Волки и куда они бегут

— Красиво горит, — заметил Баджи. Кей покосилась, и хмыкнула: — Ага. Ещё бы на это не через решётку смотреть. Баджи наклонил голову и отошёл от окна. Ноги его, посеревшие от подошвы и до коленей, теперь были то ли в песке, покрытом пеплом, то ли в пепле, липучем, как песок — и ощущались Баджи, как ноги волчьи и, направившись к Кей, он, человек с волчьими ногами, прошёл мимо, дошёл до стены, почти упёршись в неё упрямым лбом, и повернул обратно: снова к стене, опять поворот и обратно… Песок, тёкший золотом в отблесках пламени горящей машины и кустов, образовал на одежде его подобие мелкой кольчуги и теперь от каждого движение шуршал с перезвоном, и так, верил Баджи, звучит покрытая лёгким инеем шерсть волка, шедшего всю ночь напролёт через лес. Ночь ведь темна — всегда темна. Баджи заглядывал в зарешёченные окна, и встречал там приветливые, смеющиеся и живые огненные зрачки собственных костров, а потом услышал (сквозь, кажется, километры, как слышит только волк) шипение, плеск воды о стенки и за края металлических, конусоподобных пожарных вёдер и в следующий раз, когда Баджи бросил взгляд в окно по пути от стенке к стенке, то живые глаза огня были закрыты или даже — выколоты холодными струями. Баджи поморщился и вздохнул. На секунду ему померещился шелест той, убившей огонь воды совсем рядом, но Баджи только вздрогнул, и не предположив, что слышимое за километры волчьим слухом происходящее могло быть звуками его дыхания: затаённого и словно бы чужого. Баджи долго ходил от стенке к стенке, и наблюдал, как квадраты от зарешёченных окон, горевшие раньше неравномерным, текучим оранжевым светом, померкшие надолго, теперь начинали светлеть, и Баджи наступал на них, представляя, что так светлее и трава в лесу от инея, и волку становятся различимы лапы его, покрывающиеся инеем вместе с травой, и раньше, чем поднимется солнце, волк будет уже бел от снега, какое бы жаркое лето не предстояло ему. Лето… Впереди были месяцы и месяцы учёбы, математика и, похоже, отработка, которую назначат им с Кей за разбой, экстремизм и прочее, прочее, прочее… Баджи нахмурился. Нет, он-то волк, настоящий волк, его могут посадить в клетку, но волк в цирке не пляшет и не боися — и Баджи тоже не испугается. Бояться шакалы. А он волк. Настоящий волк, волк, волк, а Кей… А Кей замечательная девушка. Нет. Баджи не позволит кому-то в чём-то обвинить её, и вообще, она сильна, она за собой остальных повести может, ей целая стая в рот заглядывает, когда она говорит своё слово — но стаи тут нет. Одинокий волк не волк, но Баджи придётся, конечно, волей своей и силой, и мыслью уподобиться целой стае, чтобы… — Ты идёшь или тебя закрыть обратно? Баджи вздрогнул и остановился. Кей стояла по ту сторону камеры-клетки, придерживая решетчатую дверь и, улыбаясь, победно смотрела на него. Баджи, натурально ахуевая, тряхнул головой, и услышал, кажется, как сыпется с волос то ли песок, то ли волчья шерсть, покрытая благородным инеем, то ли рвутся шаблоны, и громко зашипел: — КАК? КАК, НАХУЙ ВОЗЬМИ, ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?! — Ловкость рук и никакого мошенничества. Ну, так ты идёшь или тебя закрыть? Баджи посмотрел на неё, всё ещё приходя в себя и не в силах сдвинуться с места, и увидел, как потушенный (он был уверен!) огонь от машины и кустов пляшет в её смеющихся, живых глазах. Только огоньки эти было и видно. Ощутимо, конечно больше — Баджи чувствовал и улыбку её, приводящую в ту температуру, как от костра: горячо, но не больно, и очень тепло, и особенно так — на щеках почему-то, и ладони чесались, и в животе как-будто бы раз — и появляется пустота, как в космосе, полная звёздочек, щекочущих изнутри… Похоже на голод. Да. Похоже… — Я бы поел, — пробормотал Баджи. — Значит я тебя закрываю? — Да не, не, почему сразу закрываю?! — и Баджи ловко выскользнул в дверь, которую Кей шутливо толкнула на него. Послышался громогласный лязгающий удар. Да, подумал Баджи, наверное именно так звучит капкан, сомкнувшийся на горле волка… Но мысли его прервал свет, который вспыхнул в конце коридора и зазвучал оружейной дробью быстрых шагов — дулом к ним с Кей, быстро к ним с Кей, словом — к ним. с. Кей: — Эй, вы двое, что там за шум? Баджи бросил Кей быстрый взгляд. — Найдут, сука. — Нихуя. Они в темноте не видели наших лиц и фотороботы хуй сделают. И прежде, чем луч фонаря рассёк пространство из-за угла, Кей и Баджи метнулись быстрее мыслей и одновременно перемахнули в окно, выбив стекло, но не поцараповшись и вскочили, чтобы бежать… — Постой. — Блять, Баджи, что, что, блять, такое?! — зарычала шёпотом Кей. Баджи изчез, и возник обратно через секунду. У него что-то было в обоих руках. — Пистолеты? — обрадовалась Кей, и тут же испугалась, но Баджи довольным голосом протараторил: — Лучше. Морковка! — и Кей, едва не бросившаяся на него, со всех сил рванула его от окна в сторону, закрыла лицо от луча света и они, под крики и угрозы охранника (Баджи показалось, что он даже учуял порох и различил звук перезарадки) уже неслись со всех ног, человеческих и волчьих прочь, прочь, прочь. Улицы петляли, как змеи, они врезались с разбегу в стены домов, не различая их, шарахались от вспыхивающих светом окон и бежали, бежали, бежали… Пот срывался с щёк и лба, не успевая скатиться к горлу, а от Баджи песок с шорохом летел, и весь обсыпался, когда они нырнули в небольшой подвал дома Баджи и затаились там. С минуту они ждали, дыша в прижаты ко ртам собственные ладони, оглядываясь и вслушиваясь в каждый шорох и сдвиг штор в окнах просыпающихся домов, но слышали только шум в ушах от собственного дикого сердца и видели — вспышки, маленькие вспышки искорок, которые видели только они: от лихорадочного бега и резкой остановки, от громкой паники и тишины. Тишины. Сплошной, монолитной тишины. — Это ведь блять просто сленговое словечко для оружия, да? — процедила, не поворачиваясь к Баджи, Кей. Баджи покосился на неё. Глаза, красивые глаза её были страшны и пристальны. Ой как не хотелось бы ему её сейчас разозлить… И Баджи честно спросил: — Что? — «Морковка», блять. — А, не, это… просто морковка. Пауза. Кей медленно повернулась на него, и страшные, страшно красивые и страшно злые глаза ей упёрлись в Баджи, и он почувствовал себя как волк, который сбежал от охотников и их ружей и пуль, но не избежал эльфа, который упёр ему в груд стрелу натянутого лука и вот-вот готовился выстрелить. Да… Волк попал не в цирк, но сука в клоунскую ситуация, бля, — подумал Баджи. — А какого хуя, — шёпотом, который был страшнее крика начала Кей, щуря кошачии свои глаза, — ты блять стащил в ебать тебя полицейском участке марковку сука когда мы ебанный в рот должны были нахуй бежать ебать как быстро, сука, блять, позволь поинтересоваться. Голос её не дрогнул, и она произнесла это сплошной тирадой, но дыхание задержал Баджи. Хлопнул глазами, чувствуя, как глупо выглядит, и предложил: — Ну, я подумал, что они нас будут искать, бля. И мы должны будем отсидеться… — Тебе завтра на урок математики, — напомнила Кей, продолжая смотреть на него, но в глазах её заиграли костры улыбки, — И если ты не придёшь, то математичка найдёт тебя быстрее всех полицейских собак. Баджи немного помолчал, вспоминая, есть ли в их полицейском участке собаки и, придя к выводу, что вроде как нет, потому что вол собаку почует сразу, миролюбиво продолжил: — …И пока мы будем отсиживаться, нам же надо будет что-нибудь есть, да? — Да, и я сожру тебя. — А я предлагаю сделать суп, — перебил Кей Баджи. Она, кажется, не злилась, а улыбалась уже — но Баджи плохо видел в темноте черты её лица. — Во-о-о-от. И я предлагаю: сделать суп. Домой мы не пойдём, у меня мама спит, не хочу разбудить её… — Угу. А больше ты ничего не хочешь, да? Баджи проигнорировал подъёбистый тон Кей (злой волк не злой волк, когда влюблён, кажется…): — Я хочу, чтобы ты порезала морковку, пока я слажу за остальным. Ну, ты… Сможешь, да? Кей молча забрала у него одну из морковок, и, достав перочинный нож (которым она, похоже, и вскрыла замок в камере) быстрыми движениями порезала морковку — так быстро, что Баджи успел испугаться и воскликнул: — Но в форме звёздочки! — Ах так! — весело и зло воскликнула Кей. — Тогда тебе придётся успеть принести остальное за минуту. Минута пошла! — и Баджи, забыв о страхе встретить полицейских или собак (вдруг они есть?) стремглав покинул подвал. Вскоре они уже ели из одной кастрюли, потому что Баджи не догадался захватить тарелки, но ложек взял целых три, — ели самый вкусный в своей жизни суп. Все морковки были порезаны в виде звёздочек, и Баджи чувствовал, что, кажется, да. Одна звёздочка означает удачный день, а этот суп, и этот человек напротив, который превратил еду в целый блять космос, — это счастливая жизнь. Целая счастливая жизнь… Если не считать завтрашней математики. Но Баджи ел и старался не думать об этом. Всё хорошо, тепло и тихо, люди ещё не проснулись, а пропущенный звездопад он видит теперь в каждой ложке вкуснейшего супа — и в глазах Кей, сидящей напротив. Всё хорошо. И будет тоже — ещё не одну пустыню они подожгут, потому что вместе, потому что молоды, потому что ОНИ — БАДЖИ И КЕЙ, БЛЯ! АХУЕННЫЕ! А! СЛЫШАЛИ? ПОНЯЛИ? Ну ничего. ЕЩЁ УСЛЫШИТЕ, СУКИ! И Баджи счастливо рассмеялся. — Ты чего? — удивилась Кей. — Да так. Круто было. — Ага. Они помолчали. — До школы ещё три часа. Доедай и спать, ага? — сказала Кей, пристально взглянув на него. Баджи различил в темноте только её красивые глаза, и улыбнулся: — Ага. Больше ему нечего было сказать, потому что всё остальное было больше его самого, и такое не говорят вообще — такое чувствуют. Такое делают. Такое живут и хранят под сердцем. Всю последующую, полную трудностей и радостей волчью жизнь. Ауф.