Disaster

— Дост-кун, ты в порядке? Так побледнел, словно кто-то умер…или же? — шатен громко засмеялся, опрокинув голову назад, забинтованная рука прикрыла глаза. Он пытался скрыться. Эта привычка, как и все его привычки, невероятно бесит.       Достоевский поднял пустые злые глаза на своего соседа: сквозь стекло он казался еще более отравляющим и мерзким. Его аура проникает через щели стеклянного куба, и Федору было нечем дышать. Дазай. Дазай. Дазай. Он никогда этого не показывал и вряд ли покажет, но он ненавидит Дазая настолько сильно, что готов схватить его за горло и смотреть, как жизнь в карих глазах постепенно тает, подобно снегу. Безжизненное тело недочеловека будет лучшим подарком для его душевного спокойствия. Кто называл Дазая и Достоевского одинаковыми — тот глуп. Разница в том, что Достоевский уже победил.       Он правда успел проявиться? Неужели ледяной взгляд треснул? Похоже, что даже такой человек может показать уязвимость. Что-то случилось, это не может быть правдой. Дазай наблюдателен, прямо сейчас это проблема, нежели факт. — Ты о чем? — фиолетовые глаза посмотрели прямиком в теплые глаза Дазая. Вот бы он умер. — Не прикидывайся дураком, твой план рушится? Ах, как же жаль, Великий Дазай снова впереди, верно? — информационный мусор из поганого рта заполнил его камеру по самый потолок, терпения оставалось мало. Раздражает. Бесит до дрожи. До холодка в костях. Он ведь прав. Достоевский промолчал, закрывая глаза в попытке отстраниться от этого ужаса.

***

— Дост-кун, Дост-кун, ты тут? — красная перчатка помахала прямо перед носом. — Ты где витаешь? На тебя не похоже.       Длинная светлая коса мягко коснулась руки, гибкое тело в черно-белой жилетке наклонилось над столом. Бесит. Почему я не могу быть спокоен рядом с ним? — Не трогай меня, я задумался. Это, кстати, полезно, попробуй. — Дост-кун, ты слишком грубый, у меня же хорошие новости. Наш план проходит успешно, разве я не заслужил награду? — золотые глаза с кошачьими зрачками всегда выглядели для меня странно. Они страшные, потому что в них всегда так много энергии и интереса, я никогда их не понимал. Что ему нужно? Почему он так вкусно пахнет? Он меня раздражает, почему он так близко? — Что тебе нужно? — я решил поинтересоваться ради приличия, хотя прекрасно знал, что ему нужно. Мы были вместе, это правда. Единственный раз, когда я видел Гоголя с распущенными волосами, был этот момент. Когда он сверху, то похож на золотого бога. Я всегда хочу его, и боюсь этого. — Ты опять такой холодный, похвали хотя бы за успешную миссию.       Гоголь полез на стол. — Даже не думай, слезай с него. Выполнять мои поручения — твоя работа. Сейчас, например, ты тоже тратишь свое время впустую. Мое тоже.       Мне тяжело рядом с ним, я теряю контроль. Я не понимаю, зачем он это делает, и почему я каждый раз соглашаюсь. — Может расслабишься, наконец? Мы здесь только вдвоем. — он протянул руку и коснулся моей шеи. Я также сильно обожаю это ощущение, сколько и ненавижу. Когда его пальцы в красном атласе скользят по моей коже, я готов умереть, клянусь. Самое страшное, что это знаем мы оба. Только ему я позволяю себя касаться, другие не знают об этом. Я абсолютно не доверяю ему свою жизнь и прекрасно знаю, как сильно он хочет меня убить. Гоголь –идейный человек. Однако во время секса я никогда не сомневался в нем. Может поэтому мы так сильно связаны.       Мне пришлось остановить очередной приступ безумного притяжения, оттолкнув его руку. В золотых глазах напротив пробежало непонимание и разочарование, через секунду сменившись на привычный веселый оскал. Это же Гоголь. — Мне правда надо…– он слез со стола на меня, потянувшись к моим рукам. Не понимаю, чем ему нравятся мои костлявые руки, но он постоянно их трогает. Намеренно наедине, втихую при всех. Каждый раз лучше оторвать руки, чем чувствовать это удушающее возбуждение. Он знал, что я никак не накажу его за такое поведение. В этом плане он доверяет мне абсолютно также, как и я ему.       Его запах сейчас убьет меня, это невероятно, его так приятно трогать. Жилетка, штаны, рубашка, они насквозь пропахли его запахом, так хорошо сидят по фигуре, казалось, будто вросли в него. Мягкие поцелуи опускались от ушей до шеи и обратно. Гоголь касался всего, куда мог сейчас дотянуться. У него были такие мягкие губы, он постоянно мажет их бальзамом. Говорит, чтобы мне было приятнее. Если задуматься, мне было все равно какие у него губы. Это же Гоголь. — Остановись…– мне тяжело его каждый раз отталкивать. На моих коленях он словно кот, преданный и беззащитный. Совсем не похож на человека, который пару часов назад убивал и резал людей. Челка опускалась на светлое лицо, золотые глаза грустно смотрели из-под светлых ресниц. Он был безумен. Это невозможно. Я притянул его к себе за затылок, сделав паузу до поцелуя. Хотелось снова вдохнуть его запах. Я очень любил его целовать.       Каждый раз он кладет руки мне на шею, я не могу сопротивляться этому. Каждый раз он начинает тереться бедрами в попытке возбудить меня, надеясь на продолжение. Ему нравится секс в моем кабинете, он снова и снова пытается возбуждать меня. У него получается, но не сейчас. Сейчас нельзя. Отстраняться от него очень сложно, бальзам был со вкусом персика, такой сладкий и нежный. Сложно отказываться от приятного. — Так лучше, Дост-кун, ты уверен, что не хочешь? — сейчас начнет играть, ненавижу этот момент. Он знает, что мне такое нравится. Он стягивает перчатки и медленно крадется пальцами к застежке своей жилетки. Отбросив ее в сторону, он сразу начинает медленно расстегивать свою рубашку. Никто не знает и не обращает внимания на то, что она полупрозрачная. Жилетка скрывает все стройные изгибы тела, и без нее Гоголь выглядит голым. Я оставляю засосы только там, где жилетка. Остановившись расстегивать рубашку на середине груди, он опускает руку на мой член и придвигается ко мне ближе. Так близко, чтобы я чувствовал его горячее возбужденное дыхание. Он специально дышит мне в губы и тихо стонет. Порой это похоже на скулеж бездомной собаки. Я обожаю такие моменты, потому что дальше будет лучше. Второй свободной рукой он стягивает резинку с волос. Золотой водопад ложится ему на плечи, превращая его в бога. Здесь я срываюсь. Так каждый раз. Каждый раз мне приходится его опрокидывать, потому что жар в груди сам управляет моим телом.       Когда я срываюсь, он всегда доволен. Я каждый раз вытрахиваю эту улыбку в надежде увидеть ее снова. Хоть через минуту, лишь бы не останавливаться. Продолжать входить в него, пока я не умру. Если бы я выбирал себе смерть, то выбрал бы, чтобы Гоголь меня задушил.

***

— Дост-кун, мне так ску-у-у-учно, поговори со мно-о-о-ой — Дазай опять растягивает слова, Достоевский ненавидит это. Очнувшись из воспоминаний, он будто нырнул в холодное море. Стало резко одиноко. Никогда Федор не чувствовал боли, пустоты, грусти, злости, одиночества — чувства были ему чужды. Сейчас он был отдал свою душу, лишь бы снова его увидеть. Жаль, что в этом мире это не суждено. Достоевский опять поднял пустой немой взгляд на Дазая, он раздражал его сильнее в мире. Дазай был похож на жужжащую муху, попавшую меж стекол. Он продолжал шуметь без дела, при этом находясь в западне. Как иронично. — Давай тогда я поговорю, а ты послушаешь, хорошо? Мы оба прекрасно знаем, что мы все друг о друге знаем. Так есть ли смысл скрываться? Кто-то из твоих крысят попал в мышеловку? Кто же именно? Расскажешь или мне рассказать? Со всеми пикантными под-роб-нос-тя-ми.       Теперь стало интересно, дразнить Дазай умел. Он победил, Достоевский решил принять участие в этой полемике. — Озвучишь? — А я ничего не знаю! — Дазай опять громко рассмеялся. — Вранье это плохо, что думаешь, Дазай-кун? — Дост-кун, может ты просто скажешь, что случилось? Мы с тобой в одинаковом положении. — Я буду молиться за то, чтобы Накахара Чуя умер. — Ну сразу бы сказал, что нет желания болтать, все же люди, Дост-кун.       Гоголь мертв. Достоевский просто не мог уложить эту мысль у себя в голове. Казалось, что весь мир рухнул, весь план не имеет смысла. Абсолютно ни в чем нет смысла. Федору не свойственно испытывать эмоции. Люди лишь расходный материал. Теперь внутри очень тяжело, будто сердце окутала ядовитая мгла. Оно стало таким тяжелым, будто железным камнем готово упасть в пятки. По венам тек страх, ему бы хотелось верить, что Гоголь обязательно вернется. Он жив. Его плащ его спасет. Он просто не мог умереть, это невозможно. Он убьет каждого, кто сказал так и передал ему эту информацию. Мир казался еще несправедливее обычного.