юнги ёжится, покрепче обхватывая себя руками. Присаживается на ступеньки, поднимая глаза к звёздному полотну чёрного, как смоль, неба. В городе он столько звёзд в жизни не видел, и вряд ли увидит, разве что где-нибудь в планетарии. Парень помнит, как маленьким таскал из кабинета отца книгу с большими и красивыми снимками планет и созвездий, усаживался к маме на колени и просил почитать. Перелистывал тонкими пальчиками глянцевые страницы под мамин голос и восхищённо разглядывал иллюстрации. А сейчас вот они все – самые настоящие, прямо над ним. Ещё ярче, ещё лучше и красивее. Так близко, что кажется, протяни руку – и с лёгкостью достанешь до них и сорвёшь, точно яблоко с ветки. Новый порыв ветра заставляет вздрогнуть, но Юнги лишь пониже натягивает рукава толстовки, пряча в них покрасневшие от холода ладони, и блаженно прикрывает глаза. Покой нарушает протяжный писк откуда-то из кустов. Юнги пристально вглядывается в темноту высокой травы у забора, свет уличного фонаря сюда почти не достаёт, и Мин может уловить только чьё-то отчаянное копошение под большими листьями лопуха. Любопытство берёт верх, и парень, прихрамывая, бредёт к забору. Раздвигает мешающие кусты, обнаруживая, наконец, источник звука. Крикливый пушистый комочек, ступая лапками без разбору, путается в траве. Юнги протягивает ладони, освобождает маленького пленника от усиков вьюна и тащит на крыльцо получше разглядеть. Котёнок возится в больших ладонях, цепляясь коготками за рукава, чтобы не свалиться. Мин почёсывает его за ушами, рассматривает чёрные пятна на макушке и спине, ерошит мягкую шерсть и замечает небольшую рану на задней лапе. Мало ли где жизнь успела потрепать. А котёнок всё тычется холодным носом в запястье, прикрывает свои глаза-бусины и, наконец, замолкает. Дверь за спиной распахивается, по старым половицам шаркают тапочки, и Юнги чувствует, как на его плечи опускается тёплая куртка. – Бабушка говорит – воспаление лёгких одними травами сложно вылечить, – хмыкает Чимин, поправляя куртку на чужой спине, и усаживается рядом, – Чего это у тебя тут? – Да вот, нашёл мелкого у забора. Котёнок разлепляет глаза и снова протяжно пищит, пытаясь подняться на лапы. Выходит неуклюже, и он плюхается мохнатым пузом, повисая на руках Мина. Чимин заливисто смеётся и тянется погладить макушку непослушного комочка. – Соседской кошки, скорее всего, – говорит он, перебирая тёмную шёрстку на его загривке, – Они их топят обычно, а этого, видимо, кошка спрятала, ну или потеряла. – Что делать с ним будем? Твоя бабушка вряд ли обрадуется ещё одному незваному гостю, – усмехается Юнги. – Почему же? Животных она любит больше, чем людей. – Значит, вероятность успеха есть? – Ну, если я его принесу, а не ты, то вполне. – У него рана, – говорит старший, передавая котёнка в руки Чимина, – Найдётся в вашем арсенале что-нибудь и для фауны? Чимин снова очаровательно улыбается, поднимается со ступенек, перехватывая котёнка поудобнее и протягивает руку Юнги. Мин, не теряясь, тянет свою в ответ. Заледенелая ладонь безумно контрастирует с чужой ещё тёплой, но Чимин и бровью не ведёт, лишь сильнее стискивает пальцы и тянет старшего за собой в дом. К огромному облегчению, оставить нового жильца бабушка всё же разрешает, с условием, что все обязанности по уходу за ним будут на Чимине. Смотрит косо на расплывшиеся в глупых улыбках мины двух парней, отмахивается от кучи благодарностей и признаний в любви и уходит спать. Чимин отбивает старшему пять и, с самодовольным «я же говорил», подмигивает. Юнги чувствует, как разбивается на тысячи частей, скатываясь бесформенной кучей к ногам Чимина. В горле застывает жалобный скулёж. Он выпустит его, только многим позже, когда один в своей комнате бессильно уткнётся в подушку. А сейчас, пока котёнок хлюпает молоком в небольшом блюдце, они вместе делают заживляющее снадобье. Юнги глазам не верит, когда получает в руки баночки, что разглядывал утром. Но Чимин на полном серьёзе расставляет перед ним всё, что потребуется, рассказывает по ходу, в каком соотношении смешивать тысячелистник и зверобой для примочки, помогает отварить в ковшике ягоды калины и мягко улыбается, наблюдая, как старательно Мин толчёт их в ступке. Они накладывают смесь на рану, бинтуют лапу и укладывают котёнка в коробку с тёплой подстилкой на дне. Пак шутит, что Юнги теперь тоже колдун, старший смеётся в ответ и думает, что для Чимина и чёртом лысым быть готов, если тот попросит._______
С каждым днём Юнги чувствует в себе всё больше сил. Нога перестаёт донимать неожиданной простреливающей болью, а тремор рук сходит на нет. С тугой повязкой на рёбрах парень тоже прощается. Приятным сюрпризом становится вернувшаяся возможность полноценно дышать. Губы размыкаются в жадном вдохе, приятно наполняя лёгкие кислородом, и Юнги ощущает себя средневековой девицей, которой после всех приёмов, наконец, удалось вытиснуться из корсета. М-да… Жёсткие, конечно, в то время были стандарты красоты, зато какие осанки у всех на загляденье, явно не чета сколиозу и вечно больной спине Юнги. Тьфу… Это всё Чимин со своими историческими романами вслух. Говорит, Юнги после травмы что-то серьёзное, в духе детективов или ужасов нельзя. А такие романы в самый раз – волнительно, но не настолько, чтобы грузиться. Зато теперь Мин грузится, и не самыми, как можно заметить, адекватными вопросами. В отличие от своего бестолкового спасителя, котёнок бредовыми идеями не мучается и в доме Паков обживается вполне беззаботно. Дремлет в коробке только первый день, теперь же носится по всей избе, путается в ногах, обнюхивает каждый уголок. Днём, пока Чимин занят, трётся возле Юнги, руки царапает, грызёт шнурки его толстовки, а ночами сворачивается клубочком под боком Пака, убаюкивающе урча. Имя непоседе выбирали долго. Искали, спорили, тянули жребий – в итоге сошлись на Цапе. Все остались довольны, даже бабушка втянулась. Дразнит, правда, иногда «наглой мордой», чтобы не зазнавался, а в остальном, вполне уживаются. Когда мышей ловить начнёт, и вовсе подружатся. В общем, полная идиллия, правда, только днём. Ночами, когда телевизор выключается, бабушка перестаёт греметь посудой на кухне, все обмениваются пожеланиями доброй ночи, и двери захлопываются – Юнги остаётся один на один с собой. Пьёт до две кружки успокаивающей душицы, кутается с головой в одеяло, но засыпает с трудом. Часы до рассвета и нового дня, где можно снова закружиться в суете, тянутся мучительно долго. А мысли из головы никуда не уходят, да и не уйдут. Мин злится на самого себя, шепчет проклятия и слова о собственной никчёмности, изо дня в день собираясь с силами, чтобы позвонить. К щекам подступает жар, а истерично бьющаяся в грудной клетке тревога, которую Юнги так отчаянно топил в бабушкиных отварах, в разговорах с Чимином и его мягкой улыбке, снова подступает к горлу. Телефон, любезно предоставленный младшим, жжёт руки, и Юнги раз за разом отбрасывает его в ящик, задвигает с грохотом и привычно прячется под подушку. Он знает, что ведёт себя, как ребёнок или страус, который чуть что, суёт свою бестолковую голову в песок, но пересилить себя не может._______
Юнги всегда относил себя к категории людей «сделаю что-то, когда петух в одно место клюнет». Что ж, с петухами в деревне обычно проблем не возникает. Для Юнги свой нашёлся и, фигурально, разумеется, даже клюнул – к концу недели, когда в доме Паков затеялась генеральная уборка. Пора было готовиться к осени, определять закрутки в погреб, перебрать и выбросить совсем пожухшие и непригодные к использованию травы, разложить для сушки свежие, только собранные. Чем и занималась тётушка на кухне, возлагая ответственность за другие комнаты на парней. Чимин, отважно забравшись на табуретку, снимает с карниза занавески, носит вёдра с водой для влажной уборки, пока Юнги, обложенный кучей книг, восседает на кровати, ворча что-то недовольно себе под нос. Несмотря на всё рвение помочь и бесконечные уговоры, что он уже в порядке и вполне способен сделать что-то более существенное, младший нагружает его только стопкой учебников и тряпкой. Спорить с Чимином бессмысленно, а геройски выхватывать вёдра у него из рук – глупо. Мин прекрасно понимает это, хоть и не чувствует себя особо полезным, протирая корешки старых книг. Новых у них было немного – Чимин чаще читает электронные. Так что большинство из тех, что Мин сейчас от скуки перелистывает, датированы годами, когда мама Юнги ещё даже не планировала, что у неё когда-нибудь будут дети. Желтоватые сухие страницы приятно хрустят под кончиками пальцев, взгляд выхватывает отрывки ровно напечатанных строк – это те самые романы и повести, что они читают с Чимином по вечерам. Губы трогает едва заметная улыбка, которую Юнги спешит спрятать от младшего рукавом шерстяного свитера. Свитера Чимина, к слову. Изучая очередное произведение, парень вдруг обнаруживает кое-что занимательнее любовных метаний главного героя – между страниц покоится чёрно-белая фотокарточка молодой девушки. Её светлый сарафан в горошек чуть развевается на ветру, чёрные густые волосы заплетены в косы, а смешливый взгляд направлен прямо в камеру. Снимок очень старый и заметно стёрся по краям, но Юнги ловит знакомые черты лица и узнаёт в красивой девушке бабушку Чимина. А когда показывает карточку Паку и видит его яркую улыбку, лишь убеждается в своей правоте. Закрадывается интерес посмотреть и другие их семейные снимки, о чём парень тут же сообщает младшему. Чимин обессиленно вздыхает, доставая альбом из ящика комода. Говорит, что здесь фотографий немного, большинство лежит в коробке где-то в бабушкиной комнате, но сейчас хватит и этого, иначе уборка затянется до ночи. Юнги соглашается, с любопытством ожидая, пока Пак с альбомом усядется напротив него. Полистать не даёт, сам выбирает нужные снимки, протягивая их старшему. На немой вопрос в глазах Мина, смущаясь бурчит, что там много его детских фотографий, на которых он выглядит глупо и не всегда совсем одето. Показывает ещё несколько карточек бабушки, фото с каких-то общих семейных встреч, даёт всё же парочку своих – совсем карапуза в окружении игрушек и уже постарше – с начальной школы. Юнги кажется, что Пак с тех пор мало изменился, конечно, он вырос, юность забрала забавные пухлые щёки, но искренний горящий взгляд и яркая улыбка, безусловно, остались теми же. Последний снимок неожиданно вызывает у Мина смешанные чувства. С фотографии на него снова смотрит малыш Чимин, но на этот раз не один – на диване с обеих сторон кроху за ручки поддерживают его родители. Внутри Юнги что-то сильно сжимается, в памяти всплывает почти идентичный этому снимок в тёмной узорчатой рамке, что висит в гостиной его собственного дома. На нём двухгодовалого Мина в ярком зелёном комбинезоне по бокам также обнимают мама с папой. Юнги – эгоист. Знает, что всегда им был, ведь вполне беззаботная жизнь и родители, уделяющие почти всё время семейному фармацевтическому бизнесу и компенсирующие недостаток внимания сыну дорогими подарками, это позволяют. Такой расклад никогда никого не беспокоил, но в данный момент Мин чувствует, что переходит границы. Он еле ощутимо поглаживает пальцами яркое фото, пока Чимин, листая альбом дальше, воодушевлённо рассказывает о своём добром и сильном отце, о красивой и нежной маме, о вкусных ужинах и совместных походах в кино по выходным. Юнги плохо представляет, насколько ужасным было в одночасье всего этого лишиться. К горлу подкатывает вязкий ком, и Мин поднимает взгляд на младшего. В глазах Чимина нет слёз, только отголоски тоски и светлой грусти, он хранит эти воспоминания так, как умеет, с тёплой улыбкой на лице. И Юнги не может не улыбнуться в ответ, впервые за прошедший месяц осознавая, насколько успел соскучиться по своим родителям. Волна спокойствия и лёгкости лишь на мгновение прокатывается по измученному нутру, влеча за собой шторм пострашнее. Юнги чудовищно ошибся – легче не стало. А место окутывающей тревоги, заняла настоящая вина._______
На следующий день Юнги решается позвонить. Перебирает потёртые клавиши старенького аппарата, тянет побольше воздуха в лёгкие и замирает под долгие гудки. Басовитый голос в трубке спустя несколько секунд, привычно отзывается деловитым «слушаю». Мин звонит отцу, номер матери набрать не решается. Вероятнее всего, она разволнуется, и, как обычно в такие моменты бывает, начнёт хлопотать и рассеянно трещать так, что запутает и без того сбитого с толку Юнги. Парень решает оставить эту участь папе, сейчас ему важнее просто отчитаться по фактам. Голос отца поначалу кажется встревоженным, но мужчина не перебивает, внимательно выслушивает историю и о разбитой машине, и о чудесном спасении, правда бурчит что-то еле разборчивое об обязательном МРТ и рвётся приехать сразу же после работы. Гонять уставшего отца, да ещё и затемно, не хочется, поэтому Мин отнекивается, заверяет, что вполне нормально может провести здесь ещё день. На этом и сходятся. Звонок завершается, и Юнги с громким выдохом отбрасывает телефон на кровать. Он чувствует себя, словно выжатый лимон, кажется, даже хуже, чем в первые дни после аварии. За окном во дворе мелькает макушка Чимина, и по пальцам Мина снова расходится неприятная дрожь, он сжимает их в кулаки так, что ногти царапают нежную кожу ладоней. Досчитать до десяти, закрыть глаза, восстановить дыхание – Юнги один такой поехавший, или вся эта чепуха действительно никому не помогает? Но возможность проверить, вряд ли представится, поэтому Юнги старается выбросить эту мысль из головы, хватает ветровку со спинки стула и быстрыми шагами устремляется на улицу. Чимин сидит на скамейке с веточками вереска (Юнги теперь наученный) в руках. Старательно счищает сиреневые цветочки и листья с побегов, забавно морща нос, и раскладывает их по тканевым мешочкам. Юнги с тяжёлым сердцем присаживается рядом. – Что делаешь? – Мин был бы не против получить на день рождения книгу «Как правильно заводить разговоры и не выглядеть идиотом», но пока старается справиться своими силами. – Отделяю всё от стебельков, чтобы хранить удобнее было, – отвечает младший, – А что с лицом? – обеспокоенно хмурится он, – Что-то болит? – Нет, всё нормально, – Юнги безбожно врёт – его сейчас вывернет наизнанку. Только зря бабушкин запас душицы переводил. Чимин очевидно не верит, но лезть с расспросами не пытается, наоборот, взгляд отводит, начиная снова возиться с растением. – Слушай, у нас завтра вечером в деревне праздник. Хочешь, мы могли бы сходить… И Юнги бы выкрикнуть сейчас облегчённое «да», улыбнуться во все тридцать два и закивать, как китайскому болванчику, потому что хочет. Потому что праздник. Потому что вдвоём. Губы младшего размыкаются, но виноватый тон Мина пресекает все попытки сказать что-либо ещё. – Чимин, я позвонил родителям. Мой папа приедет за мной завтра. Юнги физически больно от того, как потухают в этот момент глаза Чимина. Он старается скрыть опустившиеся плечи и растягивает губы в улыбке. Не верить настала очередь Мина. – Ох, ну это же здорово. Поедешь домой. Ты разве не соскучился? – Не знаю, – честно признаётся Мин, – Я чувствую себя немного странно. Немного? Юнги не мешало бы ещё раз посмотреть значение этого слова в словаре. Чимин понимающе кивает, и взгляд его вмиг становится таким осознанным, таким взрослым и понимающим. Возвращая Мина во времена, когда он, крохой, зарёванный приходил к отцу, жаловался на мальчишек во дворе, на строгую воспитательницу в детском саду и остальные проблемы вселенского масштаба. Папа своими большими карими глазами смотрел также проницательно, шептал успокаивающие слова и давал из вазочки на столе самую вкусную конфету. Вот только Юнги давно не малыш, да и Чимин далеко не отец, даже не ровесник, а видит и знает в этой жизни, кажется, даже больше, чем кто бы то ни было. – Ты всё правильно сделал, – говорит он и тянется к запястью Мина, поглаживает большим пальцем кожу, задевая манжету ветровки, – Нельзя было заставлять их волноваться. Всё будет хорошо. С тобой много чего произошло за такой короткий период, тебе просто нужно это переварить. Ты справишься. – А ты? – странный вопрос слетает с губ почти инстинктивно. Юнги и сам не знает, что именно имел в виду. А ты справишься? А ты сам уже переварил? А ты веришь, что всё будет хорошо? И это ещё не все «а ты?», что вертятся теперь в голове старшего. – А что я? Не стоит меня недооценивать, я же всё-таки колдун, – хмыкает парень, выпуская из руки запястье Мина. – Чимин, – выпаливает Юнги в отчаянной попытке перехватить его ладонь, но Пак отстраняется, спешно собирая готовые мешочки. – Мне нужно идти. Думаю, бабушка меня уже заждалась._______
Говорят, нет ничего хуже, чем ждать и догонять. Догонять Юнги было некого, а вот ждать, причём кое-кого конкретного теперь приходится. И ожидание это Мина совсем не прельщает. Время до приезда отца не идёт, оно беспощадно летит, только и успевай поглядывать на часы. И чем ближе стрелки, минута за минутой, двигаются к указанному сроку, тем сильнее в Юнги разгорается желание эти часы разбить вовсе. Покидать это место не хочется, по крайней мере сейчас – факт. Но факт этот в своём сознании приходится задвигать куда подальше. В городе его ждёт жизнь, ждут обязанности. В конце концов, испытывать гостеприимство Паков, кажется уже наглостью. Никто не обязан терпеть чужого человека в доме целый месяц, и Мин всем сердцем благодарен тётушке, что та вообще не выставила его раньше. Он думает об этом перед сном, заливая в себя очередную кружку настоя, скорее уже в качестве ритуала, нежели действительно для успокаивающего эффекта. Вечер вообще проходит странно, и в странностях этих теряется чувство прежнего уюта. Они с Чимином почти не остаются наедине, мало говорят, лишь иногда бросая друг другу вымученные улыбки, пока делают что-то, порученное бабушкой. За эти дни он впервые видит младшего таким потерянным и ловит странное удовольствие от того, что Пак огорчён его отъездом не меньше. Психопат. Поспи, может, пройдёт? Не проходит. Жуткого напряжения в доме не замечает или мастерски игнорирует только бабушка, продолжая как обычно хлопотать по дому – вполне резонно, для неё после этого дня мало что изменится. Это Юнги королеву драмы из себя строит, будто на войну собирается, а не в родной дом. От этой мысли хочется треснуть себе по лбу, но Мин лишь раздражённо хмыкает под нос, размешивая ложкой в чае гречишный мёд, что так любезно, каждый раз всем в кружку подкладывает бабушка. От её предложения взять что-нибудь с собой, парень поначалу тактично отказывается, соблазняясь только парой баночек сливового варенья – родителей угостить. Недовольная таким раскладом, женщина собирает сумку без лишних глаз, впихивая её в руки Юнги. Треплет смоляную макушку, с пожеланием хорошей дороги и наказом впредь быть внимательнее за рулём, накидывает пуховый платок на плечи и, с большой корзиной наперевес, уходит в лес. Говорит, горец ждать не будет. Юнги провожает её взглядом до самой калитки, сжимая ручки, позвякивающей банками сумки. Всё-таки, и с этой сварливой дамой они успели притереться. Шум мотора у калитки доносится ближе к полудню. Юнги, сглотнув подкативший к горлу ком, обнимает обеспокоенного отца, отдаёт свои припасы и просит несколько минут подождать. Чимина он застаёт на кухне – тот, ничуть не смутившись вернувшегося Мина, рассматривает в окно, как отец Юнги закрепляет буксировочные тросы на их автомобилях. Чувство неправильности происходящего окатывает ушатом ледяной воды. Юнги до зуда в пальцах хочется разгладить морщинку, залегшую у младшего на лбу, но притронуться к нему он не решается. – Мне пора, – начинает Мин робко. Чимин, не отводя взгляда, коротко кивает. – Спасибо тебе за всё. – Ты говоришь мне это раз десятый, – добродушно качает головой младший, и уголки его губ подрагивают в подобие улыбки. – И в сотый скажу, – пылко возражает Мин, делая шаг навстречу, но быстро одёргивает себя, опуская взгляд и неловко кашлянув. Он всегда будет чувствовать острую необходимость благодарить Чимина за всю помощь, за каждую улыбку, подаренную старшему и за действительно счастливые дни, проведённые здесь. И Юнги очень надеется, что Пак поймёт это сейчас и без слов. Понимает ли что-то Чимин или нет, остаётся загадкой. – Подожди, – бросает он на ходу, скрываясь вдруг за дверью комнаты, отведённой Юнги. Появляется он также стремительно, как и исчезает, только уже не один – прижимая к себе сонного и явно недовольного внезапным беспокойством, котёнка. – Я хочу, чтобы он остался у тебя, на память, – произносит он, осторожно укладывая Цапку в руки смущённого Мина. – Позаботься о нём, – улыбается Чимин, почёсывая за ушами ласково мурчащего питомца. – Обещаю. – Я вообще-то котёнку это говорил, – усмехается Пак, заставляя и без того растерянного старшего, потерять голову. Их пальцы соприкасаются на шёрстке, посылая дикие разряды по коже, и Юнги не может отказать себе в порыве взять небольшую ладонь младшего в свою. Глаза напротив распахиваются шире, но напуганным Чимин совсем не выглядит – сжимает руку крепче, пробегаясь большим пальцем по чужим костяшкам. – Береги себя, – выдыхает он, прикрывая глаза, и наклоняется к Юнги близко-близко. Задевает его губы своими, едва ощутимо и сразу же отстраняется. Сердце Мина на шумном выдохе ухает вниз. Он не сразу замечает, как размыкаются их ладони, наблюдая заворожённо за краснеющими кончиками ушей Чимина. Если бы он издал сейчас хотя бы звук, подал голос в неуверенной просьбе остаться… Но Чимин молчит. Их одёргивает только сигнал отцовского автомобиля. – Иди, – шепчет младший, и Юнги не смеет ослушаться._______
– Сынок, ну наконец-то! Мы так переживали! Вернулись, а тебя нет. Что произошло? – Долгая история, мам. Может, чаю попьём? Ты сливовое варенье любишь?_______
– Мин Юнги, объяснитесь, почему вы отсутствовали столько времени? – Ох, профессор, даже если расскажу, всё равно, не поверите._______
– Чувак, я тебе обзвонился. Ты куда пропал? – Ромашками лечился. – Пробухал что-ли весь месяц? – Нет, но эффект почему-то такой же._______
Дни идут, и жизнь Юнги возвращается в прежнее русло. После пройденного по настоянию родителей обследования, ничего критичного не выясняется – кости целы, лёгкое сотрясение. Ссадины уже сошли, на память о том дне остаётся лишь кривоватый шрам на лбу. Мин проводит много времени на учёбе, встречается с друзьями, начинает бегать по вечерам в небольшом сквере у дома, закупается в аптеке сушёной душицей в термопакетиках и, словно помешанный, цедит настои ночами, подолгу засиживаясь на кухне с Цапой на руках. Это дарит чувство призрачного, совсем мимолётного покоя. Юнги расслабляется, пропуская тёмную шёрстку между пальцев, и проваливается в беспокойные, но яркие сны. В них всегда тепло, в них всегда распускаются цветы и бегут прозрачные реки, в них всегда пахнет лесом и спелыми ягодами, в них всегда ярче солнца улыбается один и тот же человек. На бесконечные расспросы друзей и однокурсников о внезапном исчезновении, Мин отшучивается, сочиняя истории одну нелепее другой. Делиться_______
Внутри, крепким узлом, скручивается предвкушение. Юнги ёрзает на заднем сидении, безбожно ковыряя кожу вокруг ногтей – дурацкая привычка, обостряющаяся, когда он нервничает. Кончики пальцев покалывает от необъяснимого страха, того самого, что врывался в мысли Юнги по ночам, когда он снова и снова вспоминал запах засушенных трав, скрипучую кровать, прохладные вечера на крыльце и горящие янтарным пламенем глаза Чимина. Страха, что ничего из этого на самом деле и не было, так, больная фантазия, галлюцинация на фоне травмы головы. И сейчас, на просёлочной дороге, он не увидит знакомого указателя, продуктового магазина на въезде и деревенского домика с резными наличниками, ставшего за месяц таким привычным и дорогим. Но из переноски, на сидении рядом, доносится протяжное скучающее «мяу», и губ Юнги касается мягкая улыбка – всё же не фантазия, не сон. Существует дом, существует скрипучая кровать, существует и Чимин. За окном машины нескончаемым потоком проносятся ветвистые сосны. Мама щёлкает кнопкой проигрывателя в поисках любимой песни. Недовольное ворчание отца вызывает искренний смех, и Юнги, отвлекаясь, немного успокаивается. Воздух деревни такой же свежий и густой, каким его запомнил Юнги. Губы вновь трогает лёгкая улыбка, и он, окрылённый этим чувством дежавю, выскакивает из машины, едва она успевает затормозить у нужного забора. – Тётушка, – кричит он, замечая бабушку Чимина во дворе. Плечи её дёргаются от неожиданности, и до ушей Мина доносится недовольное ворчание. – Кому там не терпится миской по затылку отхватить? – ругается старушка, наконец, оборачиваясь на незваного гостя. Её взгляд явно смягчается, и выглядит она скорее удивлённой, а значит, миской всё же никому не прилетит. Юнги приветливо машет, переминаясь с ноги на ногу. – Здравствуйте, это я. – Да вижу. И откуда же тебя, такого красивого к нам опять занесло? – В гости приехал, – пожимает плечами парень, – Не рады? – Да что ты? Сейчас из юбки выпрыгну от счастья, – хмыкает она в своей привычной манере, но замечая пристыженный взгляд, качает головой и добродушно улыбается, – Да ладно, иди сюда. Ребяческая радость озаряет лицо Юнги, и он падает в её распахнувшиеся объятия, смыкая руки крепче. – Как твои дела? Как здоровье? – уже теплее интересуется женщина, поглаживая его плечи. – Всё хорошо, спасибо. А я к вам не один, кстати, – тушуется парень, когда слышит захлопывающиеся двери машины за спиной. Боже, он чуть не забыл про родителей, – Знакомьтесь. Он представляет их друг другу. Мама пожимает старушке руку и начинает тараторить благодарности. Следом материализуется отец, нагруженный пакетами с гостинцами и бабушке ничего не остаётся, кроме как пригласить всех в дом. Юнги чувствует неловкость и снова увеличивающуюся вероятность опасной встречи миски с его затылком, но тётушка, к счастью, держится довольно дружелюбно. Сажает всех за стол на кухне, отвечает на бесконечные расспросы мамы, заваривает чай и даже делится по секрету некоторыми особенностями его приготовления. А Юнги всё не может усидеть на табуретке, то и дело подскакивая на каждый шорох из комнаты. Крутится у сдвинутых на дверном проёме занавесок, не решаясь за них заглянуть. Почему же Чимин не выходит? – Ох и лис, – качает головой госпожа Пак, пока парень ненавязчиво (как ему самому кажется) отирается у двери, – Да не высматривай без толку, нет его дома. – А где же он? – Так морозцы первые ударили, бруснику собирать самая пора, он в лес ушёл. – Давно? – Да уж давненько. Юнги поджимает губы, бросает наспех родителям «я скоро» и выскакивает за дверь. – Куда рванул, заполошный? – Сынок, заблудишься! Слышит он вслед голоса бабушки и мамы, но не собирается останавливаться. Хлопает старенькой калиткой и несётся в сторону леса. Он был там с Чимином лишь однажды, а гением мама не родила, так что ориентироваться по солнцу или мху на пеньках тоже не представляется возможным. Определённо, Юнги заблудится там быстрее, чем успеет об этом подумать. Но он и не думает – бежит, посматривая иногда под ноги, чтобы ненароком не упасть. Оступается на опушке, но держится на ногах и тормозит, завороженно вглядываясь вдаль. С невысокого пригорка, с плетёной корзиной наперевес, спускается Чимин. Отряхивает свои тёмные джинсы и поднимает голову, сталкиваясь глазами с Мином. Оба делают ещё несколько шагов и застывают в метре друг от друга. Юнги шумно выдыхает, пытаясь успокоить заходящееся в истерике, то ли от бега, то ли от парня напротив, сердце, и беззастенчиво разглядывает Чимина. Всё такой же, как в каждом его сне, в каждом воспоминании, но теперь совсем реальный. Моргает часто и теребит свободной рукой полы своего огромного бежевого свитера, Мин помнит его приятную мягкость под кончиками пальцев. Лёгкий ветер играет с его вьющимися светлыми прядями, за это время они успели стать чуть длиннее, но Юнги так даже больше нравится. Пак смотрит в ответ, как и в их последнюю встречу, нежно и робко, а с губ срывается тихое: – Ты. Безумная мысль налететь и без лишних слов сжать в объятиях бьётся на подкорке сознания. Господи, он так скучал. Но Юнги не решается, прикрывает глаза на секунду, собирая остатки самообладания и застенчиво улыбается. – Привет. Мои родители кучу подарков вам с бабушкой привезли. Она их сейчас чаем поит, а они у неё про травы всё расспрашивают. Заинтересовались и говорят, что хотят применять их в производстве. Думаю, они поладят, – неловко пожимает плечами парень, закончив тараторить. От мамы что-ли понахватался? – Здорово, – уголки губ Чимина дёргаются в подобии улыбки, и он снова замолкает. Это выбивает почву из-под ног, Юнги теряется, бегая глазами по лицу напротив в поисках ответов. – Не скучал что-ли? – спрашивает Мин, – Я всё это время только о тебе и думал. Чимин роняет корзинку из рук, по грязной земле рассыпаются десятки тёмно-красных ягод. Лучистые глаза распахиваются в неверии, и парень срывается с места, обнимая крепко Юнги за шею. Мин смыкает руки на спине Пака, с блаженством зарываясь лицом в мягкие волосы. Чимин тычется носом ему куда-то в шею, мажет губами и шепчет лихорадочно: – Я думал, что ты больше не вернёшься. – Ну, умники тоже иногда ошибаются, – хихикает Мин. Младший хмурится картинно, бодает его лбом и снова горячо обнимает. Чужое прерывистое дыхание пускает толпы мурашек по спине Юнги. Он чувствует, насколько сильно влип, но пока Чимин так отчаянно жмётся к нему, всё это кажется правильным. Они простоят ещё немного в тишине, под последними лучами тусклого осеннего солнца, наслаждаясь этой близостью. Обменяются смущёнными взглядами, безуспешно стараясь скрыть пылающие румянцем щёки, и соберут всю рассыпанную бруснику. – Идём, – позовёт Мин, взяв его за руку по дороге с опушки, – Цапка тоже по тебе соскучился._______
Рандеву в конце октября на чужом сеновале – вряд ли хорошая идея, но пока дом оккупирован родителями, выбирать не приходится. Ночной воздух холодит лицо и открытую шею, сено немного колется, но Юнги, сплетая пальцы с Чимином, вечера лучше, чем этот, за все девятнадцать лет, точно не вспомнит. Он смотрит на ясное небо, поглаживая ладонь младшего и не видит, скорее, чувствует расцветающую на его губах красивую улыбку. Звёзды над головой становятся, кажется, ещё ближе. Прежний Юнги наверняка посчитал бы их свет самым превосходным, что ему когда-либо удавалось наблюдать, Юнги настоящему же, эти холодные огни кажутся такими нелепыми и не идущими ни в какое сравнение с теми, что он видит в янтарных глазах Чимина. Он думает об этом, пока младший кончиками пальцев изучающе скользит по его собственному лицу, касается бровей, щекотно пробегается по скуле, оглаживает крохотную горбинку на носу, согревая его озябшие губы горячим дыханием. Оно рваное и частое, но такое притягательное, что колотящееся сердце Юнги невольно подстраивается под его странный ритм. – Прости, что я так долго, – тихо шепчет Мин, позабыв, что они, наконец, наедине. Голос чудится каким-то чужим, но Юнги слишком сосредоточен на чужих подрагивающих пальцах на своём лице, чтобы заострять на этом внимание, – Нужно было уладить дела с учёбой, разобраться с преподами насчёт пропусков. Да и родители всё не могли выгадать время на выходных. Меня ведь теперь одного никуда не отпускают. Снова, как маленький, – усмехается старший, – Но я с ними обязательно поговорю. Постараюсь вырываться к тебе как можно чаще. Юнги чувствует, как рука Пака вдруг замирает на его щеке. Чимин будто прислушивается к чему-то внутри себя, ища подвоха. Но его нет. Сейчас, в эту самую минуту, и только с ним, Юнги так опасно обнажён и открыт, словно оголённый провод. Чимин смотрит в раскосые глаза, в самую их глубину, и ему определённо нравится то, что он там видит. Уголки губ Пака чуть растягиваются, его горячая ладонь опускается на шею старшего, обводит плечо, замирая у самого сердца. – А летом, на все три месяца, устроюсь здесь к кому-нибудь на работу, чтобы твоя бабушка не считала меня нахлебником. Я, правда, мало что умею, но буду учиться. Для разнорабочего сгожусь. Здесь же всегда нужны люди, правда? – Мин выпаливает это на одном дыхании, ощущая особую смелость, пока чужая рука на груди так завораживающе двигается в такт каждого его вздоха. Неожиданно Чимин тихо смеётся. – Юнги, подожди, не торопись. Вряд ли такие твои жертвы понадобятся. – Почему? – тёмные брови хмурятся в недоумении, – Ты думаешь, я это всё несерьёзно? – Нет-нет, – качает головой младший, приподнимается на локтях и садится. Озадаченный взгляд Юнги прожигает спину, и он, наконец, оборачивается, чтобы несмело продолжить, – Я лишь хочу сказать, что, возможно, и сам смогу приехать к тебе летом. – Правда? – Мин следом подрывается с места, – Подожди, а бабушка? Она не против? Ты уже обсуждал с ней? Хочешь, мои родители помогут её уговорить? Им она явно больше доверяет, чем мне. – Да остановись же ты! – уже вовсю забавляется Чимин и обхватывает ладонями щёки взбудораженного парня, – Просто послушай. Ты же помнишь, что на следующий год я собираюсь в универ? Задумавшись, Юнги нерешительно кивает. Теперь он вспоминает, Пак говорил об этом ещё в самые первые дни их знакомства. Парень закончил школу в этом году, но поступление в университет пока отложил. Решил хорошо подумать, чем действительно хотел бы заниматься и помочь бабушке ещё какое-то время. – Так вот, теперь я точно знаю, куда хочу поступать. Бабушка одобрила. Если всё получится, буду жить в общежитии и часто-часто заглядывать к тебе в гости, пока не надоем. – Но, когда ты… – мысль обрывается, сбиваемая постепенным осознанием всего происходящего. – У меня было время подумать, – младший пожимает плечами и отводит смущённый взгляд, – Я же всё-таки надеялся, что ты приедешь. Сердцу Юнги вдруг становится тесно в своей же груди. Недоумение на лице сменяет совершенно дурацкая широкая улыбка. Не в силах унять накативший прилив нежности, Юнги отчаянно прижимается губами к его, совсем замерзшим. Целует так, что у самого голова идёт кругом, задыхается в этой близости, чувствуя, как смело и трепетно отвечает ему Чимин. – Ты невероятный, – шепчет Мин исступлённо, когда они отрываются друг от друга. Чимин звонко смеётся, запрокинув голову. Его припухшие от долгого поцелуя губы восхитительно блестят в свете полной луны. Юнги роняет их обратно на сено и прижимает младшего к себе, потираясь носом о его плечо. – Ты, правда, ради меня собирался остаться здесь работать на всё лето? – спрашивает Пак, вплетая пальцы в смоляные волосы. Перебирает растрепавшуюся чёлку, откидывает пару прядей назад, обнажая кривоватый розовый шрам на лбу и невесомо проводит по нему. – Правда. – И кто ещё из нас невероятный? – бормочет младший, оставляя поцелуй на кончике носа Мина. Они лежат, тесно прижавшись друг к другу, Юнги греет руки под шерстяным свитером Чимина, подставляясь его приятным прикосновениям, и не хочет больше думать ни о чём, кроме них, потому что нет в мире большего спокойствия и ясности, чем то, которое он, наконец, после стольких недель, снова чувствует теперь.
