Как мечта, прощай

Стоит лишь задуматься, повитать в облаках, промотать все события чуть назад, как вспоминаются подробности, из-за которых обычно уши краснеют.

«Как мечта, останься»

не бесконечно

      Лето выдалось тёплым, несмотря на скрежет костей холодными ночами. Хан никогда не закрывал окно. В комнате куча хлама, как и в нём самом: тут и мелочь мимо банки, и книжки, выпадающие с полки, и заставленные стеллажи. Рисунки Хвана держали стены дома, приклеенные на разрыв обоев, и душу в тепле. Стол же, наоборот, грозил сломаться под тяжестью почти бесполезных вещей, а стеллажи еле дышали. На них сухоцветы поля в испорченной вазе, что они собрали вместе, куча бумаги и канцелярии, любимый радужный карандаш, старые открытки и новые, где-то ютился недоеденный мармелад в пластиковом медведе, восковые мелки и браслеты, цветастые журналы для коллажей, съеденные бальзамы, разноцветная проволока и такие же скрепки. Скрепки уж точно понадобятся. Ими крепилась гирлянда к шалашу, потому что Джисон ветреный, а железки в карманах не удивление. Ими же было исполосано тело: иногда невзначай, иногда заглушая мысли. Ими же Минхо обещал накормить Джисона, если тот не прекратит.       — Мы не пойдем завтра на озеро? Отец обещал лодку как раз, — Минхо пригрелся на плече Хана после споров с Хёнджином. Хван не любил страшных историй и был покусан за свое нытье. Нежность мешалась с кровью и желанием жизни.       День отдавал ядовитой прохладцей и что-то грустное виднелось в рвении Минхо, отчаянное. Джисон не хотел делать больно.       — Я знаю это лицо, — длинные пальцы резались о мягкие щёки Джисона, сжимая. Хёнджин вечно царапался, потому что хотел, — говори давай.       — Я уезжаю завтра. Маме хуже, — и шалаш будто умер.       Хёнджин и Минхо котами легли на Джисона, унимали грусть. Он ведь обязательно расплачется, а там и они размокнут. Хёнджин хотел, чтобы время застыло, и отсчитывал про себя каждую оставшуюся секунду втроём, горячо пыхтел в шею. Минхо улегся на груди Джисона, запоминал чужие прикосновения и пересчитывал сердцебиение: «Исправно». Шалаш не смел, молчал и прислушивался. Только сверчки где-то трескали на крыше. Жёлтая гирлянда оттеняла чувства. Джисон не хотел делать больно, но выбирать не приходилось. Он бы в любом случае уехал к концу лета — тут не его место, но дом его сердца.       — Джисон, — Минхо до последнего старался, — пообещай мне встретиться ещё раз, — но размок первым. Так тихо-тихо и горячо.       День отдавал ядовитой прохладцей, что слёзы пропитывались. Что-то грустное виднелось в рвении Минхо, отчаянное. Джисон…

никогда больше

      Осень умертвляла разум вслед листве, ещё зелёная трава вот-вот покроется морозцем. Дороги разливались бензином и жёлтым фонарным светом, утонувшие листья — слёзы погоды отражали сущность сезона. Шаг сбивался в лужах и терялся в брызгах подошвы. Джисон грелся в собственных мыслях под шум кренящихся деревьев. Вспоминались тёплые причуды, которые они творили здесь или же вытворяли. Их нынче одинокий шалаш, сколоченный Минхо. Где-то в нём гнили рисунки Хёнджина, гирлянда у входа совсем разрядилась, а «Milkis» и крошка восковых карандашей на ковролине безвозвратно выцвели. Сначала он планировал вернуться, чтобы снова прижаться к Минхо, поцеловать Хёнджина, схватить их и не отпускать больше. Хёнджина…       — Ты? — узкая тропинка вдоль крайних домов была одна, ложилась меж высокой травы брошенного дома семьи Хан и прилеска. Хёнджин больше не двинулся.       — Хён.       — Три года, — перебил, — прошло три года.       — Поговори со мной хотя бы, — Джисон ускорил шаг навстречу.       Сердце Хёнджина перестало биться 7 июля 2016 года. Было почти четыре утра. Испуг из прошлого заставил окаменеть. Хван похоронил его в тот же день, что и себя.       — Это последнее, что я могу сделать для тебя. Ты не смеешь просить ещё о чём-то. Присядем.       Джисон победно закивал и двинулся за ним по заросшей тропе. При фонарном свете уже можно было разглядеть фарфоровую воспаленную кожу, острые скуловые кости и усталый взгляд — Хёнджин не был таким. На нём простецкое чёрное пальто по колено. Хан любил хёнов — перенял. На нём же тёплый песочный удлиняет силуэт. Ткань обоих нещадно мокла на лавочке, и никто не решался резать плач осени о чём-то важном.       — Почему ты вернулся?       — Я должен был, — Джисон вздымал руки, пытаясь придать веса словам, — я же обещал.       — Тебя тут больше никто не ждёт, — в морозном взгляде трескалось стекло с надеждой, что Хан порежет руки.       — Где Минхо? Вы до сих пор вместе?       Джисон капризный порой, но тихий и задаёт слишком много вопросов, на которые ни Хёнджин, ни Минхо не собирались ему отвечать.       — Он умер.       Ветер уносил немые вопросы и изумление, с болью проходился по коже, и стекло дребезжало. В венах кровь разливалась гниением. Все гнило, Минхо вместе с этим на два метра ниже.       — Почему?       — Сердце. Порок. Бесконечно ломанные кости, суставы, болезни — всё равно бегал сбитый и кипел. Старался. А потом и сердце. Операция непосильная была, и отец ушёл, чтобы не видеть его смерти, — Хёнджин наконец заговорил. О горло резались собственные осколки и першило красной пеной. — Давно болел, но не хотел делать больно.       — Я тоже не хотел, правда, — Джисон ухватился за чёрный рукав и всё же укололся. — Я бы мог умереть, если бы не вы, но не смог бы, не увидев вас ещё раз, — Джисон замялся.       — Он тоже хотел увидеть тебя, — Хёнджин резал, потому что хотел. Резать по старым шрамам и новым. Истощённое чувство нежности мешалось с кровью.       — Моя мама умерла тогда, — Джисон слишком хорошо его знал. — Мне только исполнилось восемнадцать.       Хван потупил в сторону, оглядел погнутые верхушки и затянутое небо, напоминающее синяки лопнутых сосудов из детства, подумал немного, понял и решил не уточнять, продолжил.       — Злился поначалу, когда ты не приехал. Ещё надеялся. Ты его знаешь. Потом перестал — только плакал. Было невыносимо лежать под его боком и слушать сломанное сердце без возможности склеить, разрисовать, усыпать блестками как раньше… только бы работало. А в последнюю ночь всё было невыносимо.       Всё, кроме его тела.       Его припухшие веки были болезненно белыми, почти прозрачными, глаза непослушно дергались под ними. Дышал плохо, тяжело и очень быстро — Хёнджин сторожил, скалился на всех, поселившись в чужой комнате, и не спускал глаз. По бледному синюшному лицу стекало с лба, вазелиновые липкие веки напоследок приоткрылись навстречу светлой макушке у его бока. Глубокий вдох шумно выпустил хрип поражённых лёгких и стал последним. Хёнджин усердно пытался вслушаться в скрипящее сердце, услышать хотя бы хрип, но всё замерло и кануло в забытье вместе с ним. Не верилось, что его вечные ссадины, отпечатки челюстей и рисунки ручек с блестками, его ворчания и колкости, страшные истории в шалаше и тёплая кожа уйдут под землю так скоро. Багровые скачки выбивали воздух из легких, холодная кровь бурлила. Хёнджин разжал его одежды, всхлипывая, пытался отдышаться, последний раз прижался к его лбу, поцеловал в ещё тёплый. Согнутые ноги привели к комнате его мамы. Там, в полумраке, настенные часы почти доставали до четырёх утра. Он обессиленно поскрёбся, постучал по раме и смог выдать лишь дрожащее «умер». Горло кровоточило.       — Что же теперь? — Джисон опустил взгляд на лужи — океаны, и в них он утонет.       Хёнджин ухватился пальцами, как раньше, цепко, израненными губами впился сбито и кровожадно, умертвил. Хотелось напоследок попрощаться. Как с Минхо попрощаться.       — Я не ел, не спал, на них Минхо хранил, — он прикоснулся к уже увядшим губам. — Отнеси его домой: пойдёшь на кладбище, если осмелишься. Там и умрёшь.