Рубеж

<>< ><>

      Весь мир был против этой битвы.       Ветер выл в горн с мольбами прекратить то, что здесь начиналось. Бушующий дождь плакал, грозы кричали, умоляли остановиться. Природа уносила их друг от друга, пыталась разделить, зная лучше остальных, что эта битва не станет решающей; она сделает больнее им обоим.       Все то время, что Сатору добирался до техникума, он думал о том, насколько тяжелой была предстоящая битва. Его тело горело от осознания, с чем его столкнет судьба, а пальцы покалывало, отчего он периодически хрустел костяшками. Телепортация заняла немного времени, но ему пришлось искать место их битвы, и с каждым шагом в правильную сторону, он чувствовал знакомый залп проклятой энергии Сугуру, которую он не спутает ни с чем другим.       Когда его нога ступила в эти замкнутые стены, пряча их от остального мира, он замер.       Сатору уже видел Сугуру недавно, но эта встреча выглядела как нечто личное. По крайней мере это то, как он ее воспринимал.       Внутренний голос действовал удушающе. Любое слово, сказанное против, тут же размывалось сознанием. Это то, что должно было произойти. Это то, чего Сатору хотел избежать задолго до того, как стал учителем. Это то, чего Сугуру избегал, потому что знал, что априори не выйдет из битвы победителем.       Они были скованы, заперты в одной клетке, — высокими белесыми стенами, на которых вымощены небольшие удлиненные крыши нефритового оттенка, заметно потрепанного со временем. Стены техникума, родные для Сатору, чужие для Сугуру.       Коридор казался бесконечным, а угрюмое небо, спрятанное за тучами и вспышками молний, походило на потолок, — комната, из которой было невозможно выбраться обоим.       Юта переживал, но держался уверенно, за что Сатору был ему искренне благодарен. Он положил ладонь на его плечо и чуть повернул, направляя в противоположную сторону с привычной улыбкой на лице. Улыбка победителя, ничуть не обремененного этой битвой. — Юта. Я обо всем позабочусь. Лучше помоги своим друзьям.       Подросток кивнул, немного неуверенно, некоторое время обдумывая, стоило ли оставлять учителя один на один с монстром. Но он зря переживал. Сатору был единственным, кто знал, что от монстра в нем намного меньше, чем от человека. Он решительно кивнул и направился к одноклассникам.       Сугуру ощутил прилив адреналина, когда вместо Юты, который, может, и успел достаточно натренироваться, но все еще имел мало боевого опыта, вышел Сатору. Весь запал от битвы с новым противником улетучился, а чувство ностальгии незаметно вытеснило возбуждение. Сугуру широко улыбался. За его спиной пропали все проклятья, которых он вызвал ранее. Он стал медленно подходить к Сатору, наблюдая за каждым его движением, каждым сомнением, которое отзывалось судорогой в теле, каждым проявлением слабости. И Сугуру не понимал, почему он чувствовал все это, но колебания видел слишком отчетливо, чтобы верить в это без каких-либо объяснений со стороны. Сатору никогда бы не позволил себе проявить слабости перед другими. — Снова ты меня обхитрил, — натянуто произнес Сугуру, заведомо громко, сделав несколько шагов вперед. Возможно, для того, чтобы Сатору лучше его слышал. Дождь заглушал его голос. Они находились в отдаленных частях улицы. — Видимо, сегодня мне не удастся захватить проклятого духа. — И не удастся никогда. Потому что я не отпущу тебя, — Сатору не сразу понял, как звучали эти слова со стороны, потому, как ни в чем ни бывало, добавил, — обратно в эту чертову секту. — Настолько соскучился по мне? — в каждом слове Сугуру отдавало фальшью. С момента, когда он покинул техникум, это стало частью его образа. И это выводило Сатору из себя сильнее, чем любые их ребяческие перепалки в юношеском возрасте, бесило сильнее, чем собственное бессилие, потому что он знал и другую его сторону. Настоящую. Этот губительный контраст заставлял все чаще задумываться о том, была ли в этом и его собственная вина. — Мне придется убить тебя, — в этих слов было столько холода и отточенности. Будто Сатору неоднократно тренировался у зеркала, пытаясь отработать, как будет произносить это перед его полумертвым телом. Сугуру не верил в это. Верил только в то, что видели его глаза. Даже стойка выдавала в Сатору отторжение и неприязнь от собственных слов и действий. Он лишь делал то, что нужно, но не то, что хотел на самом деле. — Попробуй, если сможешь, — Сугуру не хотел сражаться с ним. Потому что знал, что драться против Сатору не было ни единого смысла. Но причина крылась не только в знании заведомого поражения. — Жаль, что ты не дал проявить Юте скрытый потенциал. Хотя… тогда бы твой ученик все равно умер. — Юта победил бы тебя, потому что он верен своему сердцу. А ты — нет, — Сатору, все это время бездействующий, стянул повязку, которой оказались обыкновенные белые бинты, и отбросил их в стороны. Сугуру хмыкнул, даже издалека замечая, как ярко светились бездонные небесные глаза. Его сердце по какой-то причине пропустило удар, хотя это были те же самые глаза. Такие же, как несколько лет назад. Он продолжил медленно приближаться, позади него возникли червоточины, оттуда вылезло множество мелких, но надоедливых проклятий.       Эти слова, так небрежно брошенные Сатору, заставили вены на руках Сугуру вздуться. Он чувствовал себя раздраженным из-за того, что Сатору давил на него. Словно он пытался вызвать у него чувство вины. Но… за что? Именно это непонимание раздражало. — Ты прекрасно знаешь, что бесполезно драться против меня, — Сатору делал медленные шаги вперед, на сближение, давая Сугуру то, чего он так желал. Битвы. Или, по крайней мере, ее глупая имитация. — Знаю. И все равно попробую. Ведь ты сам сказал, что не отпустишь меня. А значит мне не сбежать, — Сугуру маниакально улыбнулся, стараясь разглядеть изменения в его открывшемся полностью лице. Но их не было. Он присвистнул, когда проклятья стал на высоких скоростях приближаться к Сатору, окружая его со всех сторон: множество желеобразных проклятий, форму которых даже нельзя было описать словами. Сатору мог бы убить их одним взглядом, но до сих пор он лишь наблюдал за его действиями. — Ты так вырос. Научился контролировать себя. Стал более сдержанным. Как настоящий скучный взрослый, — приторно сладкий голос заставил Сатору тихо цокнуть языком, пока синяя техника разбивала хрупкие тела насекомых в щепки, а фиолетовая жидкость всплесками разлеталась по округе.       Дождь полностью намочил Сугуру. Его годзе-кеса была безнадежно сырой, а волосы слиплись в один колтун. Становилось промозгло, но изнутри его грел интерес к Сатору и раздражение к нему же. Потому что тот держался слишком хорошо и молчал. Раньше он бы наговорил в два раза больше самого Сугуру, эта привычка была его частью и не видеть ее в бывшем друге было огромным упущением.       Сатору был защищен Безграничностью. Дождь стекал по замедленным частицам вокруг его тела, спускаясь лесенкой на асфальт и перемешиваясь с фиолетовой жижей от проклятий, которые, соприкоснувшись с его силой, разлетелись на куски. Его руки были спрятаны в карманы формы техникума.       Он никогда не использовал Безграничность как укрытие от дождя. Носить зонтик, бежать по лужам, испачкав обувь или промочив плечо, ощущалось так по-человечески для него. Вещи, которые делали его мир живым и цветущим. Сугуру помнил, что Сатору был единственным, кто всегда носил зонт. Небольшой, черный, с маленьким количеством спиц. Им приходилось ютиться под ним вдвоем, хотя Сугуру и не настаивал. В итоге их плечи все равно были мокрыми.       Что же изменилось с тех пор?       Сугуру чувствовал в этом жесте высокомерие. Словно Сатору в очередной раз подчеркнул, что уровень их мастерства разительно отличался. Небо и земля.       Проклятья продолжали вылезать, пока Сатору отбивался от них без особых трудностей, удивляясь при этом, сколько раз Сугуру чувствовал себя отвратительно, почти на грани с ненавистью, пока поглощал их всех. И в эту секунду Сугуру приблизился к нему. Сатору успел уничтожить проклятья прежде, чем враг оказался непозволительно близко при боевой обстановке.       Сатору вытянул руку вперед, наконец, уняв дрожь в ладонях и формируя красный шар, который постепенно увеличивался в размерах. Энергию проклятой техники он направил в сторону Сугуру, но он успешно парировал ее, поднявшись вверх над радиусом техники на птице, появившейся из червоточины.       Оба это ощущали.       Никто не дрался в полную силу.       И оба понимали почему.       Сатору держался на расстоянии, используя ровно то количество энергии, которое нужно, чтобы Сугуру оставался вдалеке. — Я думал, ты будешь более смелым в нападении. Я слышал, как легко ты заставил Мигеля бежать, — Сугуру произносил это с легкой улыбкой, но внутри ощущал непреодолимую бурю за то, что Сатору причинил непоправимый ущерб его семье. — Со мной такие фокусы не пройдут. В твоем нападении изначально не было шанса на победу, — безразлично ответил Сатору, когда Сугуру приземлился рядом с ним, оказавшись достаточно близко, чтобы выпустить множество звероподобных проклятий: тигров, львов, пантер — быстрых хищников, которые окружили мага, но не могли нанести ему ни малейшего урона. Возникший позади него радужный дракон заставил резко обернуться и все же отразить его атаку, разорвав открывшуюся пасть изнутри. И это открыло Сугуру секунду для нанесения удара. Секунда, в которой он полагался на удачу и на информацию, которую успел собрать за первые несколько минут битвы.       Его кулак легко обошел Безграничность, пошатнув Сатору ударом по пояснице. Обрубки длинного туловища радужного дракона ливнем распались по округе, а удивленные голубые глаза уставились на Сугуру и его безумную улыбку снизу–вверх. Он удерживал вес тела, согнув ноги в коленях, и наблюдал за следующими действиями Сугуру.       Сатору не успел отследить ни собственных эмоций, ни чужих, потому начал теряться в догадках о том, почему Безграничность перестала работать. С того момента, когда он познал смерть, техника была доведена до автоматизма, и никогда не выключалась без его собственного желания. Сверху продолжал капать дождь вместе с ошметками проклятия, растекаясь по Безграничности, что означало, что Сугуру каким-то образом мог прервать работу этой техники. Только он.       Сугуру был куда сильнее в боевых искусствах, но даже это не имело никакого значения против его Безграничности. Но теперь Сатору искренне хотел держать дистанцию, оставаясь как можно дальше от него и не идти на сближение. Ненужный сбой в его силах создал новые проблемы. — Жаль, что моя семья этого не видит. Сам Сатору Годзе прервал технику, чтобы не ранить меня. Твой альтруизм тебя однажды погубит, — Сатору смог оттолкнуть Сугуру от себя на некоторое время. На его лице возникла сумасшедшая улыбка и смех, который застрял у Сатору в голове. — Я не прерывал технику, — сосредоточенно ответил Сатору, наблюдая за малейшим действием противника. Он не нападал, но был готов ответить за тот пинок. — Твоя энергия такая же, но каким-то образом ты смог пробить Безграничность. — Хм… вот как. Кажется, я понял, — Сугуру задумчиво скрестил руки у груди, поднося палец к губам, а затем резко приблизился к Сатору. Его кулак коснулся живота, но Сатору успел перехватить руку и уронить безвольное тело на землю. — Судя по моим наблюдениям, ты и вправду… не хочешь меня ранить.       Сатору молчал. Он смотрел в переливающиеся янтарные, но холодные глаза и пытался найти в них хотя бы единый намек на искренность. На того Сугуру, с которым они вместе спали на парах, на Сугуру, который всегда бесил своими нравоучениями, на Сугуру, который оказался единственным лучшим другом. До сих пор.       Признавать это было слабостью. Единственной, которую Сатору не сумел в себе преодолеть даже спустя столько лет. Каждый день утопая в чувстве вины и миссиях, в отвлечении на которые находил отдушину.       Сатору вдавил Сугуру в плитку дороги, сжав намокшую годзе-кесу. — А ты хочешь? Хочешь ранить меня? — его голос был тихим, приглушенный дождем и раскатами грома. Оно и к лучшему. В голосе ощущались тонкие вибрации и дрожь, которую он хотел бы спрятать. — Это необходимо для моей цели, — Сугуру ответил на это не раздумывая, будто это был заготовленный на случай подобного диалога ответ. — Ты ранил меня достаточно, когда ушел к своей «семье». — Поверить не могу, что ты все еще злишься, — Сугуру не сопротивлялся, не пытался сдвинуть Сатору, который придавил коленом его тело, не давая встать. Он слушал, внимал, упивался его уязвимыми эмоциями, которые Сатору позволил себе показать, сам того не замечая. — Если бы ты пошел со мной, то захотел бы остаться. Мои девочки… они прекрасны. Они искренне верят в тот мир, что я хочу создать. — Созданный на горе трупов мир разрушится очень быстро, — Сатору сдавил его запястья от пробирающей его до костей злости. — Я тоже хочу создать лучший мир. Но не таким образом. Не таким жалким.       Сатору зацепился за ярость в его глазах. Это дало Сугуру шанс схватить Сатору и прижать к земле. Он нависал над ним, удерживая за шею и чуть надавливая. Это было больше, чем битва двух магов. Это было нечто личным. Кеса Сугуру была настолько огромной, что спрятала почти все тело Сатору под нее. Мускулистая рука манипулировала его дыханием, пока Сатору даже не пытался контратаковать по неизвестной причине. Длинные, широкие рукава свисали по обе стороны от Сатору, укрывая его от дождя. Мокрые угольного оттенка волосы ниспадали на его лицо, охлаждая горячее от битвы лицо.       Сугуру давно не был так близко к Сатору. — Ты знаешь, что мне нет места среди магов. Каким бы нереалистичным ни был этот путь, я выбрал его сам. Я нашел союзников и… — А что насчет меня? — голос Сатору смягчился, и Сугуру попал под его влияние. Снова. Голубые глаза были застланы штилем моря. В них плескалось такая же печаль, какую Сугуру сдерживал все то время, что вынашивал в себе идею об убийстве немагов. — Ты оставил меня ради идиотского плана. Я как придурок ждал тебя. Надеялся, что ты одумаешься. Я был готов на безумие ради тебя. Даже после того, как ты вырезал всю деревню и своих родителей. Я мог сделать невозможное. Дать тебе шанс. — Ты эгоист, Сатору. И всегда им был, — небесного оттенка глаза остекленели, а болезненная улыбка натянулась на губы. — Это было бы не ради меня. Тебе всегда было плевать, что о тебе думают другие. Ты просто сам хотел бы этого. Хотел, чтобы ничего не менялось.       Сугуру смотрел на него, и его руки стали дрожать. Он не мог задушить его, не мог надавить сильнее. Он мог лишь продолжать медленно убивать его словами и неверными в парадигме Сатору поступками. Это все, что когда-либо действовало на Сатору. — Поэтому я страдал в одиночестве, когда ты радостно скакал по заданиям, пробуя свои новые силы, — Сугуру с раздражением вспоминал тот год, когда его мысли занимали больше времени, чем действия. Когда мир вокруг него замер, и пока остальные двигались вперед, он стагнировал. — Значит, вот, как для тебя это выглядело со стороны?! — его голос сорвался. Бледное лицо исказилось в крике, который заглушал даже дождь. Скулы вздернулись от злости, переполнявшей Сатору, а руки опустились на ладони Сугуру, но не пытались их разжать. Он дрожал, создавая внутренний шторм под потоком ливня. Вся одежда и волосы обоих оказались мокрыми. Безграничность больше не спасала должным образом. — Будто я хотел всего этого. Будто я хотел оградить твою неблагодарную задницу от этого!       Сугуру был заворожен этими эмоциями, которых он не видел от него никогда. Даже когда Сатору проткнули мечом насквозь, обоим не было настолько больно.       Сатору ощутил новый прилив сил и, схватив запястья Сугуру, убрал их от своей шеи и отпихнул его ногами в живот. Он успел подняться с земли, тяжело выдыхая мерзкий трупный запах проклятий, который усилился из-за дождя, растекаясь фиолетовой жидкостью по дороге в хаотичном порядке.       Сугуру ломался. Сдерживать угнетенные чувства, которые он прятал в себе, становилось все сложнее под весом сапфировых глаз, которые прожигали в нем дыру, которые ненавидели его.       И это заставило его задуматься. Правда ли ненавидели?       Сатору так отчаянно сдерживал свои силы, но озлобленно смотрел в черные глаза, которые были залиты тьмой и кровью до краев. И в этом не было пути назад.       Фальшивая улыбка давно должна была расколоться в руках Сатору. Потому что он единственный, кто знал, куда нужно давить, хоть и делал это не слишком умело. И она раскололась, дала трещину, не в силах более выдерживать этот разговор. Он давался обоим куда болезненнее, чем любая битва магов. — Кто просил спасать меня, придурок? — Сугуру стремительно направился в его сторону и, отвлекая толпами проклятий, которые возникали с разных сторон из ниоткуда, попытался вонзить кулак прямо ему в живот, но Сатору вовремя заблокировал удар перекрестием рук, после чего одним махом отправил Сугуру в стену, оставляя мощную вмятину его телом.       И только тогда он понял, что сделал, ведь совершенно не хотел драться. Он лишь отыгрывал отведенную ему роль.       Сатору тяжело выдохнул. Его переполнял гнев, но он контролировал себя намного лучше, чем тогда, в свои 17. За все эти годы битвы не были для него проблемой, но Гето Сугуру оказался той еще занозой. Его нервы были на пределе, Безграничность барахлила. Он сжал кулак, охлаждая его от чужой плоти, медленно направляясь к Сугуру.       Сугуру почувствовал, как некоторые из костей не выдержали давление на стену и сломались, но это было малой долей того, что он в действительности заслуживал, так что никакой ненависти к Сатору он не испытывал. — Не смей говорить этого. Я старался для нас обоих, — с каждым разом в собственном голосе ощущалось все больше неуверенности. Сатору произносил это так, словно пытался утешить, обнадежить самого себя. Потому что Сугуру не верил. И он сам переставал верить. — О нет. Ты просто трус. Надрать зад проклятиям для тебя намного проще, чем поговорить с лучшим другом, — Сугуру болезненно закашлялся, отхаркивая сгустки крови. На его губах заиграла ухмылка, когда он заметил, как подошедший ближе Сатору вздрогнул. — Но правда ли это помогло бы? — его стеклянные глаза ничего не выражали. Он не двигался, сжав руки в кулаки и молча наблюдая, как Сугуру пытался поправить сбившиеся пряди волос. Они надоедливо прилипали к кровавым подтекам на лбу. Но еще более надоедливым был Сатору, на котором не было ни единой царапины. Только след от огромных рук Сугуру едва виднелся на вытянутой, длинной шее. — Я не знаю, — Сугуру хотел было оскалить ряд белоснежных зубов, но кроме поджатых от боли в сердце губ не вышло ничего другого. Вместе с протянутыми руками на Сатору ополчились стаи проклятий, которые вылезли из стены. — Но это остается фактом: мне не нужен был сильнейший. Мне нужен был друг.       Сатору замер, услышав эту фразу. Проклятия били, но не достигали его кожи. Били так отчаянно, словно слышали каждую пронизывающую мысль своего мастера. Жгучее чувство вины било по сердцу сильнее любого из этих проклятий. Было бы справедливо, если бы он отключил Безграничность и дал демонам обглодать его кости, не оставив ни намека на жизнь.       Сугуру был прав. Сатору был единственным, кто заслужил оказаться проклятым.       Он с тихим вздохом сжал руки в кулаки, поднимая опущенный взгляд и смотря прямо в темнеющие глаза: — Я знаю, что я идиот! Я пытался помочь, по-своему, но помочь. Я не хотел, чтобы ты снова пострадал из-за меня! — Сатору громко вскрикнул, и вокруг него рассеялись все проклятия. — Я слабый и совершенно никчемный, но я хотел как лучше. — Ты? Слабый? — Сугуру театрально развел плечами. Он воспользовался минутной слабостью Сатору и повернул ситуацию в свою сторону, прижимая его к стене, сжимая дрожащие плечи руками и надавливая на них. Не хотел бы он прикасаться к Сатору в таком контексте, но это все, что они могли себе позволить.       Он заметил, как светящиеся глаза бегали по небесной прослойке в попытке объяснить, что он имел ввиду. Так непринужденно, будто прямо сейчас ему не грозила опасность. Будто он наплевал на то, что Безграничность больше не работала. Будто он смирился. Сугуру удерживал бушующий внутри себя ком беспокойств. Он прекрасно знал, что имел ввиду Сатору под «слабый и совершенно никчемный», но услышать эти слова от него было гораздо важнее собственного анализа. — Ты так часто шутил о том, что я ни черта не умею, кроме как разбрасываться техниками направо-налево, — мокрое бледное лицо Сатору растянулось в улыбке, и это заставило Сугуру шумно сглотнуть. Достаточно шумно, чтобы это услышали оба. — И ты был прав. Я не умею дружить, не умею быть рядом, когда это нужно, но искренне этого хочу, — он мгновенно ослабил хватку, не сумев контролировать дрожь рук, которые разлились теплом и покалыванием из-за слов Сатору.       Сугуру стиснул его плечи еще сильнее, вдавливая в мятую от удара стену. Он прижался коленом к поверхности, практически нависая над Сатору. Он слышал его сбитое дыхание, видел его трепетный взгляд и раскаивающуюся улыбку. Сугуру чувствовал возбуждение от осознания, что именно он вызывал у Сатору такие эмоции. — Какой теперь в этом смысл, Сатору? Теперь ты точно сильнейший. Ты — столп баланса в мире магов. У тебя нет выбора, — Сугуру притянул Сатору к себе за шиворот, отделяя от соприкосновения со стеной, а он безвольной куклой повиновался любому действию. Потому что весь этот фарс в виде битвы был нужен только для разговора. Для того, чтобы они могли посмотреть в глаза правде и друг другу. — А я худший из магов. Отброс.       Сугуру не хотел причинить ему вред, и это было тем козырем, который Сатору использовал до сих пор. Когда он оказался прижатым к той же вмятине в стене, то прожигал его умоляющим взглядом. Ударить в живот, пытаться задушить, разрезать на части — что угодно, чтобы хоть как-то заглушить чувство вины. Чувство вины за потерянные годы, пока он существовал в месте, в котором не видел ничего святого, и делал работу, которая ничем не отличалась от рутинной работы в офисе, лишь прикрытая чувством долга из-за его особенности. Чувство вины за потерянные годы в месте, где не было Сугуру.       Эти слова разбивали скрупулезно собранный внутренний мир из осколков разбитого когда-то стекла. Сатору надломлено усмехнулся, ослабив внимание. Он расслабил тело, словно готовясь к удару. Сугуру занес кулак над его лицом, но после услышанного так и не смог ударить: — Если бы я был сильнейшим, то не отпустил бы тебя.       Сугуру болезненно прикусил нижнюю губу, чувствуя, как за многие годы его сердце впервые пропустило стук, болезненный, после которого кровь растекалась по всей пустоте вокруг него. Кровь всех, кого он убил, чьи жизни отнял.       Как забавно. Наивная и такая противоречивая надежда в глазах Сатору заставляла Сугуру передумать. Забыть о действительно идиотской сверхценной идее, бросить храм и союзников и снять эту неудобную одежду. Но оба знали, что им не вернуться назад. Никогда. Они достигли своего рубежа.       Может, если бы Сатору оказался рядом в те тяжелые дни, то они могли бы быть счастливы?       Дождь медленно прекращался, и вместе с этим на задний план отходила пробирающая до дрожи злость обоих, непринятие случившегося и тоска.       Тоска друг по другу была слишком велика, въелась на подкорку сознания и стала их частью. Это было не обсуждаемой темой, которую они продолжат вынашивать как общее бремя.       Сатору слишком долго вел себя уязвимо в его руках. И как бы больно ему не было от близости, пусть и в самом извращенном смысле этого слова, существовала грань. Правило, закон. Он оттолкнул от себя Сугуру, а тот совсем не сопротивлялся. Знал, что это было необходимо.             Телефон Сатору запищал. Он непринужденно вытащил сенсорный телефон из кармана и, увидев содержимое сообщения, выдохнул: — Маги отразили твою атаку. Твоя «семья» смогла убежать, — Сугуру облегченно поправил прическу, забыв войти в образ, за которым прятался все эти годы. — Тебе тоже стоит уйти. — Если ты не убьешь меня, то у тебя будут проблемы. Ты поставишь всех в опасность, — Сугуру говорил правильные вещи. Потому что так должен работать этот мир. И в этом мире не было места прощению.       Сатору испытывал невероятную неприязнь к самому себе за то, что не мог подчиниться. Не мог поставить долг выше богом забытых отношений, за которые он цеплялся по сей день. Хоть и без надежды на изменение. — Ты прав. Но я не могу, — Сатору опустил взгляд в землю, чувствуя смятение, граничащее с безумной формой спокойствия, — и я буду расплачиваться за этот грех всю жизнь.

<><

      Он отпустил его.       Сатору знал, что поступит именно так с самого начала, как увидел Сугуру вдали улицы. Он знал, что из-за этого у него будут проблемы с начальством, но он также прекрасно знал, как проблемы подобного рода решать. Весь хаос, который он создал, можно было разрешить, но хаос внутри него так и оставался необузданным.       Сатору сидит в небольшой темной комнате на подоконнике, наблюдая, как солнце заходит за линию горизонта. Он ненавидит находиться наедине со своими мыслями, потому что они съедают его заживо.       Остывший в чашке чай стоит рядом. К нему так и не притрагивались. Чувства остывают вместе с уходом солнца и выходом маленькой луны, которая прячется за густыми облаками.       Сатору не может думать. Даже сейчас. В его голове много мыслей, но ни одна ему не принадлежит. Все эти мысли выглядят слишком правильными, а другие слишком инфантильными. Такие он не сможет воплотить никогда.       Разделяет ли Сугуру эти чувства? Было ли ему также больно? Хотел бы он вернуться назад?       Столько вопросов в его голове, которые рвут его Безграничность.       Он с таким холодом и ненавистью дрался с Сатору, будто это был его самый злейший враг. Хотел бы Сатору уметь также. Прятать эмоции за маской настолько хорошо, что он почти верил в этот театр. Театр двух актеров. Первого — не слишком умелого, но желающего, чтобы все оказалось настоящим. Второго — искусного, уставшего лгать другим, но верящего в свою ложь.       Сатору кладет ногу на ногу и достает из кармана телефон. На нем все еще сохранился контакт со старой SIM-ки, который он перенес с предыдущего телефона. Контакт, который он не открывал с того самого дня.       Он проходится по списку и долистывает почти до самого конца сообщений, видя там легкое, непринужденное и почти весеннее Сугуру. Он задумывается о том, что должен написать. И должен ли вообще. Но на ум приходит лишь одно единственное ничего не обязывающее. 22:15 Мне жаль, что ничего уже не исправить.

><>

      Маска безвозвратно снята.       Сугуру не может склеить ее по кусочкам, не может видеть в этих людях настоящую семью. Он знает, что на возвращение к привычному порядку вещей потребуется время. Всякий раз, когда они видятся на поле боя, по его грудной клетке будто проходится ураган, сметающий все препятствия на своем пути.       Сейчас становится хуже.       Сейчас он чувствует, будто никогда не оправится от этого.       Видеть страх и сомнения в переливающихся сапфирах было наслаждением, но не теперь, когда он понимал, какие у этих эмоций были истоки.       Его маска не просто треснула, а непоправимо сожжена и утоплена.       По возвращению он обсудил случившееся с командой, со своими сообщниками. Язык не поворачивался назвать их семьей. И он знает, что ему придется от этого осознания отвернуться. После этого он остался один.       Сугуру сидит у приоткрытого окна, обдувая лицо порывами ветра. На столе в центре комнаты лежит ужин, но он совсем не голоден. На языке вертится чужое имя и запах пространства вокруг него.       Весь этот глупый бой он вспоминает с горькой усмешкой, потому что до сих пор не может признать, насколько он слаб перед ним. И это заставляет его желать больше никогда не появляться перед этими голубыми глазами.       Были ли его идеология идиотской? Боролся ли он за правду? Нет, но это была его правда, и в ней больше не было обратной дороги.       Он жалеет об этом. Жалеет, что Сатору не был рядом, что он не смог попросить его о помощи из-за собственных предубеждений. Возможно, это и вправду бы помогло.       Солнце давно ушло за горизонт. Луна сияла так ярко, выныривая из-за эфемерных слоев облаков. Все напоминает о нем. Потому он не хочет смотреть.       Нужно было как можно быстрее подавить в себе эти чувства. Выбросить в стратосферу, утопить, сжечь, разорвать на части, закопать в недрах земли.       Что угодно, лишь бы не чувствовать неразбериху в своей голове.       Что сделано, то сделано. Он больше не мог позволить Сатору проникать в его мысли и давать надежду хоть на что-нибудь.       Сугуру прикрывает глаза от легкой усталости. Поднимает ноги на подоконник, сгибает их в коленях и достает телефон, как в тот же момент приходит уведомление.       Его сердце отдает у него в ушах, а глаза нервно расширяются.       Увидев сообщение от контакта, с которым он не переписывался и не созванивался уже много лет, чувства, что он старательно в себе подавляет, бьют под дых сильнее, чем ударил его Сатору.       Его светлые глаза, в которых отражались блики призрачной луны, пробегают по сообщению несколько раз в неверии. Пальцы быстро печатают ответ. Он закрывает телефон, вновь уставившись на луну с грустной улыбкой завершенности и осознания, что они наблюдают одну и ту же картину. 22:16 Да. Мне тоже, Сатору.