Время Солнца.

Когда я умру — я стану ветром И буду жить над твоей крышей Когда ты умрёшь, ты станешь солнцем И всё равно меня будешь выше Осенним ветром я буду где-то Летать с тобой ветром по свету Ты не поймёшь, а я незаметно Шепну теплом: «Ах, солнце, где ты?» Только ты не будь пока солнцем Слышишь, я буду петь тебе песни с крыши Я буду снова той, кем ты дышишь Осталось ветром лишь стать Глаза Зуко — жидкое золото и Сокка тонет там, словно в жаре кузницы, там тяжело дышать, лёгкие горят, жар бежит по распалённой коже, а принц смотрит напористо, его золото светится в полумраке спящего Храма, а Зуко тяжело дышит прямо — в шею, прямо — в руки, прямо — в солнечное сплетение, туда, куда Сокка не позволял дышать ещё никому, тем более — с колкими искрами, которые оседают звёздами на разгоряченной коже. Глаза Сокки — льдистые обрывы, там мечется в бою тёплая сталь и лёгкие наполняются свежестью промороженной насквозь парки, живая прохлада скользит по бледной тонкой коже, заставляя дрожать, а руки у Сокки грубые, уставшие от работы, а губы у него со вкусом переспелого манго, он дышит в потолок, он смотрит — тяжело, он хрипит — во влажные губы, он сжимает — до хруста крепких костей и давит своим рыком — рыком, которого Зуко не опасается, рыком, который Зуко любит и также — любит Сокку. Храм — святое место. Было когда-то, вообще-то, но всё ещё свято, так говорит Аанг. Не святые в нём — только они, потому что Аанг с Катарой — дети, а Тоф — не до этого. Сокка чертит носом дорожку от нездорового уха Зуко к всегда полуприкрытой глазнице и чувствует, как горячее тело дрожит — он знает, что не от боли, это место просто слишком чувствительно, но южанин всё равно останавливается, дышит, дышит, дышит, так оглушительно громко, что, кажется, от этого дыхания содрогается целый Храм. — Дальше. — может сипнуть придавленно Зуко, не больше, не меньше, но Сокке этого хватает за льдистые глаза, поэтому он продолжает, заходит за изуродованное ухо и целует там нежно, тихо, настолько тихо, что не слышит даже сам Зуко, но им кажется — это слышит каждая стена давно осиротевшего Храма, каждый камень в нём, река за его пределами, небо, звёзды и, конечно же, Луна. Луна. Сегодня она как никогда полна и видна ясно, яснее всего, что можно увидеть в этом мире и кажется, словно Луна наблюдает за ними через окна, в которых давно нет стёкол. Зуко считает, что это иллюзия из-за рассказа Сокки о Юи — хорошей и доброй Юи, Юи, которая была помолвлена, повторяет он про себя. Зуко считает, что ревновать к Луне — глупо, также, как и сама мысль о том, что Луна тоже может ревновать. Но Луна ревнует — потому что светит слишком ярко даже для ясной ночи, её свечение отражается от смуглой кожи, к которой хочется припасть губами и не отпускать, пока эти самые губы окончательно не онемеют. Зуко падает на чужие плечи и вжимается в них всем своим существом, он целует жадно, заглатывая, давясь и захлёбываясь, зажмурив глаза, он чувствует каждый шрам, каждую шершавую родинку, каждую трещинку и царапинку, ему кажется, что Сокка весь — одна сплошная рана, горячая, открытая, тяжёлая, никогда не заживающая, вечно неспокойная и никогда — не покрытая спасительной коркой. Сокка тяжело дышит, хрип надтреснутый, надломленный, он словно не может вдохнуть, задыхается, но настойчиво, не сдаваясь, втягивает жадно запах острого мяса с костра и первородного пламени с тренировки, специй, чая, запах гари и пепелища, он до хруста сжимает твёрдые рёбра и снова — целует, когда дышать всё же становится слишком, даже для него слишком тяжело. Кажется, что Луна начинает светить ещё ярче, что её всевластный свет расползается и затягивает всю комнату Зуко, что свечение заползает в каждый угол, в каждую складку тугого комка одеял и что оседает на лицах, подобно пыли, которая гадко оседает в лёгких, в которых и так давно нет воздуха. Агни, Луна ревнует, ревнует так, что это чувствует даже Зуко, но никак — не Сокка, который смотрит вдруг прямо, осмысленно, тяжело. Смотрит так, словно Зуко сейчас исчезнет из его смуглых рук и никогда не вернётся. — Не становись Солнцем. — хрипит вдруг Сокка и Зуко бы подумал, что это какая-то неудачная шутка, но у южанина другие отношения с Духами, слишком другие, чтобы он мог про это шутить. — Что? — Не становись Солнцем. — настойчиво повторяет Сокка и Зуко больше не видит смысла в притворстве. — Обещай, что не станешь. — Не стану. И — снова целует, в этот раз смотря в окно с вызовом, с чувством того, что всё делает правильно, ни в чём не виноват. И — Луна уступает, робко прячась за выступ, словно стыдясь, что её заметили. В жизни Волка уже однажды была Луна и сейчас — время Солнца, полностью и безвозвратно, по полному праву и без единой оговорки. За окном, наконец, начал заниматься рассвет. Да будет так.