Вода спадет и камни обнажатся

      Он сложил пальцы в знак и всплеском духовных сил сжег только что полученную записку.       Дело было сделано — Цзинь Гуаншань был мертв!       И все прошло четко по плану Мэн Яо. Да, теперь он был Мэн Яо, и только. Имя Цзинь Гуанъяо больше не принадлежало ему, да и нужды в нем не было. Это имя не принесло Мэн Яо ничего хорошего, кроме разве что знакомства с Сюэ Яном. Очень проблемного, но выгодного знакомства. И ведь правда, дружба благородных господ чиста, как вода, дружба двух злодеев сладка, как вино. Сладость Сюэ Яна требовалось распробовать, оценить и понять. Это оказалось совсем не просто. Но Мэн Яо всегда был очень старательным, так что теперь имел в союзниках человека, которому можно было доверить чье угодно убийство и который всегда справлялся. Правда, невероятно спешил, и если бы Мэн Яо не придерживал его, то бывшему главе Цзинь не прожить бы и месяца с момента отречения. А это было бы слишком скоро. Слишком подозрительно.       Оно и теперь было подозрительно. Спасало Мэн Яо лишь то, что он находился в затворе. И, в отличие от Цзинь Гуаншаня, прервать свое уединение не имел ни малейшего шанса. За ним тщательно следили требовательные к исполнению правил Лани. А провести и тем самым подвести их было бы крайне непрактично с его стороны. Из недозволенного он разве что получал вот такие записки — и все благодаря Лань Сичэню. Даже за такую мелочь Мэн Яо был более чем благодарен.       Вообще найти и списаться с Сюэ Яном не было необходимостью, но Мэн Яо рассказал Лань Сичэню, насколько этот человек был опасен без руководства того, кому доверял. И Лань Сичэнь нашел для них способ общения. Это общение спасло жизнь членам клана Чан. Сюэ Ян, увлеченный новым поручением от Мэн Яо, обошелся одним Чан Цыанем, оставив его родственников в живых. Но уж самого бывшего главу Чан он убил с такой звериной жестокостью, какой не видели и в Знойном дворце Безночного Города.       Прочитав хвастливое послание от Сюэ Яна, Мэн Яо долго размышлял над тем, что он станет делать с этим неуемным бедствием в будущем, но пока так ничего и не решил. Оставалось только рассчитывать, что вода попадет в канал, когда его собственное наказание подойдет к концу.       Мэн Яо про себя называл свое уединение наказанием, но оно им все же не являлось — приговор его для этого был поразительно мягок.       Тогда, как только Цзинь Гуаншань с усмешкой удалился из зала, совет захлестнуло возмущением. Главы орденов и кланов как с цепи сорвались: крича и громко призывая не оставлять так этого дела, требовали возмещений с Ланьлин Цзинь за растраты, потрясали кулаками; некоторые даже порывались воевать с обнаглевшим главой Цзинь. Правда, воевать они собирались, стоя за спиной Ушансе-цзуня, и лучше даже не за спиной, а на почтительном расстоянии. В общем-то, ничего нового.       Присмирить этот разбушевавшийся поток негодования смог лишь поданный прямо в зал заседания обед, который плавно перетек в ужин.       Времени, потраченного на вкушение творений поваров, которых на время совета созвали в Облачные Глубины со всего Гусу, как раз хватило старейшинам Цзинь, чтобы послать человека к совету с просьбой не выносить решения без присутствия делегации Ланьлин Цзинь. К просьбе прилагались заверения в желании исправить всю сложившуюся ситуацию, смыть кровь водой. Подобревшие от сытости заклинатели решили, что это к лучшему.       Таким образом заседание было перенесено на следующий день. Гости остались в Облачных Глубинах и ближайших к резиденции городах. Благо эти задержки были предусмотрены при планировании совета: все же им занимался Лань Цижэнь, у которого хватало опыта организации таких мероприятий.       К тому же в Облачных Глубинах знали, что старейшины Ланьлин Цзинь явятся на совет полным составом, и комнаты для них подготовили тоже. Глава Лань получил письмо от Цзинь Сианя с просьбой принять их во время совета, но без ведома их собственного главы. Но самым поразительным из всего произошедшего было тайное послание от госпожи Цзинь, предупреждающее, что ее муж отправил своих людей к мастеру Дун У. Этому посланию они все были обязаны своей легкой победой. Мэн Яо ожидал, что его отец будет готов оспорить подлинность документов, и Лань Сичэнь пытался придумать способ, как не позволить ему этого сделать. Они даже хотели заранее получить подтверждения у самых знаменитых каллиграфов — это бы затянуло весь процесс даже не на недели, а на луны, но оставило бы им шансы. Однако госпожа Цзинь как нельзя кстати решила действовать. Мэн Яо вообще был уверен, что именно эта женщина и стала зачинщиком заговора внутри ордена Ланьлин Цзинь. Да, ей пришлось помочь им, но, видимо, она считала это малой платой за то, чтобы свергнуть своего мужа в пользу сына. Все же обиженные женщины опасны как никто. Мэн Яо давно усвоил этот урок.       На следующий день на совете было объявлено, что орден Ланьлин Цзинь возглавил Цзинь Цзысюань после того, как Цзинь Гуаншань решил отойти от дел и отправиться в уединение. Цзинь Цзысюань в свою очередь взял на себя вину в произошедшем на тропе Цюнци и обязался не только возместить все растраты, но и на пару лет вперед полностью обеспечить нужды совета за счет средств ордена Ланьлин Цзинь. Такое не могло не расположить весь заклинательский мир к молодому главе.       Довольным казался даже Цзян Ваньинь. Хотя «довольный» — это все же не совсем верное слово. Самоуверенная улыбка победителя нет-нет да прорезала обычно хмурые черты главы Цзян. Он оказался очень опасным соперником, недаром говорят, что количество воды в океане сложно сосчитать. Цзян Ваньинь получил все, на что рассчитывал, пускай теперь и пытался скрыть. Что ж, глава Цзян. Сам Мэн Яо в тот момент уверился, что в скором времени Юньмэн Цзян вернет себе былые славу и богатства, и, вероятно, преумножит их.       Что же касалось его собственной судьбы, за нее разразилось настоящее сражение. Цзинь Цзысюань настаивал на том, чтобы Мэн Яо вернулся с ним в Башню Золотого Карпа, а вот Лань Сичэнь не намерен был его выдавать Цзиням. Они, не желая уступать, бросали и бросали камни в воду.       — Решать судьбу адептов Цзинь — прерогатива главы Ланьлин Цзинь, — заявлял Цзинь Цзысюань.       — Вам напомнить, глава Цзинь, что ваш отец не далее как вчера во всеуслышание объявил, что Мэн Яо более не имеет права использовать имя Цзинь и из клана и ордена он изгнан? — парировал Лань Сичэнь.       — И все же кровь гуще воды, а он мой единокровный брат. Потому я прошу совет передать его в мои руки, чтобы я сам мог назначить ему наказание.       — Никак не могу с этим согласиться, и, если вы не забыли, Мэн Яо — наш с главой Не брат тоже.       Это продлилось бы очень долго, потому что никто не хотел уступать, но в спор вмешался Не Хуайсан.       — Глава Цзинь, глава Лань, мне кажется, что мы без воды поднимаем волны. Быть может, прежде, чем спорить о том, кому решать судьбу господина Мэна, нам следует сначала определится, какого наказания желает для него совет? Глава Цзян, что думаете вы?       — Со своей стороны считаю, что господин Мэн не столько преступник, сколько жертва интриг бывшего главы Цзинь, — Цзян Ваньинь свое решение озвучивал, как будто его это все не касалось, — и потому никак не заслуживает действительно строгого наказания. В конце концов, то, что было сделано им, делалось, как ему казалось, по воле совета на благо всем. Другое дело что трактовка этого блага была, мягко скажем, необычной. Но это не преступление, так что для господина Мэна я бы настаивал на наставлениях заслуживающего доверия учителя.       — Дагэ, а ты что скажешь?       — Как старший брат настаиваю, что Мэн Яо нуждается не только в наставлениях, но и в уединении. На некоторое время его следует лишить всех соблазнов и отдалить от мира, чтобы он смог обдумать все с ним произошедшее. Так что, помимо назначения ему наставника, я за изоляцию в течение самое малое двух лет. — Не Минцзюэ посмотрел на Лань Сичэня, и это был тяжелый, даже суровый взгляд. Между ними в тот момент происходил мысленный разговор, о содержании которого не знал даже Мэн Яо. — Облачные Глубины — лучшее место для обучения и наставления, да и в уединении тут Мэн Яо никто не помешает.       — Спасибо, дагэ. — Лань Сичэнь даже голову склонить умудрился в благодарность. — Облачные Глубины, если совет согласится с таким решением, примут Мэн Яо и обеспечат всем необходимым.       — Почему Мэн Яо не может получать наставления в Башне Золотого Карпа? — не сдавался Цзинь Цзысюань.       — Хотя бы потому, что в Башне Золотого Карпа он не будет в безопасности!       О, Лань Сичэнь не сдержался. Он огрызнулся, да еще как явно. Тогда, кажется, впервые Мэн Яо видел, каков он в нетерпении. Позже с этим нетерпением ему пришлось познакомиться гораздо ближе, но тогда — блеск глаз, раздутые ноздри и губы, чуть поджатые в совсем не вежливой улыбке, — все было впервые, и то было прекрасное, великолепное зрелище. Мэн Яо глаз отвести не мог. Вообще, он видел Лань Сичэня разным: потерянным, задыхающимся, плачущим, и наоборот — собранным сверх меры, принимающим главные решения в жизни, счастливым, но таким — никогда.       — Я, по-вашему мнению, глава Лань, желаю причинить вред своему брату? — Цзинь Цзысюань, казалось, был уязвлен одним только предположением подобного.       Тогда-то с удивлением для себя Мэн Яо понял, что Цзинь Цзысюань пытается его защитить. Он хотел забрать его в Башню Золотого Карпа вовсе не для расправы, а чтобы спрятать там ото всех, в том числе и от совета. Как, в общем-то, хотел сделать и Лань Сичэнь. Невероятно! Совершенно невероятно. Мэн Яо не привык, чтобы его вот так защищали. Однажды за него вступился Не Минцзюэ, ведомый справедливостью, но этими двумя руководили совсем другие чувства. Они заботились о Мэн Яо! По-настоящему заботились. Даже почти разругались из-за него…       И с этим нужно было что-то делать.       — Глава Цзинь, брат, — обратился Мэн Яо к Цзысюаню, — я думаю, что мое нахождение в Башне Золотого Карпа будет нежелательным, и я уверен, что расстрою не только твою матушку, но и многих старейшин. Было бы лучше, если бы ты действительно позволил мне остаться в Облачных Глубинах. Даже тебе самому пришлось получать наставления и проходить обучение здесь — думаю, это не тот опыт, которого стоило бы бояться. Наоборот, я желаю этого всем сердцем. Уединение только пошло бы мне на пользу, как и возможность улучшить свое образование под присмотром опытного наставника. Глава Лань крайне щедр, предлагая подобное этому никчемному человеку.       — Ты уверен? — с сомнением переспросил Цзинь Цзысюань. — Мэн Яо, как бы там ни было, ты мне брат, и мой долг — позаботиться о тебе. Подумай хорошенько.       — Я очень благодарен тебе, брат, но я все же хотел бы остаться в Облачных Глубинах, если это позволит совет.       — Ладно, раз уж ты так решил, — наконец-то согласился Цзысюань, — но, если вдруг передумаешь, я верну тебе имя Цзинь по первой твоей просьбе.       Мэн Яо ему поклонился — не как брату, а как главе великого ордена. Цзинь Цзысюань был благородным, порядочным, хорошим человеком, и, как бы Мэн Яо ни завидовал ему в прошлом, сейчас от этих чувств почти ничего не осталось.       Совет, конечно же, решение глав великих орденов поддержал. Даже споров не возникло, настолько было единодушным желание присутствующих поскорее закончить официальную часть и приступить к очередному вкусному обеду, перетекающему в ужин.       Правда, Мэн Яо ни на ужине, ни на обеде не присутствовал. Его проводили в отведенные для него покои, и, как гласил его приговор, ближайшие пару лет он не должен был покидать резиденцию Гусу Лань, а его связи с внешнем миром должны были быть ограничены.       Мэн Яо прожил в Облачных Глубинах уже больше года, и это был самый спокойный год в его жизни. Ему были доступны все блага Облачных Глубин, его быт был устроен с комфортом. Лань Сичэнь вызвался наставлять Мэн Яо лично, оказав ему этим огромную честь. И это было прекрасно. Он спал достаточно, был сыт в полной мере, имел доступ к великолепной библиотеке, совершенствовал свою каллиграфию, занимался игрой на цине, в его обязанности входило лишь тренировать тело, дух и разум.       Мечта, а не существование!       Но особенно были прекрасны его ночи, когда, закончив все свои вечерние дела, Лань Сичэнь приходил к нему. Нет, конечно, они виделись и днями: между завтраком и обедом было время, когда Лань Сичэню должно было навещать своего подопечного и помогать ему с пониманием сложных духовных текстов о морали и нормах поведения благородного мужа, или править его на стезе духовных практик, или обучать игре на цине, или… Этих «или» было много, и они все были весьма увлекательны, но не шли ни в какое сравнение с ночами.       По ночам Лань Сичэнь из наставника превращался в ученика. Мэн Яо обучал его получать и дарить наслаждение на ложе всеми возможными способами. Не то чтобы у самого Мэн Яо был огромный опыт, но все же тут он однозначно превосходил Лань Сичэня. Правда, недолго.       Старший Нефрит Гусу Лань был блестящим учеником: жадным до знаний, неутомимым в поисках всех способов их получения, требовательным к себе. И если первые их ночи были полны неловкости, смущения и некоторых страхов, то постепенно все менялось: Лань Сичэнь становился смелее, Мэн Яо — откровеннее. Каждый из них пробовал, искал и получал. По капле соберется озеро — так и они познавали друг друга, по капле.       У Лань Сичэня оказались чувствительные уши. Шептать в них, дуть, касаться языком, прикусывать в порывах страсти теперь стало ежедневным ритуалом для Мэн Яо.       А вот самого его с ума сводили ласки руками.       Руки Лань Сичэня стали его жизнью и смертью. Эти длинные пальцы делали с его телом непостижимые вещи: дарили наслаждение, вырывали стоны, лишали памяти, дыхания, сил. Мэн Яо порой чувствовал себя цинем — так ловко эти длинные и умелые пальцы перебирали его струны, заставляя петь, звенеть, стонать и плакать.       Их сражения на ложе со временем стали упоительными и такими разными: то долгими и томными, то быстрыми и страстными. Мэн Яо нравилось то гореть от страсти, то таять от нежности. Эта непредсказуемость раскрашивала его будни в яркие цвета.       А еще яркими были метки, которые он оставлял на шее Лань Сичэня, прекрасно зная, что тот в пару мгновений может избавиться от них, но носит порою целый день.       Принадлежать и иметь, дарить и получать, брать и отдаваться — они во всем стали равны. Мэн Яо и мечтать не мог, что когда-нибудь получит возможность взять Лань Сичэня на ложе, но у того были иные представления.       — Отчего нет, если ты меня хочешь, А-Яо?       И возразить было нечего, ведь Мэн Яо хотел. Он хотел Лань Сичэня везде и по-всякому, и ему ни в чем не отказывали. Разве что так и не позволили коснуться ленты. Но это было мелочью, пускай и чувствительной.       Нет, в самом деле — этот год в Облачных Глубинах был самым счастливым в его жизни.       И оттого так страшно и сложно ему было совершить то, что он собирался сделать. Но жить, когда сердце отяжеляли неотданные долги, было для него просто невозможно. Он принял решение убить своего отца и сделал это.       А теперь…       Теперь ему предстояло рассказать об этом Лань Сичэню.       Он думал было скрыть правду, сделать вид, что он тут ни при чем, и был уверен, что ему бы все спустили с рук. Лань Сичэнь бы не стал допытываться, да он даже и вопроса бы не задал, но подозревал бы несомненно. Смотрел бы на Мэн Яо и прикидывал, когда тот лжет, а когда искренен. Думал бы над этим; может быть, даже проверял бы реакцию.       «Мы потеряли доверие друг к другу».       Эта фраза, произнесенная Лань Сичэнем, ранила Мэн Яо и застряла острой болезненной занозой в самом сердце. Даже последующее признание пусть и облегчало боль, но излечить ее не смогло.       Они потеряли доверие друг к другу…       Только вот если Мэн Яо доверия и не заслуживал, потому как лгал, изворачивался, предавал, убивал, то сам Лань Сичэнь… Он уже не раз доказал, что его слова имеют ровно тот смысл, который несут.       Лань Сичэнь сказал, что защитит Мэн Яо, и сделал это.       Сказал, что будет рядом, — и не обманул.       Сказал, что любит… И это тоже было правдой.       Его сердце было подобно стоячей воде. Так что за повод был у Мэн Яо для недоверия? Кроме страха, не было ничего. Однако этот страх был таким сильным, что перебивал все остальное. Мэн Яо боялся, что, увидев его настоящего, Лань Сичэнь от него отвернется. Но разве было лучше, чтобы Лань Сичэнь любил его ненастоящего? И разве Лань Сичэнь уже не знал о нем достаточно, чтобы разлюбить?       Мэн Яо с самого начала размышлял над сложившейся между ними ситуацией. И решил, что Лань Сичэнь все же заслуживает правды, но не сразу, а когда настанет подходящий момент. Конечно, он прекрасно понимал, что малодушничает и откладывает неминуемое, но так хотелось вырвать эти дни и ночи счастья, чтобы, если все сложится плохо, у него остались хотя бы воспоминания.       Теперь подходящий момент настал. Если он действительно собирался что-то делать с тем недоверием, что было между ними, то стоило сделать это сейчас.       Как и каждый вечер, Лань Сичэнь пришел незадолго до часа свиньи. Мэн Яо напряженно ждал его, сидя за чайным столиком, готовый к разговору. И стоило Лань Сичэню переступить порог, как Мэн Яо пригласил его присоединиться.       Лань Сичэнь сел напротив, отложив Шоюэ и Лебин в сторону. Тут, в доме Мэн Яо, для них была подставка, но тратить время на это Лань Сичэнь не стал. Он явно чувствовал напряжение Мэн Яо и оттого сразу же сосредоточил все внимание на нем.       — Что случилось, А-Яо?       — Скоро ты получишь вести из Башни Золотого Карпа, — Мэн Яо тяжело вздохнул, — о том, что бывший глава Цзинь, мой отец, мертв.       Лань Сичэнь наклонил голову вбок, не отводя от Мэн Яо взгляда.       — Я могу принести тебе соболезнования, но знаю, что ты не захочешь их принимать…       — Да, эргэ, это лишнее. Я не нуждаюсь в сочувствии — скорее, меня следует поздравить.       — Поздравить?       — Несомненно. Ведь это я убил его.       Лань Сичэнь вздрогнул и отвел взгляд.       — Сегодня ты решил быть откровенным?       — Мертвой свинье незачем бояться кипятка.       Лань Сичэнь вздохнул и снова посмотрел на Мэн Яо. Его взгляд был как никогда внимательным.       — Раз так, не расскажешь ли мне, как тебе это удалось?       — Для меня это сделал Сюэ Ян. Тебе нужны подробности?       — Если ты захочешь ими поделиться.       — Что ж, пожалуй, хуже от этого не станет. У моего отца была слабость: он, знаешь ли, оказался падок на женщин с цветочной улыбкой. Как мне удалось это выяснить, не спрашивай, я не отвечу: не хочу произносить такого вслух. Так вот, Сюэ Яну удалось выследить очень древнюю и опасную лису. Он потратил на ее поиски не одну луну, эргэ, и, возможно, не будь он темным заклинателем, эта встреча стала бы для него последней. Но суть не в этом. Лисе Сюэ Ян предложил сделку: он расскажет ей способ, как одурачить очень сильного заклинателя, а она соблазнит и убьет его, выпив до капли духовные силы.       — Цзинь Гуаншаня убила лиса?       — Очень старая и хитрая лиса, снабженная хитрым темным талисманом.       — Который, я надеюсь, она не сможет использовать повторно?       — Не сможет. Да и в ближайшие пару десятков лет вряд ли захочет.       Лань Сичэнь вновь вздохнул и отвел глаза.       — Это все звучит чудовищно, А-Яо.       — Я знаю, эргэ. Но ты хотел доверия, а оно подразумевает честность. Я честен с тобой.       — Не совсем. — Разве нет?       — А-Яо, — Лань Сичэнь вновь посмотрел на него, — ты мог бы рассказать мне обо всем и раньше, когда планировал все это.       — Чтобы ты попытался меня отговорить от моих планов? Я не хотел этого и потому не рассказал.       — Отговорить? Да, возможно, но и не только. Подумай сам: я невольный соучастник в твоем преступлении, и было бы лучше, знай я об этом заранее.       — Ты о чем?       — Я позволил тебе обмениваться посланиями с Сюэ Яном. Если б не это, то, возможно, ничего бы не было.       — Эргэ, я бы нашел способ и без твоего позволения. Твоей вины в этом точно нет. Считай, я обманул тебя…       — А говоришь, что честен, — перебил его Лань Сичэнь. — Значит, все же не совсем. О чем я и сказал с самого начала. Возможно, расскажи ты мне заранее, все сложилось бы иначе.       — И ты не позволил бы мне убить отца.       — Или позволил, но принял бы это решение сам, в зависимости от необходимости подобных действий.       — Сичэнь… Ты сам-то веришь.?       — Почему нет, А-Яо? Что, кроме мести, подтолкнуло тебя к этому решению? Чем ты руководствовался, когда решил убить бывшего главу Цзинь? Какие у тебя были причины, и с чего бы я не смог посчитать их достаточными?       Теперь Мэн Яо тяжело вздохнул, отведя взгляд.       — Я каждый раз, глядя на тебя, ощущаю себя Духом Небесной реки, который встретил бога Северного Моря. Лань Сичэнь, прекрати это делать.       — О чем ты?       — Прекрати искать мне оправдания! Просто посмотри на меня, посмотри — и ты все увидишь. Я жестокий, злой человек и совершенно не жалею об этом. Спроси дагэ, он расскажет, если ты не помнишь. Я убивал его людей, не моргнув глазом.       — Ты сделал это, чтобы потом спасти его.       — Да. Потому что для меня его жизнь была ценнее, нежели жизни тех людей. Я даже их имен не помню. А ведь у них, наверное, были семьи, те, для кого их жизни были дороже, чем жизнь Не Минцзюэ. Да и сам дагэ умер бы за каждого из них. Как и ты, я полагаю, не стал бы ставить ценность своей жизни выше других. Но я не такой, Лань Сичэнь.       — Я знаю. Ты не станешь жертвовать ни собой, ни мной, никем и ничем, что тебе дорого. Я знаю, что, если так сложится ситуация, ты убьешь. Но разве тобой движет корысть или злоба? Разве свои поступки ты совершаешь не стремясь к какой-то цели?       — К какой цели?       — А-Яо, зачем ты убил адептов Не в Безночном городе?       — Чтобы спасти дагэ!       — Спасти брата — прекрасная цель. А на тропе Цюнци зачем покрывал преступления?       — Я…       — Не отвечай, я знаю зачем. Сыновья почтительность! А это добродетель, А-Яо. Да, я понимаю, что ты греешь воду, чтобы создать лед, совершаешь безнравственные поступки ради высокой цели. И, конечно, ты весь в крови и грязи, но это совершенно не значит, что эта грязь испачкала твою душу. Ты жесток — это правда, но ты не злой человек. Как раз наоборот, А-Яо.       — Я убил его, Сичэнь. Своего отца. И пускай я сделал это не своими руками, но, будь уверен, я спланировал его смерть!       — У тебя были на то причины.       — Месть — достаточная причина?       — Вот теперь ты снова нечестен со мной. Было что-то еще! Что-то подтолкнуло тебя к этому шагу. Скажи мне, когда ты принял решение убить его?       — Я не хотел об этом говорить, но… Сичэнь, он унижал меня, относился хуже, чем к прислуге, поручал разные мерзости, и я все это исполнял. Я ненавидел его. Желал признания, но ненавидел. Если хочешь знать, даже Вэнь Жохань вызывал во мне большее уважение. Пускай он и был чудовищем, но не таким, как мой собственный отец. Несмотря на всю свою ненависть и омерзение, я не собирался его убивать. Даже когда я сидел в темнице, такого желания не было. Но, когда я скрывался под видом девушки из окружения Цзян Яньли, он напал на меня. Ну, конечно, не на «меня» — на девушку, служанку невесты его сына. Сичэнь… Ты представляешь всю низость этого человека? У него есть деньги, есть власть и влияние, он мог купить себе хоть всех торговок весной в Ланьлине на ночь, на две… да боги! На сколько угодно. А он схватил гуляющую в его саду девчонку! — Мэн Яо содрогнулся от воспоминания. — Тогда я понял, что желаю ему смерти. Я бы убил его прямо там, но Вэй Усянь вытащил меня из этой передряги. И все же я знал, что не оставлю его в живых.       — Вот теперь я верю, — кивнул Сичэнь, и протянул руку через стол, чтобы погладить сжатые кулаки Мэн Яо. — Ты никогда не стал бы делать что-то только ради мести.       — И в то же время, если бы я не хотел отомстить — вряд ли убил бы. Даже зная о его мерзких делах.       — Из переполненного сосуда вода льется через край.       — Лань Сичэнь, ты же понимаешь, что развязываешь мне руки?       — Вовсе нет. Я просто даю тебе возможность быть собой. А-Яо знаешь, что добродетель подобна воде? Вода питает все вещи. Она дарит жизнь. Люди, деревья, пламя, даже горы — все тянется ввысь, но вода течет внизу, прокладывая свой путь по долинам и ямам. Каждый стремится к чистоте, и только вода не боится грязи. Она разливается по мелям и мутнеет, заливает луга, превращаясь из прозрачных потоков в грязные лужи. В этом ее смирение, но в тоже время это ее невероятная сила. Тот, кто готов, подобно воде, испачкаться ради жизни, добродетельней того, кто умрет ради собственной чистоты. А еще говорят, что форма воды — это форма сосуда. Ты как вода, А-Яо, тобой наполняли разные чаши: глиняные, бронзовые, золотые, — и ты принимал их форму, принимал грязь, которой они были испачканы изнутри. Но при этом ты все равно оставался собой. Я не хочу быть твоим сосудом, не собираюсь диктовать тебе форму. Все, чего желает мое сердце, — это дать тебе возможность накопить собственные силы и разлиться в долинах и ямах. Я мечтаю увидеть реку, которой ты станешь. И страшусь болота — этого скрывать не стану.       — Но даже в реках, когда вода спадает, обнажаются камни. Я сделал столько всего ужасного…       — Тебе не нужно будет ничего скрывать, если я уже буду знать об этом.       Лань Сичэнь отнял руку, и Мэн Яо пожалел о том, что не успел удержать ее. Прикосновений сейчас отчаянно не хватало, и еще лучше подошли бы объятья. Только вот просить о них совершенно не хотелось. Сичэнь и так был слишком щедр. А у Мэн Яо все внутри дрожало. Он готов был к чему угодно — хотя нет, если бы Лань Сичэнь встал и ушел, Мэн Яо бы не выдержал, — но все же он был готов ко многому: к крику, обвинениям, обиде, лишению расположения, ужесточению наказания… Но никак не к такому принятию.       Ему пришлось прикрыть глаза, чтобы не обжигаться взглядом о Сичэня, а тот, судя по звуку, поднялся с места, чтобы вновь опуститься на пол — на этот раз совсем рядом с Мэн Яо. Пришлось открыть глаза и повернуться. Лань Сичэнь и правда сидел близко-близко, почти прижимаясь своим плечом к плечу Мэн Яо.       — Раз ты доверил мне свои пороки, примешь контроль над моими?       — О чем ты? — Мэн Яо его совершенно не понял.       — Развяжи мою ленту. — Он даже голову склонил так, чтобы Мэн Яо было удобно.       Конечно же, медлить Мэн Яо не стал. Он так хотел этого, так ждал… Позволение коснуться ленты было тем, чего ему так не хватало. И когда она оказалась у него в руках, он не удержался, коснулся ее губами, как стрекоза касается воды.       Увидев это, Лань Сичэнь счастливо улыбнулся. Иногда им были не нужны слова. Иногда они были как вода и молоко. «Иногда» со временем вполне могло стать «часто», а потом и превратиться во «всегда».       Мэн Яо поклялся в том, что так оно и будет. По-другому было просто невозможно. и это не конец...