Средство от кошмаров

      Келус вытирает стекающие капли воды мягким махровым полотенцем. От каждого движения кажется, что тревоги и проблемы испаряются, оставляют совершенно пустое тело. И от этого чувства одновременно страшно и приятно. Хорошо ощущать умиротворяющую пустоту в душе, когда нет напряжения, страха, недовольства. Ничего нет. Лишь тусклый свет на периферии сознания, мягкими волнами окутывающий напряжённые мышцы. Но вместе с тем…       Келус обхватывает себя руками, с удивлением отмечая дрожь, расползающуюся по телу. От происходящего хочется сжаться до маленького комочка, ничтожной песчинки и забыться. Чтобы в голове не осталось ничего, даже свидетельств собственного существования.       Хоть Виртуальная вселенная — больше игра, чем реальность, но фантомные синяки и ушибы ощущаются слишком хорошо. Келус прикрывает глаза, пытаясь уловить ту тонкую грань, которая должна была остановить безумие. Но легче не становится. До сих пор кажется, что лицо облепляет Рой.       Тело неприятно сковывает судорогой. Келус роняет полотенце на влажную плитку, не сразу осознавая, где он находится. Кажется, что доставучие жуки готовы разорвать его на мелкие ошмётки, сожрать без промедления. По позвоночнику спускается фантомная тягучая жидкость. Противно.       Его сейчас вывернет от одной мысли об этом. Исследовать Распространение безумно интересно, но повышение сложности становится непреодолимым рубежом. Герта на справедливые возмущения только разводила руками со словами: мне всё равно. И Келус, стиснув зубы, продолжает биться о непроходимость. А ведь там ещё хард режим в наличии. Его даже представить страшно.       От собственной беспомощности тошно. Он поднимает полотенце, с трудом сбрасывает фантомные ощущения. Но избавиться от липкой жучьей жижи не выходит: она мучительно лезет в нос и глаза, будто стараясь заволочь всё гадкой плёнкой, прервать дыхание. Келус тянется к душу, включает прямо себе на голову струю прохладной воды. Наваждение даёт трещину. Становится легче дышать.       Но синяки и ссадины, пусть не настоящие, до сих пор стягивают кожу. Вздыхает, вытирается тщательнее, натирая кожу до красных пятен. Выскакивает из тесной комнатушки с неожиданной скоростью.       Прохлада и свежесть коридора выравнивает настроение, позволяет спокойно вдохнуть на полную грудь. Но и это не помогает избавиться от неприятного послевкусия. Хоть навязчивые мысли, оставшиеся после Виртуальной вселенной поутихли, им на смену приходят воспоминания о кошмарах.       Келус сжимает влажные волосы до боли в пальцах, впивается короткими ногтями в ладонь до покрасневших лунок. Но даже так ночной кошмар, из-за которого он выбрался в душ, не желает уходить. Он, словно издеваясь, наполняется новыми красками.       Вагоны пустые. Даже Пом-Пом, обычно снующую туда-сюда в поисках грязи, не видно. Настолько поздно, что все давно спят. Тишина пугает, остаётся тонкой туманной плёнкой на коже, заставляя подрагивать. Келус не знает, как бороться с собственной слабостью. Но сегодня он настолько виртуозно проигрывает, что, кажется, это уже становится смешным. Рассказать кому — ни за что не поверят. Образ образом, а треснувшая по швам душа кровит от любого кошмара.       Кажется, за один день всё смешалось в кучу, превратившись в болезненный сон. Настолько сумасшедший, что выделяется даже на фоне остальных. Он успел получить болезненный опыт в обновлённой Виртуальной вселенной, попробовать сомнительный чай и совершенно потерять связь с реальностью после этого. Словно вечная лабораторная мышь для экспериментов, при том, даже не самых знакомых людей.       Из-под двери архива пробивается тонкая полоска света. Она, словно магнит, тянет. Келус не может сопротивляться внезапно вспыхнувшему желанию войти. Подходит, предусмотрительно стучит. Всё же как к себе в комнату врываться не стоит, наверное.       — Да?       Голос твёрдый, в нём ни капли сонливости. Неужели до сих пор не ложился? Келус осторожно отодвигает дверь, заглядывает внутрь. Глаза режет от неприятного яркого света. Дань Хэн сидит за столом, внимательно что-то читает. Слышно, как с шелестом переворачиваются страницы.       Келус замирает у двери, устало разглядывая ровную спину. Хоть в голосе ни капли сонливости, плечи напряжены до предела. Он весь как один большой нерв, тронь — вспыхнет столбом искр. Интересно, что его беспокоит? О чём думает?       Почему-то Келуса тянет помочь хоть как-то. Он осторожно прикрывает дверь, стараясь не стучать. Разбудить сейчас Март — крайне плохая идея. Подходит к стулу, заглядывает через плечо. Записи. Просто записи, сделанные красивым ровным почерком. На них приятно смотреть, выглядят так красиво, каллиграфически. Вот бы и он умел так эстетично писать!       — Что это? — Келус, будто невзначай наклоняется к самому уху, с замиранием сердца ловя чужое ровное дыхание.       — Записи с Лофу Сяньчжоу. Нужно привести Базу данных в порядок, меня слишком давно не было.       — Ты не собираешься ложиться?       — Ещё нет. Может, через пару часов. А ты почему не спишь?       — Да так…       Келус неловко смеётся, переводит тему. Не хочется грузить его своими проблемами. Кошмары — не та вещь, в которой хоть кто-то может помочь. Лучше оставить их при себе. Тем более, когда у человека рядом такие же проблемы. Кажется, не он один такого мнения.       Дань Хэн потягивается, мышцы на спине напрягаются сильнее, рельефно проступают через одежду. Он трёт шею, разминает плечи, снова берёт записи, вчитывается. Келус мимолётом смотрит в них, замечая несколько строчек о поражении Марой, но интересует совершенно не это.       Нет, приди он днём, обязательно выудил бы эти заметки, внимательно прочитал. Келус всегда старался читать то, что собирал Дань Хэн. Хорошо структурированная и полная информация прекрасно воспринималась. А так хотелось познать мир как можно лучше, изучить со всех сторон! Он большой и интересный, а, главное, — абсолютно новый! И под чутким руководством получалось узнать гораздо больше.       Но не сейчас. Келус наклоняет голову, присматриваясь к напряжённым мышцам. В голове скользит странная идея. Хочется дать себе затрещину, чтобы даже не думать о таких странных вещах. Руки сами тянутся. Он не может сопротивляться вспыхнувшему желанию.       Пальцы касаются плеч, осторожно поглаживают их. Совсем без применения силы, скорее на пробу: возмутится? Закроет глаза? Примет как помощь? Страшно ждать реакции и не видеть ничего. Дань Хэн даже не двигается, продолжает увлечённо читать. Келус чуть сильнее нажимает на мышцы, уже ощутимо прощупывая их через плотную чёрную ткань.       — Что ты делаешь?       — Помогаю, разве не видно? Устал?       — Немного.       Келус массирует плечи, пытаясь хоть немного снять напряжение. Дань Хэн заметно расслабляется, откидывается на спинку, безмолвно позволяя себя щупать. В голове шум от происходящего. Хочется одновременно и взвыть от стыда, и продолжать поглаживать. Интересно, он воспринимает это как помощь? Или как что-то другое? Хотелось верить, что в неловком жесте видно чуть больше, чем безликую помощь.       Дань Хэн запрокидывает голову. В его голубых глазах мерцают искорки от света лампы. Видно, что он устал копаться в записях. Действительно ли не хочет ложиться из-за работы, или просто боится снов, которые накинутся, стоит закрыть глаза. Кадык беспокойно дёргается. На губах появляется лёгкая улыбка.       Келус отводит взгляд, на щёках ощущается жар. Он чувствует себя несколько странно, прикосновения волнами искр отзываются в нервах. Тело непослушно дрожит, а мысли уносит далеко-далеко. Стыдно признаваться, но ему нравиться трогать эти широкие плечи. Нравится ощущать их под пальцами, изучать, пробовать.       Ещё в Белобоге один взгляд на сильную спину и внушительный разворот плеч вызывал тихое восхищение. На Дань Хэна приятно смотреть. На то, как он напряжённо оглядывается, как ловко вертит в руках копьё или ручку, и как сильные мышцы проступают от каждого движения на плотно прилегающей ткани. Особенно сейчас, когда он без плаща.       Келус ловит себя на том, что ему нравятся широкие плечи. А касаться их — сплошное удовольствие. Даже неприятная дымка кошмара отступает на второй план. Теперь лишь спокойствие и тепло от прикосновений. Массировать их неожиданно приятно: по телу разносится удовольствие от того, как под его пальцами расслабляется Дань Хэн, как спокойно и глубоко дышит. Ощущается как самая безумная в мире магия! Что может быть волшебнее наблюдения за тем, как дорогой человек наслаждается прикосновениями? Как эти прикосновения делают ему приятно?       Какие же упругие мышцы! Как они приятно мнутся пальцами! А витающее в комнате умиротворение совершенно сводит с ума. Келус наклоняется, обнимает за плечи, сцепляя руки где-то спереди, заглядывает в записи, улавливая равномерное дыхание.       Поражение Марой сейчас считается неизлечимым, и приравнивается к смерти. Но, вероятно, ещё не было проведено достаточно исследований, чтобы утверждать это. Судя по рассказам Байлу и представителей Комиссии по Алхимии, любое изучение этого вопроса считается преступлением. Как по мне, крайне нелогичный подход. Нужно больше информации.       И правда, логики в отрицании не тех путей не сильно много. Келус отводит взгляд. От волос Дань Хэна приятно пахнет, да и вообще они такие мягкие, что невольно подкрадывается сонливость. Неприятные воспоминания стираются уютом и теплом архива.       — Можно побыть здесь немного?       — Как хочешь.       Келус наклоняет голову, расцепляет объятия. Хоть Дань Хэн иногда говорит довольно односложно и будто с абсолютной незаинтересованностью, уже получилось понять, что это далеко не так. Он только кажется холодным за счёт чрезмерной замкнутости и отстранённости, но даже в его, казалось бы, одинаковом тоне, проскальзывают нотки эмоций. Просто их нужно разглядеть.       И Келус видит. Видит нежное принятие, видит невысказанное сочувствие. Если бы ему было всё равно, он сказал бы с совершенно иной интонацией. Губы невольно растягиваются в улыбке.       — Спасибо. Ты не засиживайся. База данных от тебя не убежит.       — Мне немного осталось, хочу структурировать записи перед сном.       Келус снимает ботинки, ставит их у лестницы, забирается на жёсткий футон. Не то, чтобы ему нравилось здесь лежать: это ощутимо неприятно, даже немного больно, но атмосфера тепла, уюта и вовлечённости перевешивала маленькие неприятные моменты.       Футон очень тонкий, он едва-едва скрашивает жёсткость пола, но в окружении книг и пластинок не ощущается сложности и неправильности всего происходящего. Смартфон заливает всё приятными пастельными цветами. Келус долго думает прежде, чем выбрать наконец-то игру.       Всё равно он сейчас не заснёт, а возвращаться в свою комнату, окутанную плёнкой недавнего кошмара, нет никакого желания. Даже включённый свет не спасёт от притаившегося под подушкой ужаса.       Приятная глазу бродилка вырывает из цепких лап мыслей. Оставляет голову восхитительно пустой, будто нет в мире ничего, кроме игры. Келус любит играть, в основном из-за того, что это помогает убить время, ещё немного из-за того, что так лучше узнаётся мир: удивительно! Вселенная наполнена таким количеством существ, и многие из них склонны фантазировать о чём-то большем. Те, кто создают игры — удивительны!       И есть ещё одна причина, в которой не хочется признаваться самому себе. Это помогает снять напряжение от кошмаров. Когда самостоятельно не выходит унять тревожные мысли, красочные миры увлекают, стирают границы, полностью занимают голову, не оставляя даже маленькой лазейки для кошмаров.       Укладывает голову на подушку, прислушиваясь к приглушённой музыке и тихому шелесту страниц. Приятный запах обволакивает с головы до ног, проникает в тело, приятно убаюкивает. Такой восхитительный, совсем как волосы у Дань Хэна. Келус прикрывает глаза, сопротивляться желанию сложно. На мгновение мысли погружаются в тишину, но тут же вспыхивают с новой силой ощущения. Сначала приходит неприятный приторный аромат, а за ним и писк сотен крылышек. Лёгкая вибрация будто подхватывает его, швыряет из стороны в сторону.       Келус напрягается, настойчиво пытается прогнать неприятные мысли. Ему просто нужно поспать. Это не так сложно. Всего лишь сон. Но вслед за звуками приходит ощущение липкой жижи на руках. Она причудливо растекается, заполоняет всё собой. Становится тяжело дышать.       Келус поднимает голову, вглядывается в черноту, пытаясь за миллиардами мелких телец разглядеть хоть что-то. Глотку сковывает от ужаса, будто всё внутри пересыхает, превращается в неприятную режущую пыль. Видит Герту, возмущённо поражающуюся настойчивому желанию следовать путём Разрушения. Она смотрит с исследовательским интересом, и этот взгляд скорее вызывает приступ дрожи по всему телу, чем доверие. Келусу кажется, что это он мошка под микроскопом, которой дозволено жить, пока приносит пользу.       По шее скатывается холодный пот. В настойчивом шуме крыльев лицо приобретает совершенно иные черты. Теперь на него в упор уставились розовые, будто подсвеченные изнутри глаза. Образ искажается обманчиво-понимающей улыбкой. И дыхание перехватывает. Подступают слёзы.       Келус пытается сделать шаг назад, но не может даже пошевелиться. Всё его существо застыло в ожидании, и как бы он ни старался, не желает подчиняться. Оно будто принадлежит другому человеку. По рукам скатываются капли пота, не получается даже рот открыть.       — Есть вещи, которых не получится избежать, — приторно-сладко произносит она, а тело будто обливает этой отвратной желеобразной жидкостью после каждого слова.       — Зачем ты идёшь путём Разрушения? Тогда его ещё не существовало, — звучит второй голос.       Они продолжают говорить, сливаясь в один бесконечный гул Вселенной, давя на уши, раздирая их изнутри. Келус может только беспокойно озираться по сторонам в поисках хоть какого-то спасения. А Рой всё нарастает, облепляет его со всех сторон. Кафка и Герта сливаются в одно большое бесформенное нечто.       — Ты должен это сделать! У тебя нет выбора!       Хочется закрыть уши руками, отвернуться, не слушать, но тело совершенно не подчиняется. Оно безвольно стоит на месте. Келус дёргается, мечется в попытках найти себе место. Внезапно всё озаряется мистическим голубоватым светом, и волна стирает Рой с невероятной лёгкостью, размывает искажённые черты Кафки и Герты, остаётся лишь отчётливый запах воды. Верно... от кошмарного Роя спасал лишь один человек.       — Келус?       Он открывает глаза, непонимающе смотрит на Дань Хэна с чашкой в руке. В самом деле уснул в чужой постели? Кожу на щеках неприятно стягивает. Это… Лицо обдаёт жаром смущения. Келус поспешно вытирает слёзы, пытаясь придумать хоть что-то в оправдание. Но Дань Хэн и не спрашивает, лишь протягивает чашку, едва ли не вталкивая её в дрожащие пальцы. Только сейчас получается понять, что от неё пахнет чем-то успокаивающим. Что за чай на этот раз?       — Выпей.       Едва получается сжать в ладонях тёплую чашку, руки совершенно не слушаются, будто не свои. Келус и не пытается утихомирить их. Он с неловкостью трёт сковывающие щёки дорожки слёз. Неловко от этого. Сейчас бы ещё плакать в такой ситуации.       Дань Хэн подталкивает запястья, как бы намекая, что выпить всё же нужно. Приятная жидкость успокаивающе согревает горло, вычищает мысли от неловкости и кошмаров, оставляет только подчёркнутое спокойствие.       — Беспокойные сны? — Дань Хэн садится на край футона, наблюдая за покачивающейся жидкостью в прозрачной чашке.       — Ага.       Келус опускает голову ниже. Неловко. Он пришёл в архив чтобы отвлечься, успокоиться перед возвращением в комнату, а вышло только хуже. Мало того, что сам взвёлся, ещё и Дань Хэна втянул в свои проблемы. Будто ему собственных не хватает!       Хочется врезать себе со всей силы, отчитать за беспечность. И зачем только пошёл в архив? Знал ведь, что, расслабившись, потянет в сон. А кошмары не заканчиваются после пробуждения. О, нет, они искусно сплетаются в ещё большее безумие, словно диктуемые чужой волей.       Тёплое прикосновение к обнажённому плечу. Съехавшая футболка неожиданно ярко ощущается на коже после него. Келус неловко смотрит в голубые глаза, пытаясь угадать, что за эмоции скрываются за ними. Но Дань Хэн говорит сам, не давая повиснуть паузе:       — Мистер Вельт говорил, что чтение вслух помогает успокоиться. Не хочешь попробовать?       Он отводит взгляд, неловко пожимает плечами. Интерес вспыхивает искоркой под толщей пугающих мыслей, будто отбрасывая наваждение кошмарных снов. В Келусе пробуждается жажда изучения, которой невозможно сопротивляться. Он ставит чашку на переливающийся лазурью пол, энергично кивает.       — Дань Хэн хочет мне почитать на ночь? — подчёркнуто-невинно интересуется он, едва сдерживая рвущиеся каламбуры.       — Скорее уже на утро.       Как серьёзно отвечает. Будто совершенно не улавливает подтекста. Впрочем, Дань Хэн действительно крайне невнимателен к скрытым мелочам в чужих словах. То ли не умеет их считывать, то ли, что более вероятно, не хочет. Келус вздыхает, уже серьёзно отвечает:       — А что читать будешь? Симптомы поражения Марой?       — Не думаю, что это можно назвать успокаивающим чтением.       Дань Хэн разворачивается, тянет выдвижной ящик стола. Келус аж приподнимается в попытках заглянуть в него. Что там такое? Что он прячет? Видно несколько книг в красивых обложках. Одну узнать получается: оформление как в Белобоге. Странно, он обычно держит книги на полках, с чего вдруг оставил в ящике? Сейчас читает? Не похоже на него. Обычно то, с чем работает, остаётся на столе или возле футона.       — Я отобрал несколько книг из архива. Мне кажется, тебе они подойдут.       Келус удивлённо смотрит на длинные пальцы, выуживающие из недр ящика две довольно толстые книги. Одну с твёрдым переплётом, а вторую с мягким. Но удивляют вовсе не они, а сказанное. Ему понравится? Это случайные слова, или Дань Хэн действительно подбирал истории с мыслями о нём?       Келус смущённо отводит взгляд. Не может понять, как трактовать услышанное. Хочется верить, что это не просто выражение, а нечто большее, глубокое и от всего сердца. Дань Хэн долго рассматривает обложки, наконец-то возвращает одну на место, снова устраивается на краю футона.       Тихий шелест страниц, приятный голос разносится по архиву, причудливо обволакивая. Келус прикрывает глаза: настолько чтение кажется интимным и красивым. Он звучит нежно, завлекающе, как причудливое пение. Пусть слова не такие уж и тёплые, от интонации, от глубоких пауз по спине пробегает холодок.       — …Иногда я слышу эхо из прошлого…       Келус прислушивается к проникновенному голосу, звучащему будто сквозь метель. Такому холодному и такому далёкому, но, в то же время, родному и неожиданно желанному. Тело сковывает сонливость, мягкими волнами растекающаяся по рукам и ногам.       — …Всюду лишь руины, которые я встречаю на пути…       Представляются заброшенные Снежные поля Белобога, наполненные старыми, давно опустевшими домами. Где-то там, среди бесконечного снега и потерянных надежд сохранились частички тепла, маленькие огоньки надежды.       — …Но ничто не заставит отчаяться…       Келус приподнимается, осторожно тянет Дань Хэна за руку. Тот не перестаёт читать, лишь бросает удивлённый взгляд, но правильно понимает посыл. Сам скидывает ботинки, подползает ближе. От него пахнет приятным шампунем и чаем. В груди закручивается неожиданная нежность, которую не получается придушить.       Келус взбивает подушку, прислоняет к книжной полке. Дань Хэн наваливается на неё спиной, устраиваясь в коконе из сбившегося одеяла и книг. Такой тёплый и родной. Его слова холодные, мучительно-печальные, полные красоты безысходности, а тело наоборот источает лёгкое тепло. И Келус не может сопротивляться: придвигается ближе, пробирается ему под руку, едва ли не вынуждая приобнимать себя, смотрит в ровные строчки в книге.       — Наше путешествие длится так долго, что звуки барабанов затихли, остались лишь уставшие колокольчики, всё ещё звучащие на ветру, указывающие путь к свету.       По спине пробегает дрожь. Глаза едва получается держать открытыми. Приходится крайне медленно моргать, борясь с желанием расслабиться, отпустить себя. Пусть даже в морозную ночь, но отпустить. Проникнуться надеждой, желанием отыскать свет в непроглядной тьме. С успокаивающим чтением несколько преувеличили, хотя у видьядхар все элегии заканчиваются крайне печально, может, призрачная надежда и вера в лучшее после такого воспринимается как что-то хорошее?       Дань Хэн кладёт книгу на колени, продолжает объяснять.       — Это одно из первых творений Белобога, которое было написано сразу после прихода метели, описывающее переселение людей.       Келус слушает, цепляясь за все сказанные слова, но едва может осмыслить их. В голове каша, глаза слипаются. Он инстинктивно тянет руки, обнимая Дань Хэна за торс, прижимается к нему ближе в поисках тепла и спокойствия. Получается только сонно прокомментировать:       — Наше путешествие тоже длится так долго. И тоже непонятно, к чему приведёт.       — Да. Мы сами прокладываем себе путь…       — Интересно, куда мы в конце придём. И придём ли вообще?       — Кто знает? Нам всем некуда возвращаться. Как ни сложится наша судьба, это будет иметь необратимые последствия.       Келус едва различает слова. Он слышит лишь успокаивающий голос, так нежно звучащий над ухом. И нет никакой конкретики в словах, нет уверенности ни в чём. Есть понимание одного: рядом с ним так комфортно. Хочется прижаться ещё сильнее, прямо к сердцу, слушать его умиротворяющий стук. Пусть так, пусть в вечном кошмаре о потере друзей, о разрушении миров, о полной безвольности. Пусть! Только бы иметь возможность хоть иногда слышать этот голос.       — Похоже, это и правда даёт эффект.       Сверху доносится смешок. Келус едва заставляет себя разлепить глаза, мимолётом посмотреть на лицо, окрашенное светом лампы. Дань Хэн задумчиво улыбается. Удивительно, насколько ему идёт улыбка, будто падают все выстроенные барьеры и остаются лишь чистые эмоции.       — Улыбайся почаще, тебе идёт, — сонно мямлит Келус. — Прости, я… ты можешь побыть со мной немного?       Ему не хватит сил дойти до комнаты. Да что до комнаты, он и встать не сможет. В объятиях слишком тепло, чтобы от них отказываться. На щеках Дань Хэна появляется лёгкий румянец, он отводит взгляд неловко теребит край книги.       — А… не беспокойся об этом.       — Ты смущаешься?       Келусу стоит огромных усилий выдавать хоть что-то членораздельное. Его совершенно уносит, не остаётся даже понимания того, что следует говорить, а от чего воздержаться. Лишь чистое, ничем не замутнённое ощущение тепла.       — Нет.       Он смущается. По голосу слышно, как неловко и непривычно всё происходящее для него. Келус ловит себя на мысли, что тоже смутился бы, но это будет завтра, когда проснётся в чужой комнате, в крепких объятиях, а сейчас лишь комфорт и спокойствие.       Он обнимает сильнее, и Дань Хэн сдаётся: откладывает книгу в сторону, сползает, устраиваясь на подушке. Удобнее перехватывает его намертво вцепившиеся руки, утыкается носом в волосы.       У него такое спокойное и умиротворённое дыхание, приятно щекочет нежную кожу. Келус сонно тянется к ушам, едва заставляет себя открыть глаза. Снимает серёжку. Сначала одну, потом вторую, ласково проводит по коротким волосам, укладывает голову на равномерно вздымающуюся грудь.       Чужое сердце так быстро бьётся. Едва ли не колотится о рёбра. Интересно, о чём Дань Хэн думает? Но сил спросить не хватает. Слишком сонливость заволакивает сознание. У Келуса получается лишь едва понятно прошептать:       — Что ты будешь делать, когда наше путешествие закончится?       — Я буду рядом.       Дань Хэн касается волос лёгким поцелуем. Таким невинным и чистым, что у Келуса совершенно пропадают все вопросы. Он чувствует лишь необъяснимую лёгкость от происходящего. Позволяет себе закрыть глаза, ощутить приятно накатывающую усталость и тепло чужого тела. И наконец-то погрузиться в желанный сон без сновидений, без причудливых образов и голосов, наполненный лишь комфортом и недосказанными обещаниями, которые, пожалуй, и не нуждаются в озвучивании.