Как ты?

— Да, ёбаный в рот… Джейк не справляется. Шнурки на потрепанных кроссовках сегодня оказались слишком туго завязанными. Обувь не хочет спадать с ног, даже несмотря на усиленные попытки пьяного тела, и Джейк просто сдается. Кое-как скидывает с локтей запутавшуюся на них куртку, сбрасывая на пол, и проходит к холодильнику. Да простят его все, кто спит, за шум, но очень сильно хочется пить… Джейк не справляется и с этим. Чье-то домашнее варенье с грохотом падает на паркет, слава богу не разбиваясь, но все равно устраивая слишком много шума. Следом за стеклянной тарой летит и пластиковая бутылка шоколадно-молочного коктейля. Это, кажется, Джея. Ну, ладно, Джейк надеется, что сосед не обидится за то, что пьяный он немного уронил его коктейль. — Простите, мистер коктейль… — икота прерывает поток мыслей, и Шим сдается. Но рыться в холодильнике в поисках очень нужной сейчас бутылки воды, не перестает. И, кажется, все-таки создает слишком много шума. — Нагулялась, пьянь? — это Рики. Стоит, оперевшись на дверной косяк, и широко зевает, сканируя хмурым взглядом. От его этого осуждения, слишком отчетливо читающегося в его полураскрытых глазах, Джейку не по себе, поэтому он предпочитает вернуться к поискам своего сокровища. — Что ты там ищешь? Сейчас парней разбудишь. — Я аккуратно. — Знаем мы твое аккуратно, — Нишимура вздыхает и, кажется, принимает свою нелегкую участь. — Так, что ты ищешь? Скажи, может вместе найдем? — Ты мне поможешь? — Джейк сто раз пожалеет о каждом сказанном слове на утро, однако сейчас, знаете, хочется, чтобы кто-нибудь более сильный и умный нашел для него то самое, что поможет ему жить. В буквальном смысле. Поэтому его глаза полны просьбы и слепого доверия, когда он оборачивается через плечо, чтобы посмотреть на подошедшего первокурсника. — Я очень хочу пить, Рики, — и слова только потому, что не хочется умирать глупой смертью, даются с трудом и обязательно дрожащим голосом. Комок в горле застревает именно поэтому. — Хочешь воды? — кивок. Рики вздыхает тяжело, отлично понимая причину такого состояния друга, и за плечи оттаскивает в сторону. — Ты записался к ней? — к кому именно — не уточняет. Оно и не нужно никому. Оба понимают отлично о ком именно речь. И оба отлично знают ответ. — Значит, это сделаю я. И поведу тебя за ручку, Джейк. — Нишимура поднимается на ноги, поворачиваясь к Шиму, и у последнего сверкают глаза при виде спасительной бутылки с жидкостью. — Я заебался каждую ночь просыпаться вот так, ладно? — Прости. — Иди спать лучше, — Джейк слушается, больше не осмеливаясь ничего сказать, скрывается в небольшой комнате и тут же валится на кровать. Бутылка воды падает куда-то рядом с подушкой. Джейк так и не смог ее открыть. — Еб твою мать, все варенье мне разлил…

***

Джейк не справляется. С самого утра все валится с рук: то ли от головной боли, напоминающей о количестве алкоголя, что вчера решил выпить Джейк, то ли от дрожи, накатывающей от страха перед рассерженным Рики. Друг, по совместительству личный психолог и сосед по комнате, практически в бешенстве. С самого утра Шиму удалось несколько раз его избежать, а теперь он, вот, закрылся от него в ванной комнате. И плевать, что Джей несколько раз уже стучался в деревянную дверь, определенно делая это через силу и лишь за неимением достаточного количества времени, чтобы собраться на пары. Он знает, что рано или поздно ему все равно придется отсюда выходить, знает, что этот момент наступит как раз-таки «рано», ведь совсем скоро уже проснется и Чонвон. Если уже не проснулся из-за недовольно посапывающего Джея, стесняющегося попросить освободить ванную уже в шестой раз за утро. Но Джейк держится. Это единственное, на самом деле, что у него получается более-менее неплохо. Абсолютно точно — намного лучше, чем выдавливать дрожащими пальцами зубную пасту на щетку или же не думать. — Шим Джейк, если ты не выйдешь через минуту, я иду за миссис Чхве. — Чонвон проснулся. И Джейк просто сдается. Наверное, это даже к лучшему — чем раньше он встретится лицом к лицу со своим самым большим страхом (читать, как Нишимура Рики), тем быстрее закончатся его муки, верно? Ему просто нужно потерпеть совсем чу-уть-чуть. И попросить прощения у Джея, уже явно опаздывающего на пары, но терпеливо осаждающего Чонвона, готового на Шима наброситься в ту же секунду, в которую тот появляется из-за двери ванной. Но он сделает это вечером, в более спокойной обстановке и с более трезвым умом. Когда в паре шагов от тандема Ян-Пак его не будет поджидать один разъяренный японец, чье варенье вчера ночью из-за собственной неуклюжести разлил Джейк. Пока что он просто виновато улыбается Чонсону, кивая в знак благодарности. Пак понимающе улыбается в ответ. Рики сидит на кровати, сложив руки в замок на груди, и смотрит перед собой. Его глаза сужены больше, чем обычно, и Шим понимает, — скорее всего это последние минуты его жизни. — Прости, я куплю тебе новое варенье. — пищит он, сжимаясь в небольшой клубочек у самой двери и не решаясь проходить еще дальше. Младшего сейчас лучше не провоцировать. — Не купишь, — японец не двигается, и на мгновение даже кажется, будто он так и застыл в таком положении. Но желваки, ходящие на его скулах… Джейк неосознанно ежится. — Потому что это варенье моей мамы. Но сейчас не об этом. Вздох. Со стороны двери, потому что стоящий там парень прекрасно знает о чем именно пойдет сейчас речь. С самого начала знал, на самом деле, просто… надеялся? пытался оттянуть неизбежное? слишком опрометчиво верил в то, что в этот раз может пронести. В любом случае, он был слишком наивен. — Садись, — Рики кивает на кровать, стоящую напротив своей и вздыхает тяжело в такт своему соседу. Пересаживается к нему и сам и протягивает ладонь с открытым списком контактов на дисплее телефона. — Звони, — Джейк судорожно обхватывает плечи руками. Все это так сложно и так сильно его выматывает. Все это настолько изнуряюще, что иногда единственным выходом становятся снотворные или в не самых крайних случаях — валерьянка или травяной чай. Он устал очень сильно и боится последствий. Но еще больше он боится… осуждения. Если его принял Рики, это не значит, что поймет и совершенно чужой человек. Так почему Нишимура заставляет его? — Хён, пожалуйста, давай попробуем. Хотя бы разочек. — Я… — Джейк благодарен японцу, правда, очень сильно благодарен. Никто на его месте не стал бы терпеть надоедливого соседа, каждый раз выслушивая его проблемы, нытье и самые сокровенные тайны. Никто бы не стал выслушивать его пьяный бред и голосовые на больше, чем десять минут. Любой на его месте бы уже послал к черту, игнорировал бы или просто съехал. Как это сделал живущий тут до него парень, но… Рики остается, выслушивает, никуда не уходит и старается помочь. Но одного понять не может, — Джейку хватает и этого. В помощи из вне он не нуждается, ему хватает и того, что ему уже дают. — Не могу. — Почему? Вообще, Джейк не планировал напиваться вчера. Это все случилось слишком спонтанно и неожиданно. Просто слишком невовремя на телефон пришло одно конкретное уведомление и слишком вовремя новый коллега предложил выпить. Совершенно внезапно, но так кстати, потому что, Джейк уверен, не справился бы с накатившими чувствами сам, без воздействия алкоголя. Все произошло в нужное время и в нужном месте. Жаль, что не все происходящее в жизни парня следовало этому принципу. — Мне это не нужно, правда… Однако так считает только он сам. Исходя из реакции соседа, можно легко понять, что вчерашние события он «нормой» не считает. Слишком отчетливо это видно по нахмуренным бровям и крепко сжатым губам. — Но мне нужно, хен, — парень взмахивает руками и грозно смотрит на Шима. Заставляет его пристыженно отвести взгляд. — Я не вывожу все это, понимаешь? Мне тоже тяжело, ровно настолько же, насколько и тебе. Потому что точно так же, как и ты я не умею фильтровать положительные и отрицательные эмоции. И это все… давит на меня пропорционально тебе. И я, в отличие от тебя, прекрасно понимаю и признаю, что не справляюсь. Поэтому пожалуйста, пожалуйста… — Хорошо, давай попробуем.

***

Она оказывается не такой страшной, но в лишний раз напоминает Джейку о том, что он не справляется. Ее кабинет, обустроенный красивой и дорогой мебелью, ее зализанная прическа, идеально соответствующая той картинке, что была у Шима в голове, ее аккуратно выглаженный костюм, черные туфли на тонких каблуках, ее мягкий голос и тонкие пальцы, сжимающие рабочий блокнот, и ни капли понимания и искренности в глазах за стеклянной стеной. Джейк еле дышит, потому что Рики отпустил его руку еще у стойки ресепшена, у него практически не двигаются ноги по направлению к креслу, на который ему указывают, хоть и улыбка на лице молодой женщины вроде как дружелюбная. Джейку страшно, хоть он и должен чувствовать себя в безопасности в таком месте. Как все нормальные люди. — Присаживайтесь, мистер Шим, — мистер Шим присаживается. И это последнее, что он отчётливо помнит. Вроде бы после этого следуют пятнадцать вводных минут, ему подробно описывают опыт сидящего перед ним профессионала, в деталях расписывают, почему он с этой женщиной должен быть честным и не скрывать от нее ничего, объясняют, словно маленькому ребенку, что это нужно ему, просят довериться и открыться. Звучит слишком много красивых фраз, и Шим им, конечно же, вежливо улыбается. Он им кивает. Он активно уверяет госпожу Квон в том, что все понял. А внутри весь сжимается и умоляет себя не заплакать. Она — не тот человек, который ему нужен. Ему бы сейчас поболтать с Рики, поплакаться Джею или же послушать строгие наставления Чонвона о том, что он того не стоит, позвонить Сонхуну и попросить забрать из этого ужасного места. Но он улыбается… потому что Рики плохо, Рики не справляется. — Из того, что я могла услышать сегодня, господин Шим, Вы, ммм… — этот напускной пафос, прослеживающийся в каждом ее движении. И в том, как она поправляет свои прямоугольные очки, и в том, как она смахивает невидимые пылинки со своего дорогого костюма, и в том, как она «задумывается». Джейк не хочет здесь больше находиться, он знает прекрасно что именно ему сейчас скажут. — Это не любовь, господин Шим, и я надеюсь, ваше присутствие здесь сегодня говорит именно о том, что вы это понимаете тоже, — нет, нет, и еще раз нет. Единственная причина, по которой он сидит сегодня в этом ужасном кабинете — это Рики. Первокурсник с факультета юриспруденции, для своего возраста слишком мудрый и умный. Единственная причина, по которой Шим Джейк все еще сидит на этом до неприличия дорогом кожаном кресле — это то, что Рики не справляется. — Это не любовь, скорее, а эмоциональная привязанность к человеку, который свою нить, связывающую его с Вами, срезал уже давно. Он через это перешагнул, и на это указывают Ваши же слова о его… кхм, личной жизни. — Джейк кивает — якобы понимает. На самом деле, нет. Какого черта эта женщина так уверена в своих словах? Какого черта она думает, что разбирается в чужих чувствах лучше, чем тот, кто с ними живет уже не первый год? Почему… — И мы с Вами обязательно постараемся все это проработать, хорошо? Просто доверьтесь мне. Джейк снова кивает. Затем прощается, хватает свой портфель и к выходу идёт уже более быстрым и бодрым (несмотря на эмоциональную выжатость) шагом. Где его встречает встревоженный Рики. Увидев его, Шим понимает, он вернется сюда еще не раз, ведь Рики не справляется. Ему придется сюда вернутся. — Как ты? — у Нишимура отчего-то отдышка, он рассматривает Шима хаотично, хватается крепко за его предплечье и оттаскивает в сторону от двери в кабинет психолога. У него на лице отчетливо читается паника и надежда, и это служит еще одним звоночком. Друг действительно не справляется со всем тем, что Шим на него вечно сваливает. Джейк Рики улыбается и кивает, пытаясь подбодрить. И, судя по облегченному выдоху и резко расслабленно опущенным плечам, — тот ему верит. Но улыбка меркнет в ту же секунду, когда пальцы снимают блокировку телефона, а глаза натыкаются на одно единственное уведомление.

***

— Джейк-и, тебе хватит, — Сонхун такой: заботливый, теплый, надежный, хороший и мягкий. Сколько Джейк себя помнит, со стороны лучшего друга, которого он знает еще со старшей школы, не увидел ни разу ничего плохого. Тот всегда с ним был излишне обходительным, даже в случаях, когда Шим этого абсолютно не заслуживал, был рядом и поддерживал, выпивал вместе с ним, а потом придерживал волосы, когда его глупый друг выворачивал наружу все съеденное и выпитое. Джейк не помнит ни единого раза, когда Сонхун не оказался бы рядом в самый нужный момент. — Тебе опять будет плохо утром. У Сонхуна пальцы всегда холодные, но это лишь от того, что Пак слишком добрый. Главное ведь не температура пальцев, верно? Поэтому Шим о лучшего друга вечно греется. Обнимает, когда слишком плохо, жмется доверчиво и перебирает чужие мягкие волосы. Это так приятно, на самом деле, когда Пак лежит на его коленях, подставляясь под прикосновения, не уходя от них и прекрасно понимая, насколько сильно его другу это нужно. Насколько это помогает Шиму успокоиться и забыть на время обо всех переживаниях. @heelee just posted a photo. Сейчас ему это нужно не меньше, чем обычно. Глупая усмешка лезет на лицо сама по себе, напоминая о том, что творится внутри и по причине чего именно он сидит здесь, вливая в себя без остановки все больше и больше рюмок чего-то очень крепкого. Сонхун гладит по спине и предплечью, просит послушать хотя бы в этот раз, позволить увезти себя домой и лечь спать. Говорит что-то о том, что Джейку сейчас нужно, но не понимает совершенно, что нужен сейчас Шиму совершенно не отдых, не покой и не сон. Все, что Джейку нужно — отмотать время на пару лет назад и поступить так, чтобы прямо сейчас не сидеть здесь и сдерживать слезы. А чтобы он не уходил и оставался рядом. Джейку нужно было просто быть хоть чуточку лучше, красивее, умнее, милее… Ему просто нужно было быть похожим на него. Того, кто мило позирует с человеком, некогда принадлежащим Джеюну, некогда Шима любящим и обнимающим очень тепло. Джейку нужно лишь вернуться на пару лет назад… И не быть таким глупым, как тогда. — Ты не виноват, ладно? — словно читая мысли Сонхун вновь подает голос, пытаясь перекричать громкую музыку. Но Джейк его отчетливо слышит, наверное, потому, что уже давно заучил эти слова лучшего друга. Он говорит их в каждый вот такой раз, когда видит определенное состояние Шима. Ну что за идеальный парень… Джейку очень хочется зарыться пальцами в его растрепанные волосы, чтобы растрепать их еще сильнее. Или пригладить… лишь бы не видеть, не ассоциировать, не вспоминать… Сонхун очаровательный со своими этими трогательно вьющимися волосами, блестящими от уже подчиняющего себе организм алкоголя глазами и припухшими обкусанными губами. Он весь такой родной, сидящий рядом и успокаивающе поглаживающий Джейка по рукам, всегда находящийся поблизости, не оставляющий в беде. Он такой родной и никогда никуда не уходит, Джейку от этого факта тепло в груди непомерно, и желание появляется обнять друга очень сильно. Прямо в эту секунду. И он это делает. Повергая Сонхуна в шок и заставляя застыть с поднятыми в воздух руками и таращиться перед собой непонятливо. Джейк обнимает крепко, прижимается щекой к плечу чужому, непомерно теплому, и чувствует неприятное покалывание в носу. Глаза слезятся, и Шим… ничего не может с собой поделать, всхлипывает резко громко и несдержанно. Сонхун осторожно кладет ладонь меж его лопаток. — Джейк… — Все хорошо, — Шим прикрывает глаза, шепчет эти слова совсем-совсем тихо, но знает, уверен на все сто процентов — Сонхун его слышит. Прекрасно слышит, даже несмотря на громко играющую музыку, и кивает — Джейк ощущает, потому что Сонхун упирается подбородком в его макушку, от этого в сто раз теплее и спокойнее вдруг становится. — Я так люблю тебя, знаешь? Пак вздыхает судорожно. Он знает, Джейк уверен, что лучший друг знает. Шим говорил об этом не раз, скажет — тоже. Относительно этого ему спокойно. И вновь благодаря Сонхуну, его натуре слишком доброй и широкой наивной душе, совершенно этому миру не подходящей. Все благодаря Сонхуну, дарящему спокойствие лишь одним своим присутствием. — Я знаю, Джейк. — пальцы холодные вечно и безумно красивые, узловатые и мягкие очень, зарываются в его волосы, поглаживают успокаивающе. Джейк им поддается. — И я тебя тоже.

— Ты похож на воробушка, — Ли Хисын очень похож на воробушка, с этим своим беспорядком из длинных непослушных волос на голове. И в очередной раз увидев такого своего парня, Шим Джеюн чуть ли не плавится от его милоты и мягкости. — Причешись хоть, мама не любит неаккуратных людей.

Джейк отстраняется от теплого плеча друга, стараясь не думать о том, насколько плохо сейчас выглядит с размазанными по щекам слезами, опухшими глазами и раскрасневшимся лицом. Для него сейчас важно одно — дотянуться до чужих волос как можно скорее, зарыться пальцами в их мягкость и пригладить непослушные пряди, аккуратно раскрывая лоб и красивые блестящие в полумраке глаза. Пак Сонхун невероятно красив. — Так намного лучше… — растягивает он губы в подобии улыбки в ответ на растерянность в глазах Пака. Отстраняется поспешно и отворачивается обратно к своему бокалу с недопитым виски. Оно вливается в организм в ту же секунду, и Джейк, громко поставив стакан на барную стойку, вновь подает голос. — Вот теперь можем идти. Поворачиваться и проверять идет ли Сонхун за ним — бессмысленно. Лучший друг не оставит никогда, дотащит пьяное тело до теплой кроватки — неважно своей или его — и придержит волосы обязательно, когда чуть позже Шиму станет плохо от количества алкоголя в организме. Джейк максимально твердым шагом идет к выходу, стараясь не обращать внимания на вибрацию мобильного в кармане джинсов. Что ему опять понадобилось? Опять попытка поговорить ни о чем, или в этот раз что-то посерьезнее? Может, вновь хвастается путешествием со своим новым парнем или просто приглашает погулять, чтобы в итоге просто весь вечер говорить о своем Сону? Что в этот раз? Джейку не нужно открывать чат с любимым и некогда принадлежащим ему всецело человеком, не нужно читать все три сообщения, отправленные друг за другом, несущие в себе смысл всего одного предложения, обязательно разделенного на несколько частей, ведь так писать удобнее, услада для нетерпеливого, хаотичного нутра. Джейк заведомо знает, что ничего хорошего на экране смартфона не увидит, что вновь будут мучать сомнения, и рушить все мосты надежды. Что вновь внутри загорится пламя, маленькое, слабое, практически незаметное, но сжигающее все внутри в процессе ожидания. Джейк знает и то, что это пламя обязательно потушат. Глупым и не нужным никому «Как ты?», рассказами о поездке к морю или новыми фотографиями, на которых его любимый человек обнимает не его. Хисын определенно опять забудет об их с Шимом общем прошлом, церемониться с чужими чувствами не захочет, растопчет вновь, не обратит внимания на расколовшиеся осколки, наполняющие Джейка всецело, и будет вновь говорить о нем. О его любимых книгах, о его учебе, о его привычках, рассмешить будет пытаться его шутками. Позабыв о тех, что когда-то ему рассказывал Джеюн. Сону то, Сону это. Вот что ждет Джейка нажми он на окошко с циферкой три сбоку, открой он чат, некогда полный эмоций и крепкой любви (любви ли?), а сейчас обновляющийся раз в месяц и всегда поддерживаемый только одним человеком. Не Джейком. Но он нажимает, открывает. Вмиг появляется желание вновь Сонхуну в волосы зарыться. Пригладить их, растрепавшихся из-за ветра холодного, бушующего на улице и в серо-голубых глазах Пака. Джеюну хочется запустить пальцы в иссиня-черные копны, почувствовать тепло, исходящее от Сонхуна, и ощутить вновь мягкость его непослушных волос. Но руки его хватают и тянут за них к ожидающей их желтой машине. Ощутить мягкость волос лучшего друга оказывается невозможным, и Джейку приходится лишь отвернуться, не показывать наполнившихся вновь слезами глаз и не расстраивать друга в очередной раз. Он и так вечно разочаровывает всех своих близких. Мама, вот например, плакала пару дней назад из-за него. Опять.

***

Джейк не справляется. Когда пытается откусить кусочек от бутерброда, но колбаса то и дело тянется соскользнуть с ломтика хлеба, не желая оставаться на месте и позволить Джейку прочувствовать то, какого это — держать бутерброд, как крутые парни из фильмов — вверх ногами. То и дело откусить получается лишь хлеб, и Шим, сам не до конца понимая, то ли злится со всей этой ситуации, то ли смеется, сидя в коридоре общажной комнаты и подпирая спиной холодильник. Джей, сидящий напротив со скрещенными на груди руками, недовольно поджимает губы. — Ты сегодня рано. Глупая колбаса упрямо не хочет поддаваться, окончательно опадая к ногам Джейка и оставляя того без заслуженного и желанного ужина и заставляя задуматься, кто же тут, на самом деле, глупый. Тяжелый вздох раздается из комнаты, напротив двери которой сидит Шим. Чонсон выглядит крайне недовольным, как бы не пытался это скрыть. Не таким, конечно, как Рики, но тоже не одобряющим тот путь, по которому решил идти Джейк. — Сонхун опять обломал все веселье. Джейк вторит соседу. Вздыхает тяжело и хмурится, поджимая губы. Вспоминая холодные пальцы, аккуратно придерживающие его плечи и ведущие в сторону комнаты, передавшие в руки подоспевшего Чонсона, к счастью Сонхуна оказавшегося сегодня вечером дома. — Скажи спасибо ему, балда, — Джей оказывается вдруг сидящим напротив на корточках. Он осторожно прикладывает раскрытую ладонь ко лбу Шима, видимо пытаясь понять, заключается ли причина попыток избавиться от одежды Джейком в горячке или тому просто жарко. Уже спустя мгновение он делает только себе одному понятные выводы и убирает мягкую руку. Джейк неосознанно сравнивает: она у соседа более теплая и шершавая, наверное, из-за вечной игры на гитаре, не такая, как у лучшего друга, отличающаяся по всем критериям. У Сонхуна пальцы более тонкие, более длинные, утонченные, не такие, как у Чонсона узловатые. У лучшего друга они холодные и более мягкие. Мягкие точно, как у Хисына, холодные совершенно не как у него. — Он не дает тебе окончательно спиться. Это почему-то кажется Джейку смешным. Сонхун, вечно составляющий ему компанию при походах в клуб или в бар, не дает ему спиться. Это, получается, какой-то парадокс. Либо Чонсон не очень хорошо Сонхуна знает. — Э-эй… Знаешь, как какают улитки? Джей недовольно поджимает губы. Это как что-то неизменное: Хисын, пьяный Джейк, усталые глаза Джея; Хисын, пьяный Джейк, долгие попытки Хисына в глазах Джейка выставить полным мудаком; Хисын, пьяный Джейк, крепкие объятия и тяжелые вздохи Джея, чтобы никто вдруг не заметил слез кое-кого непутевого. — Опять Хисын? — Джейк морщит нос. Ему так не хочется вдруг ни о чем говорить, не хочется ничего делать, не хочется двигаться с места. Твердая поверхность холодильника вдруг кажется самой удобной на свете кроватью, голос Чонсона самой лучшей колыбелью, а мысли о Хисыне то, что люди привыкли называть мечтаниями перед сном. Все складывается в одну кучу, и глаза закрываются сами по себе. Только вот сон не подступает ни через минуту, ни через пять, а Джейк продолжает сидеть с закрытыми глазами, заставляя Чонсона, слишком воспитанного и стеснительного, его молчание терпеть. Не нарушать, тоже сидеть молча и ждать столько, сколько Шиму понадобиться, позволить тому, наконец, собраться с мыслями. Как и обычно. Зная, как и обычно, что ничего из этого не выйдет, что единственное, что выдаст спустя долгие минуты молчания Джейк это усталое и отстраненное: — Он такой мудак, Джей. — и получит в ответ обязательно твердый кивок и не скрывающее в себе ни капли сомнения: — Еще какой. Ведь Хисын не имел права звонить Джейку спустя месяц молчания. Не имел права писать после того, как звонок его был проигнорирован. Не имел права просить о встрече и говорить о том, что устроился на новую работу. Туда же, куда совсем недавно устроился и сам Джейк. Хисын не имел права Джейку об этом рассказывать и пытаться их дороги вновь соединить. Ведь когда-то давно он их разделили сам. Сам выбрал другой путь, тот, о котором Джеюну не рассказывал никогда, в начале которого его одного оставил, в середине которого нашел Сону, и в конце которого вновь Джейка вспомнил. Хисын не имел права возвращаться в жизнь своего бывшего парня и рушить все стены, что тот успел воздвигнуть за все время движения по своему пути. Хисын не имел права объявляться со своим никому не нужным «Как ты?» и сжигать за джеюновой спиной все мосты. Он не имел права давать надежду бурлящую и манящую своими яркими красками, но оказавшуюся лишь муляжом. Голограммой, непрочной картонкой, за которой скрывалась крепкая стена правды. В нее со всей скорости однажды влетел Джейк. Забывший застегнуть ремень безопасности и о разделенных когда-то путях. Забывший о фотографиях целующего Сону Хисына и о ненавистном «нам нужно расстаться» в самый неожиданный момент. Джейка разбили дважды. Сейчас хотят разбить еще раз.

***

Это был самый обычный день, Джеюну тогда было неполных восемнадцать по сравнению с сегодняшними двадцатью двумя, у него тоже были длинные непослушные волосы практически до плеч, которые он вечно завязывал в небольшой хвост на макушке, чтобы развязать потом, когда его попросит Хисын. У Джеюна в гардеробе было много светлых вещей, близнецы которых висели в шкафу и у парня с фамилией Ли. У его парня. У Джеюна тогда был парень. С тех пор прошло больше четырех лет, и теперь волосы у Шима самой обычной длины, завязать их в хвост практически невозможно. В гардеробе нет парных вещей, вся одежда — исключительно темных оттенков. Теперь у Джейка нет парня. Зато есть непрекращающееся тянущее чувство в груди, не позволяющее искренне улыбаться воспоминание об одном конкретном дне и множество шрамов по всему периметру запястий и распотрошенной груди. Сейчас у Шим Джейка в приоритете только попытка не сорваться вновь и не натворить глупостей. Сейчас у него — сплошь темнота в глазах и невозможность кому-либо сквозь нее пробиться. А в их глубине — капли солено-горячие и хранящие в себе воспоминания об одном особенном дне. Вроде не отличающемся ничем от других, но греющем душу и латающем раны в моменты их кровотечения. Это был самый обычный день, и все вроде бы должно было идти самым обычным ходом. Но… — Юн-и, я дома, милый, — губы в тот момент перестали отвечать на движения губ напротив, пальцы — гладить разгоряченную кожу. Джеюн готов поклясться, сердце у него в тот момент определенно остановилось на долгие-долгие секунды. Оттолкнуть от себя Хисына оказалось сложной миссией, но вполне себе выполнимой. Когда адреналин бьет через край… — Хи, подожди, подожди… — шаги мамы отдавались уже совсем близко — привычка шаркать тапочками у женщины не уходила никуда с истечением времени. — Там мама, Хи. Оттолкнуть — оттолкнул. Но вот встать с чужих бедер и натянуть шорты поверх боксеров — нет. Мама дошла до комнаты сына слишком быстро. — Оу, — женщина уставилась тогда шокировано на двух раскрасневшихся парней и пораженно раскрыла губы. Взглядом пробежалась по неоднозначной позе и бардаку в волосах обоих. И когда смысл увиденного неизменно дошел до ее шокированного разума, прикрыла ладошкой глаза — мол, якобы не видела ничего. — Простите, что прервала, я ничего не видела! Джеюн тогда соскочил с колен Хисына сразу же, как только закрылась дверь его комнаты, нашел валяющиеся где-то на полу шорты и натянул кое-как дрожащими пальцами. Попросил Хисына одеться побыстрее и пригладить волосы обязательно, ведь «мама не любит неаккуратных людей». Мама… Она не должна была прийти так рано в тот день, не должна была, но пришла. А потом ошарашила Джеюна, влетевшего беспокойным ураганом на кухню, своей мягкой заговорщической улыбкой и греющимся на плите чайником. Тремя чашками, предназначенными для чая. — Куда ты собираешься поступать? — Джейк слушал, стоя за дверью, ведущей на кухню, и не спеша выходить из своего убежища. Уходить не хотелось, оставлять Хисына одного — тоже. Но вздернутые вверх брови мамы и — в контрасте с ними — ее успокаивающий взгляд, обещающий, что все будет хорошо, позволили Джеюну согласиться. Хисын тогда тоже кивнул уверенно, бесстрашно, словно не у него дрожали пальцы, цепляющиеся за чашку чая, словно за спасательный круг. Мама накладывает Хисыну больше блинов и варенья, подливает еще чая и улыбается, когда тот отнекивается и говорит, что уже сыт. Джеюн видит сквозь щель между дверью и стеной. — Или еще не думал об этом? Она добрая. Мама у Джеюна самая добрая, он знал это всегда. Но все равно было страшно. Вдруг она не поймет? Вдруг запретит с Хисыном видеться? Вдруг будет против их чувств? Джеюн боялся этого больше всего на свете — оказаться лишенным Хисына, его чувств и мягких ладоней, греющих все его естество и мягко касающихся самой души. Казалось иногда, словно если вдруг заберут, то и от него, Шим Джеюна, ничего не останется. Некогда целый человек пропадет в один миг. — Я… мы хотим поступить в Сеул. — они думали об этом вместе. Выбирали университет вместе, факультет выбирали тот, что понравится обоим, чтобы не расставаться ни на секунду даже там. Они все спланировали до последней мелочи. И Джеюн был уверен, что так и будет, что Хисын всегда будем рядом, что чувства их тоже будут. — Мы…? — Я и Джеюн. Вместе. — они хотели совместного будущего, одной профессии, жизни вместе под одной крышей, возможности любить друг друга без страха быть раскрытыми.

— Нам нужно расстаться. Кивок — равносильно концу света и миллиардам взорвавшихся планет. Кивок — как самая большая в мире ложь и самое обидное предательство, которое никогда и ни за что прощать нельзя. Кивок — и ещё один шаг к тому, чтобы возненавидеть и полюбить ещё больше.

— А, поняла, — мама тогда лукаво улыбнулась Хисыну и подмигнула, но не сказала больше ничего. Джеюн выдохнул облегченно и мысленно поблагодарил родителя. За то, что не встала на их пути, приняла и планы не разрушила. Однако у Ли Хисына всегда было много планов: куда сходить на свидание, как провести день интересно, какой фильм посмотреть, когда нет настроения выходить из дома, что поесть, как одеться, куда поступить, с кем поступить, зачем и очень-очень много всего другого. Ли Хисын всегда планировал свою жизнь наперед. И у него каким-то чудесным образом все эти планы в жизнь воплощать удавалось. Кроме одного. Того, что сломал Шим Джейка на много неполноценных кусочков и отразился уродливыми линиями по периметру всего его тела. Того, что красной строчкой всплывает перед глазами, стоит только взгляду самому любимому зацепиться за его. Того, что уже больше четырех лет к ряду потрошит все внутренности. Ведь планы на их совместную жизнь разрушила далеко не мама Джейка, не обстоятельства. А тот, кто эти планы создавал рука об руку с Джейком. Тот, кто разделял с ним чувства и кто их же в итоге и предал. Тот кто Шим Джеюна развеял по ветру, создавая кое-кого нового. Более мрачного, поломанного, ненастоящего. Всего лишь жалкую копию.

***

Это замечает она. На очередной встрече, когда Джейку вновь неуютно, когда ладони зажаты меж бедер, глаза опущены в пол, губа нижняя закушена так сильно, что чувствуется привкус крови на кончике языка. Она читает его, замкнутого в себе, пытающегося скрыться от ее цепких глаз, словно бы раскрытую книгу. Что-то пишет у себя в блокноте этом, вновь вкладывая слишком много пафоса в каждое свое движение. Джейк не смотрит на нее, не посмотрел ни разу за все полчаса, что сидит в этой темной, дорого обставленной комнате, на дорогом кожаном кресле, но все равно в каждом взмахе ее ручки слышит слишком много неприятного. Отталкивающего. Побуждающего встать, уйти и никогда сюда больше не возвращаться. На месте удерживает лишь только мысль о том, что Рики… — …в порядке? — Что? — Джейк ловит себя на мысли о том, что практически не чувствует своих ладоней. Настолько сильно они стиснуты дрожащими бедрами и сдавлены между собой тоже. Пальцы начинают вмиг саднить, а давно зажившие шрамы почему-то грозятся вновь начать кровоточить. Во всем виновата, наверное, госпожа Квон и ее пристальный взгляд, ее строгий костюм и прямоугольные очки, за которыми Джейку практически не видно ее глаз. Они, он уверен, могли бы быть очень даже красивыми, если бы не портили их стеклянные стены, делая более строгими и какими-то… холодными. Вспоминаются глаза Сонхуна невольно. Серо-голубые глаза лучшего друга, которые Джейк всегда ассоциировал со своим любимым временем года и самой — по его мнению — красивой погодой. Зима и дождь. Разве не прекрасно? Шим вечно мерзнет зимой и кутается в теплый плед в дождливые дни, однако все равно их любит. С Сонхуном точно также, Джейку холодно от его оледенелых пальцев и покрытых корочкой льда глаз, однако… О Сонхуна он греется. От госпожи Квон же сквозь эти ее прозрачные очки и глаза цвета горячего шоколада все равно веет промозглым ветром. Чем-то неприятным, скользким и липким, заставляющим поежиться и обнять себя руками, ведь ощущение, будто… из тебя выкачивают все живое. Она словно смотрит сквозь, сканирует, изучает, раздевает догола и сдает тебя с потрохами. Ее глаза для Джейка ассоциируются с тем днем. Когда пути разошлись и когда глаза, похожие чем-то на ее, тоже сквозили холодом. Когда Хисын впервые отпустил его руку, ушел не в том направлении, о котором мечтали когда-то они с Джеюном. Об этом дне каким-то образом узнает и она. — Вы в порядке, Джеюн? — словно она — это проекция его прошлого. Того, что когда-то частью Джейка являлось. Того, кого когда-то очень сильно любил Джейк и кого каждый день теперь пытается возненавидеть. Кто-то сказал бы, что это незрело. Что Джейк не имеет права ненавидеть человека лишь за то, что тот его разлюбил, а Джейк… А Джейк скажет, что ему все равно. Потому что для него это единственные способ выжить. Единственный способ не хвататься больше за лезвие и не топить себя в алкоголе. Единственный способ разлюбить и не позволять больше надежде зажигать внутри огонек. — Д-да… да, все хорошо. — Вы не ответили на мой вопрос. Первая мысль — лучшая мысль. Госпожа Квон не понравилась Джейку сразу же. Не из-за своих зализанных вечно волос, не из-за прямоугольных очков и даже не из-за пафоса в каждом ее движении и слове. Она не понравилась ему потому, что задает вопросы. Такие, что потрошат внутренности и заставляют сгибаться пополам от боли. Такие, что оставляют на запястьях новые невидимые кровоточащие раны. Такие, что не заживают очень долго, возможно, даже никогда. На такие не хочется отвечать, но приходится. — Джеюн-щи, вы сказали мне, что до сих пор не смогли его отпустить, но так ли это? — это их четвертая по счету встреча, и на каждой из них она задает этот вопрос. На каждой из них она смотрит предельно внимательно и читает ответ в глазах Шима, ведь тот не отвечает. Не знает что ответить, потому что ему казалось всегда, что… что он вроде как на все уже давно ответил. Еще в первый день, когда пришел сюда. Он тогда уже сказал ей, что до сих пор… любит. На самом деле, это можно было понять даже не вытягивая этого громкого и в какой-то мере пафосного, как и вся госпожа Квон, слова, однако она заставила его. Джейк его произнес. Оно отдалось на кончике языка чем-то горько-кислым, заставило сморщиться и передернуть плечами. И отчего-то вызвало улыбку на губах госпожи Квон. Что именно эту улыбку спровоцировало Джейк не уверен. Как и не уверен в том, сможет ли и сегодня оставить без ответа тот самый вопрос. Сегодня госпожа Квон необычайно строга. — Вы держитесь за него или просто хотите, чтобы вас любили? Джейк не знает. Возможно, и то, и другое. Возможно, все вместе взятое. Джейк очень хочет, чтобы его любил Хисын. Снова также, как это было четыре с лишним года назад. Чтобы не было никаких Сону, никакого расставания и разделенных путей, разве это не очевидно? Ведь Джейк столькими любящими людьми окружен: мама, Рики, Чонвон и Джей, Сонхун-и… Все они дарят ему много любви, так почему ее Джейку должно не хватать? Вопрос госпожи Квон Мина просто не имеет никакого смысла. — Я его люблю, хочу, чтобы меня любил он, — без заминки отвечает Джейк. Это такая же истина, как и «два плюс два — четыре». Ее знает каждый в окружении Шима, ее выучит любой ребенок, скажи ему это хотя бы один раз. И истина эта простая, очевидная, не терпящая никаких сомнений. Ведь Джейк Джеюн в отличие от Хисына свои обещания не нарушает. Джеюн в отличие от Хисына, свою жизнь не планировал. — Но он вас не любит. И вы это знаете. И это тоже истина неопровержимая, и от нее больно, скручивает в узел все внутренности, душу разрезает напополам острым клинком. От этой истины в ушах стоит звон каждый раз, когда перед глазами появляется новое фото, где он и Сону — не Джеюн — стоят в обнимку, целуются, обнимают друг друга, счастливо улыбаются в камеру. Хисын Джейка не любит, никогда, кажется, не любил так, как себе когда-то напридумывал Шим. И от этого больнее втройне. — Не любит, и поэтому я сижу сегодня здесь, чтобы… — Чтобы его разлюбить, верно? — наверное. Ведь зачем любить того, кто тебя никогда не любил. Некоторые вещи однажды полюбив ты продолжаешь любить вечно, а они тебя разрушают . Так зачем их любить? Если только разрушить самого себя не хочешь, верно? Верно. Джейк знает, и он здесь сидит немного и по этой причине тоже. — Просто отпустить… — Но вы ведь сказали, что любите его, Джеюн-щи… Ведь если отпустить то, что любишь, ты рискуешь в итоге стать его жертвой. Оно, сделав круг, вернется и не оставит от тебя и следа. Точно так же и с чувствами Джейка.

***

Он теперь каждый день рядом и даже Джейку иногда улыбается. Что-то говорит и рассказывает, спрашивает и даже приглашает вечером где-нибудь перекусить. Хисыну, оказывается, идет очень строгий офисный костюм и приглаженные, аккуратно уложенные, короткие волосы. Так он выглядит более взрослым и состоявшимся, хоть Джейк и знает, что за душой у него ничего. Лишь один Сону и их одна на двоих квартира. Хисын не врал, когда говорил, что устроился на работу в офис, где свою стажировку проходит Джейк. Он не врал, когда говорил, что ему понадобится помощь Шима, ведь тот в компании этой работает уже больше полугода. Хисын не просто так Джейку звонил и писал в тот день. Однако Шим все равно надеялся. Надеялся и первые несколько недель, когда Хисын приносил ему с утра чашечку кофе в знак благодарности — плевать, что не его любимого — и осторожно устраивал свою руку на шимовом плече, когда тот ему что-то объяснял. Джейк наедялся, когда соглашался на совместный ужин, а потом оказывалось, что Хисын туда придет не один. А с Сону. Джейк надеялся даже тогда и после первого же ужина с парнем своего бывшего парня — какой же абсурд — тоже начал приходить не в одиночку. Сонхуну эта идея не понравилась, он Хисына видеть в отличие от Джейка не хотел совершенно, даже если и общались они в школьные годы вполне неплохо. Пак отнекивался и просил его в такое не втягивать, однако почему-то сразу же передумал, когда Джейк сказал, что подыщет кого-нибудь на сайте знакомств. Сону Сонхуну не понравился тоже. Пак каждый раз сидел слишком напряженным и сжимал нежно под столом дрожащую ладонь своего лучшего друга. Поглаживал ее мягко, сплетал пальцы, переносил на свои колени и согревал своими холодными пальцами. Джейк другу был до глубины своей треснутой души благодарен. Но все еще надеялся. Что Хисын в какой-нибудь из дней его приревнует, что Сону приревнует и заставит Хисына из этой компании уйти. Что Хисын предпочтет Сону Джеюна. Того самого Джеюна, что пропал около четырех лет назад, затерялся в Джеюне новом, поломанном и влюбленном безответно. И ждал, пока Хисын позвонит. Однако позвонил не Хисын. Вместо него нашелся Сонхун однажды, пьяный, смеющийся отчего-то поломано, разбито, со слезами на глазах. Он всхлипывал в трубку так, что у Джейка неосознанно разбивалось сердце. Впервые не за себя, а за кого-то другого. Впервые больно настолько незнакомо, болью чужой, никогда не испытанной, однако разрушающей все внутри. Джейк в тот день впервые ехал к Сонхуну трезвым, впервые сам Пака забирал из какого-то незнакомого ему клуба. Впервые видел лучшего друга в таком состоянии. И не понимал ничего: почему Сонхун не говорил ему никогда о том, кто так жестоко поступил с его сердцем, о том, кто был настолько глупым, чтобы не увидеть красоты его внутренней и внешней. Почему Сонхун всегда молчал, если ему было плохо тоже? Джейк в тот момент чувствовал себя конченным эгоистом. А потом Сонхун его поцеловал, стоило им только переступить порог его квартиры и закрыть за собой дверь. Пак прижал его крепко к двери, обнял осторожно за щеки своими холодными пальцами и поцеловал очень нежно. В контраст тому, как припечатал спиной о деревяную поверхность еще секундой назад. Сонхун обнимал его потрескавшиеся губы своими слишком мягкими и сладкими, целовал так приятно, что колени у Джеюна подкашивались, ладонь одну уместил на талии шимовой настолько правильно, что слезы сорвались с ресниц без каких-либо предупреждений. — Прости, — прошептал в тот момент Сонхун, почувствовав на своих пальцах не свои слезы, и резко отпрянул. Смотря напугано своими серо-голубыми глазами теплыми, дыша поверхностно и загнанно, словно бы это Джейк только что его к двери прижимал. И зачем-то хотел от лучшего друга сбежать. Джейк ему не позволил. Теперь уже сам цепляясь за полы его пальто одной рукой, другой же цепляясь за шею, целуя глубоко и совсем не так мягко, как это делал секундами ранее Пак, чувствуя себя еще большим эгоистом, но ощущая необъяснимое тепло внутри и бьющееся громко сердце. Сонхун оказалось, чувствительный очень к прикосновениям, он стонал очень громко от джеюновых прикосновений, подставлял шею под все новые и новые поцелуи и дугой выгибался, когда тот случайно касался его сосков. Он выстанывал имя Джейка и бесконтрольно повторял жаркое «я люблю тебя» каждый раз, когда естество Шима проезжалось по скоплению нервов внутри, когда руки сжимали его талию, когда пальцы умело ласкали там, где Сонхун сам себя прикоснуться не осмеливался. Джейк ловил каждое его слово новым поцелуем, касался осторожно и в груди своей ощущал взрывающиеся фейерверки. Или же бутоны только-только раскрывающиеся, красивые, цвета серо-голубого. Хисын позвонил тоже. На следующий же день, и позвал погулять зачем-то. В этот раз он был совершенно один, его руку не держали тонкие пальцы Сону, его руки не обнимали кимовых плеч. И Джейк просто не понимал. Зачем Хисын ему позвонил? Зачем Джейк сам согласился прийти? Почему в груди разрастается чувство тревоги за Сонхуна, которого оставил одного в его же квартире? — Я хотел узнать, как ты, — совсем не заботясь о целостности чужого сердца и сжавшейся в комочек души, шептали губы напротив, пока Джейк, пытаясь собрать себя воедино и не пялиться так очевидно и унизительно слишком на чужие красивые черты лица, сделал шаг назад. — Отлично. Узнал? Тогда, давай, на этом… всё. Всё, Хисын. Кивок — равносильно концу света и миллиардам взорвавшихся планет. Кивок — как самая большая в мире ложь и самое обидное предательство, которое никогда и ни за что прощать нельзя. Кивок — и ещё один шаг к тому, чтобы возненавидеть и полюбить ещё больше. Кивок — и Джейк отчего-то чувствует себя свободным. Кивок — и Джейк делает шаг назад. Туда, где его ждет кое-кто другой, где он удалит навсегда номер Ли Хисына, уволится из гребанной компании и больше никогда не оставит лайк на совместном фото своего прошлого и Сону. Туда, где серо-голубые глаза Пак Сонхуна греют получше самых теплых пледов и где, Джейк уверен, его ждут. Туда, куда его всегда просил взглянуть Чонсон, и куда Джейк сейчас бежит сломя голову. Туда, где он падает в объятия Сонхуна сразу же, как тот открывает ему дверь и уставляется своими большими серо-голубыми, очень теплыми, глубокими и красивыми. Теми, что Джейк замечать не хотел. — Как ты? — Теперь хорошо.